Теоретический факультет (разговоры о музыке и вокруг неё) ⇐ Музыка

[Марфа]

Врачи и юристы, я смотрю, лучше других в пении разбираются.

[м. Фотина]

Марфа,

Думаю, они ближе других видят бренность бытия.

[Сумерки]

На Матронах уже вторую неделю заседают по поводу клиросного мастерства. Статьи в развлекательно-популяризаторском стиле. Над второй сейчас сижу, хихикаю

Заседание 121. О клиросе и клирошанах. В двух воплях. Вопль первый

Заседание 122. О клиросе и клирошанах. Вопль второй

[Марфа]

Сумерки, аж как интересно, но читать некогда пока.

[м. Фотина]

Сумерки, а у нас 6 стихирный и тропарный разные, Задача усложняется!
А вообще задорно написано

[Сумерки]

а у нас 6 стихирный и тропарный разные, Задача усложняется!

ага, тропарный редко, но встречается

[Максим75]

Сумерки,

[Марфа]

А у нас московская традиция! У нас одинаковый.

Добавлено спустя 22 минуты 40 секунд:
Re: Теоретический факультет (разговоры о музыке и вокруг неё)

Я надеюсь, вы уже начали немного представлять себе масштабы трагедии.

Ой, ну напугала всех, напугала..... Если никогда не пробовать, то и рубашку правильно погладить - тоже трагедия вселенского масштаба. Во всём своя премудрость, на то они и прфессионалы.


Re: Теоретический факультет (разговоры о музыке и вокруг неё)

Батюшка мягко намекнул, что его устраивают именно бесплатные службы.

Добавлено спустя 8 минут 40 секунд:
Re: Теоретический факультет (разговоры о музыке и вокруг неё)

А вообще задорно написано

Таки да. Тоже изрядно повеселилась.

Сумерки,

[Сумерки]

...началось всё накануне с одного комментария в соцсети, который звучал так: «Людмила, а не могли бы Вы изложить мне основы вокальной школы коротенько».

На момент получения данного комментария я находилась в магазине «Ашан», между рыбным и овощным отделом. В руке у меня был стыренный в овощном отделе пакетик, куда я с великим облегчением только что сложила выпадающие из рук материальные ценности (муж сказал, что будет ждать с тележкой между рыбным и овощным, но на свидание опаздывал).

Так вот, едва я избавилась от одной проблемы, как мне прилетела другая. Девушка не из нашей страны, и вопрос был совершенно очевидно задан не с целью пошутить. Ну, просто у нас считается, что основы высшей математики изложить коротенько в двух словах в виде комментария на стене нельзя, а основы вокальной школы — можно.

Абсурдность момента несколько выбила меня из колеи, поэтому я всё-таки ответила, не совсем в двух словах, но тем не менее.

Потому что излагать причины того, что ещё ни один человек не смог научиться петь по самоучителю, было бы ещё дольше. А игнорировать вопрос — невежливо.

Что я могла написать? В двух словах основы школы действительно сводятся к двум словам: «поёт мысль». Однако будь я на месте вопрошающего, я бы ничего не поняла. Поэтому я уточнила: «и поёт она не ртом, а лбом».

С моей точки зрения, это крайне мало проясняло ситуацию.

Однако человек ответил, что он всё понял. То, что он — вполне предсказуемо — не понял ничего, стало ясно из последующего вопроса: «А как петь лбом?»

Я прочла это. В «Ашане». Воскресным вечером. Между рыбным и овощным, прижатая к распродажной витрине толпами бодрых сограждан.

Всё, что я могла написать, пытаясь не выпустить из рук кулёк со шприцами, это «знаете, я 20 лет потратила на то, чтобы понять это на практике». Про те несколько веков, в течение которых поколения педагогов создавали комплекс приёмов обучения, которые помогли бы студентам понять это, тыкать в смартфон было долго и неудобно.

Вежливый оппонент опять написал, что он всё понял.

Вернулся муж с тележкой. Освобождённая от гнёта кулька, я подумала, что надо заходить с другой стороны. И посоветовала послушать некоторых наиболее ярких представителей эталонной итальянской школы. Нужно ли говорить, что ни одно из этих имён моему оппоненту — человеку, интересующемуся вокалом не по причине бескорыстной любви к музыке, — известно не было.

Также я написала, каких исполнителей необходимо навсегда исключить из своего плейлиста. Оппонент расстроился: эти фамилии знают не только музыканты, их знают, наверное, вообще все.

Подобный переход на личности я ужасно не люблю, но человеку надо было для дела, ей петь, да ещё первым сопрано, да ещё в хоре, а голос нестабилен, и, судя по всему, нормальный педагог ещё не обретён.

Вздрюченная после дежурного соревнования с кассиром — кто быстрее? она, которая пробивает, или я, которая распихиваю все по пакетам? — я, не приходя в сознание, решила, что моя земная миссия заключается в том, чтобы вотпрямщас, немедленно начать изливать свет вокальной истины на всех — чего уж мелочиться. Плюхнувшись в машину, я немедленно сообщила всем френдам о том, что со следующего дня намерена безвозмездно, то есть даром, начать тридцатидневный экспресс-курс по основам искусства слушания оперной музыки.

Как ни странно, предложение было встречено значительным количеством лайков. Впрочем, будь их меньше, мне бы всё равно пришлось исполнять обещание. Но с первыми трудностями я столкнулась уже в комментариях к анонсу. Меня попросили включить в аудиоматериал записи знаменитой NN, на что я, уже тяпнувшая коньяка после тяжёлых выходных, опрометчиво ответила (надо было вежливо промолчать, но вежливо молчать после «Ашана» и коньяка…), что в качестве иллюстраций буду приведены примеры только безукоризненных с точки зрения школы исполнителей.

Разумеется, холивар начался минут через пять, и в нём мне было высказано мнение, что людям вообще неважно, эталон там или нет, главное, чтоб за душу брало. А если за душу не берёт, то и эталоны эти ваши нам, как собаке пятая нога.

Что касается меня, то я ещё никогда не слышала, чтобы совершенное владение школой делало певца скучным. Несовершенное — сколько угодно. Но объяснять, чем совершенное отличается от несовершенного я собиралась в течение по крайней мере пары месяцев, с примерами и подробным разбором, поэтому просто попыталась лечь спать.

А на прощанье попыталась робко квакнуть, что не запрещаю никому ни слушать, ни любить ту же NN. То, что я сама не стану её слушать, — это проблема моей профдеформации. Я думаю, в жизни всякого сомелье бывают моменты, когда ему не до написания развёрнутой характеристики коллекционного французского вина, ему необходимо срочно надраться в стельку. Что-то подсказывает мне, что для этой цели он скорее выберет хорошую водку, чем слабоалкагольный напиток «Исповедь грешницы».

И если мне надо будет по какой-либо причине оглушить себя ударной дозой звуков, то я лучше Лепса послушаю. Правда, я не знаю, как он там сейчас, но лет 10 назад он был прекрасен в своей искренности, как мартовский кот, которого стащили с кошки за полтакта до кульминации, облили водой, а потом ещё и обозвали собакой.

Нет, я не издеваюсь. Подобные звуки и мне самой страшно нравилось издавать на кендо. Новенькие шарахались, не дожидаясь удара…

Поэтому извините. Лучше Лепс, чем вот это, которое просто не может абсолютно выразить себя в звуке вследствие неабсолютности навыков. А это значит, что и мне будет тяжело это слушать. По мне — так лучше никакой школы, чем школа без пятнадцати минут.

Но если вам комфортно, то и слушайте на здоровье.

Но, увы, мои извинения приняты не были. Нет, раз я не восхищаюсь, значит, я запрещаю. Нет, никаких эталонов в пении нет, поскольку это же пение, там не может быть эталонов. В конце концов, произошло то, чего я боялась больше всего: мне в комменты кинули ссылку на такое, по сравнению с чем не вполне идеальное пение бедной NN может считаться навеки недостижимым совершенством. Несмотря на пометку «по-моему, это гениально», я не выдержала и ответила честно: извините, но я профессионал.

Несмотря на мои декларации о том, что я не боюсь холиваров, я их на самом деле боюсь. Очень сильно. Не потому что это что-то такое смертельное. Просто я от них, как всякий нормальный человек, расстраиваюсь. Я знаю, у меня такой вид по жизни, словно мне море по колено и на всё наплевать. На самом деле, это не так. О своём комментарии я пожалела уже через минуту, как и в целом о своей затее с оперным ликбезом. Я так и не посмотрела, что мне ответили на моё чистосердечное признание, которое, несомненно, было воспринято как плевок в душу и попрание всего святого.

Всю ночь, вместо того чтобы спать, я думала, что ничему меня, дуру, моё увлечение Японией не научило. Надо было вежливо поблагодарить. Ну, подумаешь, соврала бы. Японцы вон врут единственно для того, чтобы не испортить приятную беседу.

Ну нишмагла я, нишмагла. В очередной раз. Кстати, вот главный ответ на вопрос, почему я не практикующая оперная солистка, а тихий незаметный вокальный педагог. Сижу, никого не трогаю, починяю сломанные тяжёлой вокальной жизнью примусы. А потому что стабильной оперной солистке мало иметь за спиной истинно правильную школу. Ещё ей надо иметь стальные нервы и лошадиное здоровье.

А я вот, после крайне вредной для людей с моим диагнозом полубессонной ночи, опять жадно смотрю в сторону феназепама, потому что мне всю дорогу снились нынешние многочисленные контртенора и мои отчаянные попытки внятно для неспециалистов объяснить, что с ними, собственно, не так. На заре мне подумалось, что искусство слушать оперу сродни искусству оценивать вина. Только первое, в отличие от второго, за искусство уже практически никем не признаётся.

Нет, ну правда же, авторитет профессиональных сомелье в нашем, мало похожем на аристократическое, обществе… не знаю, насколько высок, но он в принципе есть. То есть никто в здравом уме не отрицает, что существует определённая культура как виноделия, так и оценки продукта, и всё это не имеет отношения к жанру «главное, чтоб торкнуло». Ну как бы вино само по себе изначально для того, чтобы «веселить сердце человека», это понятно по умолчанию (не будете же вы удивляться, что автомобиль ездит), но, кроме того существуют профессиональные критерии оценки, термины, приёмы и так далее. Всё это является плодом многовекового опыта. И вряд ли кто будет это отрицать.

Вот и в пении то же самое. Это искусство, имеющее свои законы, которые, в свою очередь, настолько же определённы и конкретны, как любые законы в любой другой науке, например, в физике. Незнание этих законов не освобождает от ответственности, которая наступает у певцов в виде изнашивания и ранней потери голоса, невнятной дикции, сужения диапазона и бесконечных ЛОР-заболеваний, а у аудитории — постепенным, но весьма печальным снижением уровня художественного вкуса.

К чему ведёт снижение художественного вкуса слушателя? К новому витку деградации певцов. Вещи-то взаимосвязанные. И если ещё каких-то лет 40 назад на эстраде (фиг с ней, с оперой) пела Анна Герман, то сегодня там поёт сами знаете что.

В наш век безусловной святости ИМХО по любым вопросам, включая узкоспециальные, я, конечно, затеяла безнадёжное дело. Главные аргументы «а я так слышу» и «а мне это нравится» победоносно шествуют по обломкам веками создававшихся систем знаний.

Однако я всё же решила противостоять этому не только в бесконечных кухонных оплакиваниях гибели высокого искусства. Рискуя не единожды словить по физиономии, я всё-таки предпочту что-то делать. Потому что иначе нечестно: могла попробовать и не попробовала.

То, что в искусстве пения (как и в любом другом искусстве: в противном случае этот термин был бы не корректен) существует совершенно объективная и чёткая система оценки по техническим параметрам, почему-то многих страшно обижает. Утверждение специалистов, что нарушение технологии в пении не ведёт ни к чему прекрасному — как в высокоточном приборостроении — почему-то воспринимается как возмутительный бред. Мне это, знаете ли, печально. Не надеясь ни на что хорошее, я всё-таки не стану больше молчать. По крайней мере, стряхну паутину истории с некоторых великих имён.

http://www.matrony.ru/zasedanie-130-pel ... ku-slonyi/

[Максим75]

«Опере нужен массовый зритель»

Любовь Казарновская требует сказок для всех

Оперная певица Любовь Казарновская и команда мюзикла «Призрак Оперы» провели мастер-класс для студентов театральных вузов. О том, как стираются границы между жанрами и кто в опере главный, Казарновская рассказала «Ленте.ру».

«Лента.ру»: Что для вас, оперной певицы с классическим репертуаром, мюзикл?

Казарновская: Мюзикл — это идеальный жанр между оперой, балетом и драматическим спектаклем. Артисту музыкального театра нужны и вокальные, и хореографические, и драматические навыки. Драматические режиссеры приходят в оперу, в мюзикле работают артисты оперы и оперетты, — игнорировать эти процессы больше нельзя! Мои студенты, молодые оперные певцы, на мастер-классе попробовали себя в жанре мюзикла и поняли на практике, насколько это трудно. Сейчас в музыкальный театр приходят новые менеджеры, организаторы производства. Мы давно знакомы с с продюсером Дмитрием Богачевым, который поставил в России «Призрак Оперы», и часто обсуждаем современные тенденции музыкального театра. Он знает оперу изнутри и видит, как сделать ее привлекательной для широкого круга зрителей, не оскорбляя при этом почитателей этого элитарного искусства.

То есть приблизить ее к массовой культуре?

Да, мне кажется, за этим будущее оперы — в движении в сторону мюзикла. Нужно делать изысканно-красивую сказку для широкой публики. Если опера будет двигаться в направлении шоу, она получит нового зрителя.

Мюзикл как жанр по отношению к опере в подчиненном положении?

Я всегда говорю, что мюзикл — это внучка оперы. Но я бы не сказала, что сейчас в искусстве музыкального театра что-то находится в подчинении. Театр — это живой организм, он как река — тут маленький ручеек, тут большой, тут вдруг рукав неожиданно возникает. Наверное, во времена Беллини и Доницетти трудно было представить, как может измениться оперный театр. Вряд ли они могли вообразить, что, например, Норма может носиться по сцене или петь Casta Diva вниз головой. А сегодня оперный театр переживает именно такие моменты. Иногда я вижу совершенно неожиданные вещи, которые мне безумно нравятся, — например, «Риголетто» в зале казино. Неожиданный ход, но это здорово. А есть вещи, которые меня совершенно не греют, — как недавняя «Пиковая Дама» Льва Додина в Большом. Мне показалось, что это слишком радикальное прочтение и Пушкина, и Чайковского. Додин ссылается на Мейерхольда, говорит, что Мейерхольд хотел поломать все, но Мейерхольд все-таки оставил оперу как есть, он не менял сцены и сделал в драматургии Пушкина и Чайковского графически прочерченный шедевр. Додин пошел дальше.

Мейерхольд новаторски менял сценографию, но не касался драматургии, не трогал сюжета. А Лев Додин, говорят, сделал из развивающейся истории — эпизод?

Совершенно верно, у Додина Герман сразу сумасшедший. Он сделал такую клиповую историю «сцена в сумасшедшем доме». Если мы сразу помещаем сюжет в сумасшедший дом, пропадает развитие сценического действия. Его нет. Уходит напряжение. Для Пушкина было важно именно раскручивание этого клубка. А радикализм, предложенный Додиным, это «Пиковая Дама», которая не так стреляет.

Как вы относитесь к перелицовке сюжетов на новый лад, к осовремениванию классических вещей?

В принципе — хорошо. Я работала с радикальными режиссерами, такими как Джон Дью. В его «Симоне Боканегра» не было ничего на сцене, только зеркала-трансформеры. Я работала с Атомом Эгояном, который сделал в Торонто из «Саломеи» кино, и с Джули Теймор, очень радикальной дамой, которая поставила фильм «Фрида Кало» с Сальмой Хайек. Она ставила мою «Саломею» по эскизам Бердслея. Главным персонажем помимо Саломеи у нас была Луна. Они ставили меня в совершенно современные обстоятельства, где я существовала как артистка кино. И это было интересно и здорово. Но я встречалась и с режиссерами, которые говорили, что Мария в «Мазепе» — это самая большая свинья в спектакле. А как же, я спрашиваю, быть с линиями Чайковского и Пушкина? Режиссер говорит: кому нужна ваша русская классика? Это нудьга — все, что написано в этой опере, ее надо ставить так, чтобы зрителю было интересно. Надо делать так: вы должны быть в платье haute couture с вот такими плечами и при этом будете сидеть в луже со свиньями, которые специально тренировались в Амстердаме. Почему так? А потому, оказывается, что Мария — самое мерзкое начало, она все совершила, из-за нее Кочубей погибает, из-за нее мать сходит с ума, из-за нее гибнет Андрей, и она все бросает под ноги Мазепе. Она просто развратная тварь, как режиссер мне сообщил. И когда я сказала: «Я не могу, я носитель этой культуры и должна совесть иметь перед теми гениями, которые создали эти образы. Мария для меня — чистая, она жертва». Мне было сказано: «Вы должны вписаться в мою картинку». Я распрощалась с ним и уехала.

Но зачем они это делают? Безобразная история с новосибирским «Тангейзером» длится уже три месяца, а причина скандала — вивисекция классической постановки, причины которой сам режиссер не может толком объяснить.

Идея Христа и так в «Тангейзере» заложена, не нужно ее педалировать. Тангейзеру дан божественный голос — он ритор, и этой риторикой ведет людей за собой, как Христос. И совершенно не нужно было эту идею впрямую решать. Я посмотрела в интернете только маленькие кусочки спектакля. Конечно, по ним нельзя судить, это будет похоже на анекдот, — вроде как, знаете, Рабинович напел Паваротти... Но сама идея, мне кажется, масло масляное. И когда показано так грубо, что Тангейзер — Христос пришел в грот Венеры, неудивительно, что это многими воспринимается как вторжение во внутренний мир, попытка разрушения веры. Я не радикальная христианка, не буду бить себя в грудь и говорить «Я оскорблена!». Я не оскорблена, потому что театр очень многое может себе позволить. Но вот такой радикализм на грани мне кажется лишним, потому что опера и без того прекрасный жанр.

Кто главная фигура в опере — певец, режиссер, дирижер?

Хороший вопрос, но на него нет прямого ответа. Это синтетический жанр, в котором все компоненты — главные. Но все то, что написано композитором, либреттистом, вся композиция, режиссура, весь свет — все это в услужение певцу. Все-таки мы с ним сопереживаем и всю эту музыкальную мелодраму прочувствуем через певца-актера. Но главным его назвать нельзя, потому что если у вас ужасный дирижер в яме, он вам разрушит всю картину. Если режиссер вас поставил в жуткие обстоятельства и не смог выразить идею композитора и либреттиста, певец не сможет дать свои сто процентов. Но все-таки певец-актер — как лакмусовая бумага: в нем проявлено все чудо музыкального театра. И если он действительно настоящий артист, который обладает всеми возможностями артиста музыкального театра, — блестяще поет, владеет всей атрибутикой сценического движения, понимает, что такое поющее тело, — тогда вы раскрыв рот следите за ним, и вас пробивают слезы восторга. Вы проникаетесь искусством музыкального театра.

Пишут ли сейчас новые оперы?

Если и пишут, то я не знаю ни одной, чтобы я могла сказать — стопроцентная удача. Сегодня популярны все эти вокальные экзерсисы, когда певца ставят в достаточно неудобное положение. Как Станиславский говорил, искусство начинается там, где есть непрерывность, где есть линия. Что есть линия? Это мелодия. Мелодический строй может быть современным, но он должен петься. Оперный артист — поющий артист. Я считаю, что по большому счету Штраус, Шостакович и, наверное, Менотти писали очень современным языком, но шли в традиции музыкального театра. Они шли от мелодии, от того, что человеческие связки создают звуки, которые ложатся в ухо зрителю и не раздражают его.

А атональная музыка и тому подобный аванград — это эксперимент?

Это эксперимент, конечно. Я знаю, что есть артисты, которые от этого получают кайф. Замечательная была певица в Санкт-Петербурге Нелли Ли, сейчас она в Корее. Она получала удовольствие от авангардной музыки. У нее был не тот голос, который мог петь оперу, не тот голос, который ласкал вам слух в Шумане, Шуберте, Штраусе, Чайковском, но он позволял ей блистательно делать инновационный интонационный ряд авангарда. Она выступала на всех советских, потом российских фестивалях авангардной музыки. В Зальцбурге я встречалась с американкой Дон Апшоу, у которой тоже очень интересный голос, она эту музыку так лихо поет! Она дирижер-хоровик и композитор, поэтому ей легко представлять себя инструментом: тут флейта дунула, тут гобой, тут сыграла на скрипке — и так далее. Есть певцы, которые для этого созданы. Но если говорить об искусстве оперы, то, конечно, эти инновации вряд ли привлекут зрителя, а мы в нем очень нуждаемся.

Опера в разное время имела разный статус. Сегодня это элитарное или демократическое искусство?

Опера началась с площадей, потом перешла в салоны, потом появился довольно большой оркестр Верди — 65 человек, у Вагнера и Штрауса — уже 120, и опера потребовала больших залов. Вот Метрополитен-опера, например: как можно считать элитарным зал на 4000 мест? А Арена-ди-Верона — 25 тысяч мест? И то, и то — опера. Но если вы устраиваете такой полусалон а-ля Виардо, — то да, она элитарна. Собираются 200 человек и слушают бельканто в максимальной близости к артисту.

А если это «Кармен» на площади...

…то это демократическое искусство. На Арена-ди-Верона 20 тысяч человек как один орали после Хабанеры. То есть опера и такая, и сякая. И надо все вкусы зрителя удовлетворять. Если у режиссера небольшой зал, он может делать элитарное искусство, как хотел сделать Колобов в «Новой Опере»: собирать самых тонких почитателей искусства в зале на 700 человек. А можно ставить оперу на стадионах, и стадионы будут набиты битком, потому что привлекается совершенно демократическая публика — туристы, студенты. Опере очень нужен массовый зритель.

Беседовал Арсений Штейнер

[м. Фотина]

Умная тетка, но почему-то не люблю ее...

[Сумерки]

Итак, сегодня ночью меня осенило. Пронзило. Можно сказать, озарило.

Я решила создать оперный театр под названием «Старая опера». Цели, задачи, репертуар, бизнес-план — всё есть. Правда, на данный момент не предвидится пары свободных миллиардов, чтобы всё это устроить. Но ведь у кого-то эта пара свободных миллиардов есть! А идей нет! А у меня даже и без этой идеи уже много других, так что дарю.

Итак, представьте себе оперный театр, где главным действующим лицом является… нет, не угадали. Не коммерческий директор. И не главреж. И даже не главный дирижёр. Я же говорю, это совершенно новаторская идея. Практически сенсация.

Оперный театр, основой существования и целью его же является… дробь малого барабана… опера!

Нет, вы только это себе представьте! Как, вы всё ещё не упали со стула? Значит, плохо представили. Потому что если бы вы себе представили это хорошо, вы бы упали даже с места пилота в вашем личном вертолёте, и никакие ремни безопасности не предотвратили бы этого.

Ну, я понимаю, идею в целом вообразить слишком сложно: масштаб. Можно по кусочкам вообразить. Так понятнее будет.

Ну вот, допустим, зачем далеко ходить, «Иоланта» Чайковского. Захотели вы в вашем оперном театре нового поколения поставить оперу «Иоланта». Все газеты написали, что готовится нечто потрясающее. Всё держится в строжайшем секрете, и даже имя режиссёра-постановщика, представьте себе, никому ничего не говорит. Во какая конспирация.

И наконец — день премьеры. Ложи блещут, партер и кресла — всё кипит, в райке нетерпеливо плещут, и, взвившись, занавес шумит…

Итак, занавес поднимается… поднимается занавес…

Шок!

Первая сцена в замке происходит… в замке!

Не в кабаре, не на пляже, не на горнолыжном курорте!

В обычном средневековом замке в горах! Вот чего никто не ожидал!

Зрители изумлённо замирают. Некоторые даже отключают сотовые телефоны. Пресса сидит с распахнутыми ртами. Их можно понять: они пытаются вспомнить слова «средневековый замок».

Но ещё большее изумление вызывают действующие лица.

Главная героиня, слепая принцесса Иоланта, одета не в мини-бикини, не в норковый палантин и не в авангардное кимоно, каким его себе при помощи известных сильнодействующих стимуляторов творческого воображения представил знаменитый американский дизайнер. Нет. Обычное средневековое платье обычной средневековой принцессы. Она даже тёмные очки не надела. Хотя и слепая. Это просто бомба! Дробный перестук падающих на пол челюстей. У прессы от неожиданности подвисают цифровые фотоаппараты.

Её кормилица Марта одета в обычное платье обычной средневековой кормилицы. И даже её служанки одеты в обычные платья обычных средневековых служанок обычной средневековой французской принцессы. Хотя фасон публика и пресса, возможно, заметили не сразу. Сначала они кое-как осознали тот факт, что служанки в принципе одеты. То есть не голые. Причём все.

Нет, вы только представьте: оперный театр, а хористки не голые! Да ваша постановка уже вошла в новейшую историю!

Два обморока среди прессы. У ребят реально потеряны ориентиры, они просто не знают, как это можно описать, чтобы понятно было.

Пока зрители без профильного образования в ступоре созерцают декорации и костюмы, зрители — вернее, слушатели — с профильным образованием замечают и вовсе неладное.

Оперный дирижёр не пытается гнуть солистов под себя, а тактично сопровождает и поддерживает пение, попутно умудряясь выражать в дирижировании не себя, а Чайковского.

Профессионалы не знают, что и думать. Это шутка? Это стёб? Что это? Так же не бывает! Дирижёр за пультом для того и есть, чтобы его было и видно, и слышно, и чтобы никто не сомневался, что именно он тут главный. Вместе с главным бухгалтером. И кто из музыкантов оркестра не согласен служить высокой цели его самовыражения, может немедленно писать «по собственному желанию».

Солисты, кстати, поют. Это ещё одна фишечка, которую я безвозмездно дарю. Как известно, оперный солист не должен петь. Он должен бегать по сцене, стоять на голове, лазить по сценическим конструкциям…

Конечно, петь — это труднее. Но вы не оставили артистам выхода. По стенам средневекового замка в платье средневековой принцессы — акробатикой особенно не займёшься. Вот бедной Иоланте и приходится красиво петь. Хотя ей уже совсем не 18 и даже не 25. Оперный голос в наших широтах дозревает до нужной кондиции годам к 30, поэтому опера — искусство, полное условностей.

Да, кстати! Учтите: это ещё одно ноу-хау. Условность в искусстве это не когда Иоланта в стриженой норке, потому что жена главрежа любит стриженую норку, и главреж таким образом привнёс в постановку мысли о своей великой любви к жене. Условность — это когда все понимают, что в силу объективных причин балет… что, сложновато? Ладно, не балет. А, допустим, стриптиз. Высокое искусство стриптиза, да. Так вот, в стриптизе артистка хороша, пока молода. Попа, грудь, всё такое. А в опере там голос, а голос это с 30 до 50, потом начинается медленное угасание…

Ну, так я про что и говорю! Вы — новатор! Вы набрали в труппу не девах с формами, которые тут спели, а там не смогли, поэтому их пришлось раздеть, чтобы публика не заметила того, что не смогли, а настоящих оперных певиц. Типа со школой, всё такое… Ну, как ваш дирижёр, которого за пультом из-за Чайковского незаметно.

Да я же говорю! Никто так не делает! Вы первый!

Короче, народ в зале натурально офигел. Во-первых, все одетые, во-вторых, поют. В-третьих, на русском вроде бы языке поют, а все слова понятны, так что и краткое содержание пытаться читать не надо при свете гаджета. Даже хор понятно поёт… ну потому что в хоре тоже все петь умеют. Потому что на прослушивании вы их именно прослушивали, а не просматривали. Это балет и миманс вы просматривали — причём в зале, а не у себя на диване в кабинете по одной.

Ладно, я про это потом расскажу подробнее, а сейчас про спектакль.

Публика в оперный театр в наши дни просто так не пойдёт. Если ей там не предложат сильных ощущений испытать. Так вот, будьте уверены: на вашем спектакле никто попросту не успеет не то что соскучиться, а толком оклематься от одного потрясения, как ему на смену уже придёт другое.

Явление двух рыцарей Роберта и Водемона.

… Ох, мне прямо уже жаль тех людей, которые в зале. На всякий случай пусть около театра дежурит несколько нарядов скорой помощи.

Потому что, едва выйдя из ступора при виде одетой и поющей Иоланты, публика узрит двух рыцарей, которые появляются на сцене… тадамм!… пешком.

Не на горных лыжах выезжают. Хотя замок-то в горах, и это было бы вполне естественно. И не на горных велосипедах. И не в спортивной форме. А в обычной одежде знатных молодых людей той эпохи. И даже на боку у них не автомат Калашникова в ножнах болтается. Нет. Даже здесь вы были безжалостны.

Ну вот. Из зала уже кого-то понесли. Культурный шок.

А ещё режиссёр спектакля не стал простраивать дополнительную любовную линию. И герцог Бургундии поёт свою блестящую арию о любви к прекрасной Матильде, не глядя страстно в сторону графа Водемона. И граф Водемон не выражает затаённого страдания от ревности, аккомпанируя арии любимого… любимого друга размерными ударами лба о бутафорскую стену замка.

Он даже не танцует и вообще не привлекает к себе внимания — вот что самое удивительное! Настоящая режиссёрская находка! Ведь предполагается, что во время слушания арии одного героя и публике, и остальным героям не хватает движухи. Поэтому граф — теоретически — должен бегать вокруг, качаться на сценических конструкциях, отрабатывать приёмы сценического фехтования, на худой конец — сопровождать арию герцога смешным сурдопереводом.

Но он просто отошёл в сторонку и внимательно слушает. Из-за этого Роберту тоже приходится не скакать козлом и не танцевать гоу-гоу, а — невероятно! — петь. Просто петь. К счастью, он это умеет. Да, как оперный певец, он не владеет многим, чем должен владеть артист его профиля в наши дни: не садится на шпагат, не жонглирует канделябрами, не прыгает с парашютом. Бедняга умеет только хорошо петь, хорошо играть и красиво двигаться по сцене. Но не беда! Превратим баг в фичу, то-то все удивятся!

Пресса рвёт на себе волосы. Пресса не владеет необходимым лексическим арсеналом, поскольку в наши дни он утрачен за ненадобностью. Но не волнуйтесь, у меня этот арсенал в сохранности, отправляйте всех ко мне. О расценках договоримся.

Итак, публика в очередной раз поражена. Какая интрига! Все-то думали, что граф и герцог — просто любовники, а они — страшно вымолвить — друзья!..

Тут, конечно, надо осторожнее. Как-то помягче намекнуть на их настоящие отношения. Ну, пусть хотя бы один раз обнимутся, что ли… Там будет драматический момент, где можно: граф умоляет герцога признаться отцу Иоланты в нежелании жениться на принцессе.

Кстати, явление Иоланты перед рыцарями тоже нужно обыграть неординарно. Все-то будут ждать, что уж во второй-то раз она выйдет на сцену в своём истинном облике. Ну, в том, какой на самом деле имел в виду композитор, только противные цензоры не дали ему вписать это в партитуру. Ведь любому образованному режиссёру в наши дни известно, что в искусстве ничего простого не бывает. И что главное там — Фрейд и психология, а не музыка там какая-нибудь.

То есть вполне естественно, что принцесса появляется перед рыцарями не для того, чтобы невинно обрадоваться гостям. Я вас умоляю: в её возрасте и невинная… Смешно. Вот и у кормилицы её, Марты, муж имеется — неспроста же! Ружьё просто так на стену не вешают. Любому режиссёру ясно, что все персонажи на сцене находятся в любовной связи друг с другом. А также с ружьём, стеной и системой Станиславского.

Но мы их удивим. Всех. До предынфарктного состояния.

Принцесса Иоланта — да никто и представить себе такого не мог! — просто слепая невинная девушка, которая по-детски рада гостям. И вино она им вынесет не как официантка в закрытом клубе для сексуальных гурманов. Да, у нашего режиссёра слишком мало опыта в подобных делах. Как следствие — бедное воображение, что не прибавляет ему популярности среди коллег. За это мы его и взяли! Он наша «тёмная лошадка»! И эта лошадка «сделала» всех по полной программе! Смотрите, как народ безмолвствует! Про прессу и говорить нечего. Пресса уже дала зарок и поклялась на любимом айпаде, что, если доживёт до финала, навсегда бросит ругаться матом. Даже в печатных изданиях. И даже пойдёт на курсы по изучению русского языка.

Хотя финал суждено будет пережить не всем. Потому что, вопреки всяческому здравому смыслу, во время пения о торжестве света, осветители дадут на сцену полный свет. Хотя любому режиссёру ясно, что, когда поют про свет, в зале должно быть темно, как в погребе.

Ну как вам моя идея?

Вижу, проняло.

Что ж, дело за малым: парочка миллиардов. Поверьте, это самая маленькая из проблем, которую в наше время нужно решить, для того чтобы в наши дни в театр можно было спокойно привести детей.

Источник: http://www.matrony.ru/zasedanie-133-sta ... z3YEB89J6z

[Максим75]

Сумерки,

[olga.moiseeva]

Где найти книгу "Миньона, дочь Музыканта"?
В детстве читала рассказ С. Макаровой "Миньона, дочь Музыканта", хотелось бы еще раз прочесть. Но не могу найти в интернете, только на Ozon на продажу! Может есть у кого дома эта книга?

[м. Фотина]