Моё любимое время. Марфа ⇐ Книжный мир

[Агидель]

Марфа! Я буду ждать твои рассказы.

[Марфа]

2.
- Маааартааааа! Нааастяаааа! – несётся по округе.
Это мы с вами расширяем границы обитания маленькой Леночки, концентрическими кругами расходящегося от бабынадиной хаты. Но для этого надобно рассказать вам о Слободке. Место, где ночевало моё детство, было расположено на территории Слободки – это район старого Мариуполя, застроенный параллельными улицами с дворами-муравейниками внутри них. Район этот спускается по склону к морю, основан он был моряками, рыбаками и портовыми рабочими 182 года назад. Самым интересным с моей детской точки зрения в Слободке были дворы. Какие тысячи чудес они в себе таили! В каждом дворе было два или три дома-комплекса с основной хатой, летней кухней и пристройкой, тут были варианты. Пристройки были у многих – город был в советское время курортным и их сдавали приезжим отдыхающим, которых в летнее время было несть числа. Дворы соединялись задами с параллельной линией домов на соседней улице, часто это были узенькие ходы вдоль домов, заканчивающиеся калиточкой. Между дворами одной улицы при дружественных отношениях между соседями тоже были калитки. А теперь представьте, сколько возможностей открывали такие «соты» слободской детворе, которая не чахла за компьютерами, а познавала жизнь вокруг. Ах, какие там были казаки-разбойники! Настоящие. Особенно ценились в этой игре развалины. Однажды мы нашли прямо на задах нашей улицы такой дом. Моя азартная натура получила сполна – здоровенную щепку из моей ноги не смогли вытащить ни пинцетом для бровей приехавшей на отдых к бабе Наде родственницы, ни острыми ее коготками… А муж родственницы даже и не пытался, так заливисто я подвывала. Зато быстро и качественно ее вытащил хирург в травмпункте горбольницы. Маме мы, конечно, сказали о таком пустяке, но потом. Когда уже сняли швы. Мы с бабушкой понимали друг друга.
В нашем дворе жили три семьи – наша, пожилая еврейская пара и Альбина с мужем и детьми. Взрослые часто недооценивают детскую смышлёность. Я быстро вычислила, кто в нашем дворе в оппозиции. Пожилая еврейская пара принадлежала к местной элите – их дочь Марта была стюардессой на международных авиалиниях и жила в Риге. Надо ли вам еще что-то объяснять о статусе её родителей в глазах советских граждан? Это она привозила рижский бальзам бабушке. А вот Альбина…
Это была очень умная женщина, учитель математики, но очень своеобразная. В наш двор с молчаливого согласия остальных наших «дворян» ходили соседи с улицы - посмотреть на ее дом как на образец хаоса, грязи и беспорядка. Сама Альбина не комплексовала по этому поводу. Она жила так, как жила. Но, как я сейчас уже понимаю, хотела одного – чтобы соседи оставили её в покое. Со своим сыном Альбина занималась математикой в любое свободное время, в том числе и торгуя на местном рыночке уж чем и не помню. Гера закончил школу и поступил в Харьковский университет в 15 лет. Но, в силу того, что он, конечно, тоже был не без причуд, ему там пришлось трудно по доходившим слухам. Но это уже не моя история.
- Маааартааааа! Нааастяаааа! – трубит звучное контральто Албины над Слободкой.
Она стоит, подперев бока, над миской на пятачке возле своего дома и зовёт своих собаку и кошку есть. И так каждый день.
Эта женщина была не без чувства юмора – если вы внимательно читали мои рассказы, то знаете, кто такие Марта и Настя. )

[Марфа]

Двор наш был небольшим и узким. В бабушкиных с дедушкой владениях имелась зимняя хата, летний дом, не отапливаемый, там была просторная кухня и большая комната, и летняя кухня с «горИщем» - небольшой сарай с чердаком и печкой под крышей. С каждым из этих мест у меня связаны воспоминания.
Летом, в период заготовок, вся суета сосредотачивалась на летней кухне – в закрытом помещении в южную жару нестерпимо жарко и душно. Бабушка же заготавливала много, процесс длился с утра до вечера, и раскаленная печка была более актуальна на улице. Я однажды тоже поучаствовала в обеспечении семьи пропитанием на зиму: моя рука проходила в банку гораздо легче, чем бабушкина, поэтому мне было поручено мытьё банок изнутри. Ох, и скучное это дело – быть хозяйкой! – думала я, натирая стекло. Если бы мне тогда сказали, что я буду через несколько десятков лет точь-в-точь как баба Надя озабочена обеспечением заготовками населения нашей квартиры, я бы не поверила ни за что.
На бабушкиной территории росло одно единственное дерево – абрикосовое. Дерево было старым, абрикосы по созревании с него падали сочные, сладкие, делая большие липкие оранжевые плюхи на асфальте. Подбирать и есть с земли абрикосы строго запрещалось. А те, которые не падали, мне было не достать…
С абрикосовым деревом связана забавная история. В моё двенадцатое лето случился у меня роман со взрослым парнем, соседом с противоположной стороны нашей улицы. Ему было уже целых четырнадцать лет, его мама устроила его на летнюю подработку. У меня же были тогда ещё совсем простые потребности: я глотала книгу за книгой залпом, обожала вяленую таранку и про любовь знала лишь, что ею страдала в особо романтическом виде Ассоль, а Анна Каренина страдала ею в тяжёлой форме и так и не выздоровела. И вдруг случилось, что сосед, взрослый четырнадцатилетний трудящийся мужчина, предложил мне серьёзные отношения в виде «быть его девушкой». Что от меня требовалось, я не очень понимала в контексте классической литературы, но постаралась соответствовать новому титулу.
И вот однажды в прекрасный летний денёк, я, храня верность моему парню и поджидая его с работы, вдруг увидела, как прекрасно абрикосовое дерево. Как оно ветвисто и удобно. Какую тень создает его раскидистая крона и как много вкусных сочных плодов мне достанется, если я на него залезу. А если я ещё возьму с собой книжку, которую начала читать – то праздник будет полноценным. Книга, тень, одиночество, вкусные плоды…. И сверху будет хорошо видно, как пойдёт с работы по улице мой милый…
Громко повторяемое моё имя, доносящеея снизу, резко выдернуло меня со страниц увлекательного детектива. Молодой человек ходил по нашему двору и громко меня звал. Меня нигде не было. Я сидела на абрикосовом дереве и с ужасом думала, что же теперь делать. Я ведь в платье… Отозваться – значит, быть галантно снятой «женихом» с райских кущей, а я ведь в платье… Жениху ведь придётся задирать голову…. А у меня ещё и руки липкие, в абрикосовом соке – не испачкать бы его…. Несолидно же как-то, в моём-то статусе.
Пока я металась в поисках верного решения, время неумолимо работало против меня. Через пять минут было бы уже совсем нелепо отозваться сверху, надо было сразу. В общем, я так и промолчала. Обиженный, отмытый после рабочей смены, приодетый и надушенный одеколоном так, что я почувствовала это и на дереве, мой уже неделю как официальный «жених» ушёл. Ни я своей бабушке, боясь выглядеть смешно, ни тем более он своей маме, не смогли объяснить – где я была и почему так загубила заранее запланированное свидание. Как вы поняли, роман был окончен. Несолидность и ветреность невесты была обсуждена в соответствующих кругах, потребован и реализован мой импичмент. Я осталась наедине со своими книгами.
Остаток лета прошёл чудесно. Как хорошо было не нести бремя семейной жизни и снова заниматься любимым делом – чтением!
P.S. Абрикосы были волшебные. Я была права, реализовав детскую мечту поесть их вволю и забравшись на то дерево.

[Марфа]

4.
Егоровна, бабушка Надя – это мама моего отца. Дедушка по отцу ушёл довольно рано, перед смертью болел, был парализован. Но, конечно, у меня есть детские воспоминания, связанные с дедом Лёней. Вообще-то его звали Алексей, но… Да-да. Бабушке не нравилось имя Лёша, Алексей, поэтому он был дед Лёня. Крестница моя, дочь брата, Аврора, часто бывает у нас дома и я наблюдаю. Бабушка Надя, привет тебе там от внучек на небесах. Если правнучка твоя не захочет – не будешь ты зваться Алексеем, Иваном или как там ещё. А если осерчает – так и забудешь вообще, как звали.
Дед Лёня назвал меня Еленой. Море потому что. Греция. Рыба. Лодки. Он работал на рыболовецком предприятии. И однажды взял меня с собой на работу. Это было волшебно. Потрясающе. Сети, развешенные для починки, были твёрдыми от морской соли. Прожаренные на солнце, они пахли морем – йодом, рыбой и ещё чем-то, что бывает только в море. Мужеством моряков, наверное. Может, кому-то и не нравится, но я запомнила этот запах на всю жизнь. Дед Лёня дал мне челнок и показал, как надо чинить сеть. Как оно было на самом деле, конечно, сейчас я уже не знаю. Но тогда, я уже говорила, размеры мира вообще были огромны, поэтому и ячейки сети, и челнок казались мне огромными. Но я же не просто так, я родилась и выросла на море, потомственная морячка вообще-то, поэтому сеть была починена мигом. То, что дед Лёня и его соработники прятали улыбки как могли – не в счёт. За отличную работу я получила спелый арбуз. И наелась, конечно. У деда Лёни было много работы, я сидела тихонько и время шло своим чередом. А потом меня разморило на солнце. И я уснула на горе ожидающих починки сетей…. Ну и что, подумаешь, с кем не бывает. Всё равно потом сети развешивают для починки и просушки….
Помню деда Лёню, рассказывающего бабушке Наде про этот конфуз. С любовью, без едкости. Это вообще было качество, которое мне в нём нравилось. Он был молчаливый и не злой. Поэтому и арбуз тот запомнился мне как-то весело, без смущения. В конце концов, это и есть жизнь.

[Марфа]

5.
Человек – существо социальное. В сегодняшнем мире социальная составляющая человечества переместилась в интернет, в котором можно быть хоть бэтменом, хоть царицей Савской. В нашем детстве ты был тем, кем ты был – улица и детское общество быстро это выявляли.
Некоторая сельскость Слободки в виду частной застройки и расположения улиц, несомненно, откладывала отпечаток на образ жизни детворы. Надо сказать, что я была «не местная» - меня привозили к бабушке родители с другого конца города. Мои друзья же проживали там постоянно и имели домашние обязанности, которых в своём доме всегда много. Летом у всех были задания на день по-хозяйству, многие до прихода родителей с работы не могли выходить гулять на улицу. Я же была свободна – бабушка не очень любила «помощь» по домашним делам (я, кстати, унаследовала эту черту – все мои домашние знают, что, когда я готовлю, с кухни лучше уйти) и до 5-6 часов вечера маялась. Отлично помню, как мы мыли с подружкой Иркой посуду в тазу с порошком Лотос. Мытье посуды было процессом не быстрым: нужно было набрать воды из колонки, согреть, помыть посуду с порошком, согреть ещё воды, сполоснуть посуду, вытереть ее….
Потом надо было подмести двор, вымыть полы в доме… Но чего не сделаешь ради того, чтобы подружку отпустили вечером гулять! Зато вечером, когда собиралась вся дружная компания, начиналось веселье! Я не знаю, как назывались эти игры в других регионах Советского Союза, но мы называли их казаки-разбойники, штандер, вышибалы, колечко, узнай чья вещь, море волнуется раз, квадрат, испорченный телефон… С девчонками мы прыгали в резиночки и все вместе и с мальчишками тоже - через мяч в «козла». Правда, с козлом на Слободке было сложно – обычно мяч подкидывали высоко к стене многоэтажки. Но так, потихоньку, невысоко, конечно, кидали об забор, пока не выходили взрослые и не давали нагоняй. Но иногда игры надоедали. И в силу вступал интеллект. Играли в города. И вот однажды надоело нам всё. Захотелось чего-то экстра. И тут кто-то припомнил, что есть такое испытание на вшивость – гадание в тёмной комнате. Слабых нервами и жилами попросили сразу удалиться. Осталось человек пять, самых храбрых индейцев. Мы раздобыли два зеркальца, парафиновую свечу и после тщательных поисков остановили выбор на Альбинкином сарае (не той Альбины, с которой вы уже знакомы, это была девочка с другой стороны улицы)- он был в укромном месте двора и внутри было очень темно даже днём. Поставили большую табуретку в центре, зажгли свечу, прислонили зеркала, двое первых храбрецов сели и стали вглядываться в галерею огоньков. В идеале, мы ожидали увидеть своих суженых. Первые храбрецы не увидели ничего путного. Сели вторые. В дверях мы поставили следить, чтобы нас не застукали взрослые, младшего брата кого-то из нашей компании, увязался с нами. Долго ли коротко ли, всем стало скучно. Ничего не происходило. Мы уже решили закончить сеанс и некоторые направились к выходу, как вдруг крик «Там кто-то есть! Я его видел!» пронзил нас навылет. Количество желающих выйти резко увеличилось до 100%, но, о Боже! Что это?! Дверь была заперта! Смятение, ужас, мы панически толкаемся в дверь… За нашими спинами вот-вот выпрыгнет из зеркала суженый… Но нам его было уже не надо, мы ошалело толкали ногами, руками и плечами дверь. Пока в конце концов она со свистом не открылась и мы не вывалились кучей прямо под ноги альбинкиной бабушке. У которой было странное выражение лица. Обнаружив отсутствие во дворе в зоне видимости пятерых детей в самом любознательном возрасте, она затеяла обход. Происходящее с дверью сарая её заинтересовало. За следующие пять минут нас ознакомили с кодексом поведения детей на прилегающей территории, с правилами противопожарной безопасности, с нашими правами и обязанностями в этом дворе на всю оставшуюся жизнь. Потом нас выгнали, а Альбинку наказали.
Как доложили потом представители следственного комитета по итогам расследования, чей-то младший брат стоял-стоял возле дверей, ему стало скушно, он стал играть дверной щеколдой, потом прикорнул в уголке, оставив щеколду в положении «закрыто». Кто же мог предположить, что суженый всё же появится?..
Где-то вы сейчас, мои друзья-компания по играм на улице Донецкой? Если вы когда-нибудь это прочтёте, знайте – я вас помню. Не всех поимённо, но это и не суть. Суть в том, что у нас была замечательная компания, ведь верно?

[Марфа]

6.
Редкая птица с нашего конца улицы долетала до ее середины. Улицы на Слободке были длинные. Мне же для моего детского счастья хватало и 5-7 дворов по обе стороны нашей улицы – в то время Слободка была полна жизни, в каждом дворе жило по двое-трое ребятишек. Когда я, уже будучи семейной взрослой женщиной, приезжала туда, она произвела на меня угнетающее впечатление. Старые дома, многие заброшенные. Жители весьма маргинального вида. Разруха. Старое поколение, которое поддерживало жизнь там, почти ушло. Молодёжь, кто поактивнее и целеустремлённее, видимо, разъехалась в более комфортабельные для жизни места. В общем, зрелище для меня было весьма печальным.
А тогда, в детстве, в палисадниках во дворах росли цветы и хаты у хороших хозяев ежегодно белились, а фундамент промазывался гудроном от сырости – рядом было море. Правило это бабушкой соблюдалось неукоснительно и каждый год хата становилась как новая.
Во время наших игр мы обходились территориями вокруг своих дворов. Когда мы заезжали на велосипеде или забегали подальше вглубь улицы, то у меня было чувство, что наша планета заканчивалась и началась другая. Всё было чужое – дворы, цветы и даже дорога. Как будто попадал в другую деревню. Конечно же, жизнь за нашим МКАДом была, но она была какая-то абстрактная, не имеющая ко мне отношения. Было ещё таинственное слово «Котовского», которое звучало часто. Оно, это «Котовского», оказалось тоже улицей, совершенно чужой и непонятной. Сейчас Котовского называется улица Первая Слободка.
А ещё однажды мы с бабушкой оказались на другой стороне улицы Донецкая, напротив через автодорогу к ж/д вокзалу. Скорее всего, там жили хорошие знакомые бабушки, и она взяла меня с собой им показать. А есть у меня с детства такая черта характера – если меня принуждали к чему-то (показать, какая я веселая, умная, сообразительная, музыкальная, общительная, поиграть на фортепиано…), я тут же начинала упрямиться и ни за что не показывала. Бабушке с этим пришлось столкнуться еще в раннем моём детстве. С ее рассказов моей маме, однажды она везла меня в ясли-сад в троллейбусе. Я вообще-то была милашка и вполне жизнерадостная девочка. И очень я понравилась одной женщине, сидящей рядом с нами. «Ой, какая девочка! Какая хорошенькая и розовенькая! Ну скажи, как же такую девочку зовут?» – сказала та неосторожная женщина. Я же, вместо радостных улыбок и бодрого ответа «Я Леночка» стала в эту добрую женщину плевать. Как рассказывала бабушка, неожиданный такой поворот очень вывел из себя даму и она со всем южным темпераментом стала высказывать бабушке всё, что думала о моём воспитании и таких людях, как бабушка, вообще. Я же продолжала плеваться. Бабушке пришлось применить все познания в дипломатии и сойти на ближайшей остановке. Как только мы вышли, я снова стала милейшим ребёнком, как ничего и не было. Черта эта моя никуда не делась, но, став старше, я, конечно, в добрых людей уже не плевала. Но если у меня не было настроения плясать под дудку взрослых и делать, что они от меня хотели – упрямилась и не делала. Вот и тогда, в гостях, что-то попросили меня сделать, не помню что. Я вообще-то веселая характером. Но там, в чужой обстановке, перед незнакомыми людьми, «давать концерт на заказ» не захотела. И не дала, «подставив» бабушку. Видимо, именно для этого мы туда ходили. Меня оставили в покое, взрослые пообщались и скоро мы ушли. Больше меня никогда туда не водили.
Конечно, со временем мне становилось интересным, что за пределами нашей улицы. Однажды очень захотелось увидеть школу №37, в которой учились мои отец и дядя, все мои друзья со Слободки. Дорогу я туда не знала и уговорила подружку Ирку отвести меня к школе. Не очень-то ей хотелось в каникулы туда идти, но я умела уговаривать. Поскольку было лето, внутрь, конечно, мы не попали. Снаружи это было прямоугольное здание в несколько этажей. Здание старой постройки, оно отличалось от большой типовой школы №18, в которой училась я. Вот, собственно, и все впечатления. А что было действительно волшебным в том походе к школе – это шелковица, которой было много на той (или соседней, не помню) улице. Белая и чёрная, много. Мы наелись и перепачкались вволю. Особая прелесть южных городов, чего мне так не хватало везде, где довелось потом жить – это плодовые деревья, растущие прямо на улице. Шелковица, грецкий орех, жердели, черешни – все это было в доступности у детворы, все это мы ели прямо на улице, не отрываясь от игр и беготни. На ждановских улицах летом всегда было что сорвать с ветки и съесть. Вот и тогда мы наелись шелковицы. С того дня я очень люблю эту ягоду. И никогда ее не ела больше с того времени, как уехала из Жданова.
В той же стороне, как идти к школе, начиналась лестница вверх по склону, которая вела в Город. В другой стороне, внизу, у моря, был железнодорожный вокзал. Но о нём и той стороне в следующий раз. Вокзал – это был для детей как райцентр для сельских жителей, большой и сверкающий мир. И он заслуживает отдельного рассказа.

[Олександр]

Лена! Ты супер писатель, даже круче Абгарян и Севелы вместе взятых!!! Жду продолжения

[Dream]

Своё детство вспомнила. Очень много похожего.

[Марфа]

Жду продолжения

Ты знаешь, прямо толпятся в голове рассказы, хочется сесть и писать, писать.... А жизнь своего требует, всё суета какая-то. Плюс праздники... отдельная песТня. Ну выкрою время обязательно скоро. Самой хочется, пока пирожки горячие.

[Марфа]

7.
Железнодорожный вокзал – это было волшебное, притягательное место для детей. Не знаю как других, меня влекло туда по нескольким причинам. Во-первых – это сами поезда. Читать названия поездов было волнующим, щекочущим под ложечкой занятием. Уже тогда во мне гнездились задатки путешественницы. Я могла часами проводить время на вокзале (эх, вот только не разрешалось!) и встречать поезда. Харьков, Воронеж, Днепропетровск, Киев, Москва, Ленинград…. Да что там!... Даже электрички до Горловки, Ясиноватой – это уже был новый, неизведанный мир. Тогда я ещё не летала самолётами ТУ-134, ТУ-154 и Ил-86 через всю страну и поезда, приходившие из других миров, - манили и будоражили. Особенно интриговали, конечно, поезда из РСФСР, уж не говоря о Москве и Ленинграде. Как там? Такие же ли там люди, как мы или всё-таки нет? Побывавшие там у родственников дети важно роняли с высоты опыта – почти как мы, но там не так, как у нас. А что не так – иди, допытывайся. Потом, много позже, я побывала и в Воронеже, и в Киеве, и в Москве, и в Ленинграде. И во многих других городах. И на многие ответы получила вопросы. Но удивительное дело – до сих пор, когда вижу поезд дальнего следования из тех мест, где ещё не была, в голове вспыхивает вопрос – Интересно, а как там?
Встречать летом поезда из столиц было удивительно – оттуда выходили молочно-белые люди, быстро прыгали кто к родственникам в машины, кто в такси и уезжали. Никакой вальяжности и толка, смысла, расстановки. Ни семок полузгать на перроне, ни поговорить… В общем, на вид такие же как мы, две руки, две ноги, но очень другие. Это сейчас я понимаю, что измученные полуторасуточной поездкой в советском плацкарте ленинградцы мечтали только об одном – сполоснуться под водой и бегом обгорать до ожогов на пляж. Обгорали, кстати, столичные жители мастерски уже к вечеру первого дня, но об этом потом.
Само здание железнодорожного вокзала было тоже не простым. Оно олицетворяло величие и мощь. Оно было двухэтажным. На втором этаже было не очень что интересное – переговорный пункт и почта. Но всё же, для разнообразия, можно было сбегать и туда. Однажды бабушка меня послала туда то ли получить, то ли отправить телеграмму. Не помню. Но я ощутила себя причастной к миру взрослых.
Помимо поездов, было на вокзале и ещё нечто, что заставляло замирать наши сердца. Киоски. Современным детям это смешно и непонятно. В их жизни всё иначе, они избалованы. Для нас же было заветным желанием получить вдруг 20-25 копеек и сбегать на вокзал. Во-первых, киоски с мороженым. Пломбир – 20 копеек. Щербет – 15. Щербет я не любила. И до сих пор не люблю. А вот пломбир – что это было за наслаждение! На оставшиеся 3-5 копеек выпивалась газировка в автомате. Да-да. Помните? 1 копейка – просто газировка, 3 копейки – с сиропом. День, в котором присутствовал пломбир и газировка с сиропом, был прожит не зря.
Рядом с киосками «Союзпечать» разбегались глаза и мысли. Сколько там было всего! (Сейчас, конечно, ассортимент вызывает улыбку, но тогда, тогда!...) Значки, блокноты, марки, заколки (женская половина может помнить «невидимку» с клубничкой или вишенками), ручки….. Всё это было жизненно необходимо советскому ребёнку, но почему-то взрослые никогда это не покупали. Нет, когда надо было им, взрослым, покупали. Но по просьбам детей – в исключительных случаях. И знаете, никто не умер. А о том, чтобы закатить истерику, и речи не было.
Словом, на вокзале можно было повести много времени. Но, как правило, одних нас отпускали только в продуктовый магазин за хлебом, который был рядом с вокзалом и долго находиться мы там не могли. Но вот если что-то надо было взрослым на вокзале, тут уж наступал наш звездный час.
С продуктовым магазином связано воспоминание о булочке за 3 копейки. Ничего вкуснее я не ела. И, что удивительно, поедание одной-двух булочек по дороге из магазина совершенно не влияло на аппетит. Сейчас, когда в интернете попадаются фотографии мальчишек, обгрызающих буханку с подписью «А вы так делали?» всегда вспоминаются булочки за 3 копейки. Делали. Съедали. И помним до сих пор вкус тех булочек. По-моему, с тех пор люди разучились печь хлеб. Или мне так кажется?...
За железнодорожным вокзалом начиналось море. Море – это даже не отдельный рассказ, это повесть.

Моё любимое время. Марфа - 08fbf224d262b2493a3d22c9c6d70712_i-457.jpg (40.88 КБ) 7087 просмотров

Моё любимое время. Марфа - 7598207_353a2e2283a403c860f0dd38d6f0cd69_800.jpg (15.89 КБ) 7087 просмотров

[Олександр]

Лена! Бальзам...

[Агидель]

Марфа! Я тоже после вахты всё-всё прочту!

[Марфа]

8.
Море… Тут я не знаю даже, с чего начать. Рассказать надо многое.
Начну, пожалуй, с того, что такое море для жителя приморского города. Во-первых и сразу – оно ни в коем случае не «курортный роман», если можно так выразиться. Отношение коренного жителя приморского города к морю совершенно иное, чем у человека, выросшего от него вдали и приезжающего иногда на неделю-другую позагорать и искупаться. Море для приморского города – его душа и сердце, его жизнь, свидетель событий в жизни каждого его жителя и хранитель тайн своих подопечных горожан; оно как еврейская мама в курсе всех порывов души своих детей и никогда не оставит их голодными. Оно – сваха и свидетель многих свадеб и разлук; оно – воздух, которым дышат горожане. Больше чем уверена, что ни один человек, выросший в приморском городе, где бы он потом ни жил, никогда не забудет моря и при первом удобном случае будет к нему стремиться. Об этом очень точно сказал Айвазовский: «Это чувство или привычка, моя вторая натура. Зиму я охотно провожу в Петербурге, но чуть повеет весной, на меня нападает тоска по родине — меня тянет в Крым, к Черному морю». И это абсолютная правда. Тянет. Сколько бы лет ни прожил вдали.
Я понимаю, чувствую и люблю любое море. Но есть нюансы. С Балтийским у нас паритет. Мы друг друга уважаем, при случае всегда друг друга поймём. Черное – уважаю, конечно, за характер, за внезапное вдруг клином ледяное течение. Но мое море, с которым у нас взаимопонимание на уровне рефлексов - Азовское. Теплое и мелкое. С мягким не гневливым характером, «детское» море.С ним мы поладили сразу, с первого взгляда. И до сих пор имеем разделённую любовь. О, вы, крутильщики курортных романов с морями по всему миру! Остерегайтесь при мне рассуждать про глубину Азовского моря и отсутствие в нем великолепных коралловых рифов! Древние греки Азовским морем не гнушались, а они в этом деле понимали. Настолько, что в Жданове, а теперь Мариуполе была и есть большая греческая диаспора. Да и скажу вам по секрету, чтобы понять, что такое море не с точки зрения купальщика-загоральщика на берегу, а с точки зрения стихии, вполне хватит и глубины Азовского моря. Достаточно попасть в начинающийся шторм на рыбачьей лодке. Уверяю вас, что даже летом, в этой «мелкой луже», вам может стать страшно и холодно. Ну или попрыгайте по волнам в приличный ветер без волнореза где-нибудь на Арабатской стрелке или Должанской косе. Вот, кстати, несмотря на все морские опасности, и на то, что я очень хорошо плаваю и не боюсь большой воды, гораздо больше меня напрягают реки. Первым испугом была река Обь. Город Нижневартовск, куда меня дважды забрасывала пожить судьба, стоит на излучине Оби. Сразу возле берега пришвартованы огромные баржи. Мне было лет 5 и мне разрешили искупаться, но удовольствия никакого не случилось – через пару шагов начиналась огромная глубина. Черная страшная вода. Почему-то глубина морская даже в непогоду меня так не пугает. Больше я в Оби не купалась никогда. Второй раз меня заставила напрячься Ока. Невидимое с берега глазом течение оказалось такой силы, что способно тащить взрослого крепкого сопротивляющегося мужчину. Я тоже испробовала течение на себе – заплыла по незнанию в клин. И это какое-то жуткое чувство – абсолютной беспомощности - тебя просто тащит течением с большой скоростью. В общем, реки для меня – совершенно иная стихия. И не знаю, как другие, я, обосновавшись в итоге жить на русской равнине, не испытываю такой радости от купания в ее реках и озерах, как от моря.
Когда ты являешься жителем такого города, как Жданов, конечно, ты не думаешь о море каждую минуту. Как и любой человек в любом другом городе ты живешь своей жизнью, зарабатываешь деньги или учишься. Зимой о море вспоминаешь только тогда, когда начинает дуть пронизывающий ветер и температура минус два градуса начинает ощущаться как минус десять на материке. Это если твоя профессия или вид спорта не связан с морем. Если же ты морской волк – то море не отпустит тебя и зимой. Профессия моих родителей не была связана с морем, и, к сожалению, я не занималась ни одним морским видом спорта. Что очень и очень жаль. В детстве я об этом не задумывалась, впечатлений хватало. Но вот повзрослев, поняла, что очень нравится парусный спорт. Могу часами смотреть на любые виды хождения под парусом – на досках, на яхтах… Но если выбирать – конечно же, яхта. Мне кажется, у меня бы хорошо получалось. Но… Я ходила в музыкальную школу учиться играть на виолончели. Кстати, об этом я тоже напишу обязательно – о Жданове и музыке. Но сейчас о море.
Итак, зимой для большинства жителей города море давало знать о себе пронизывающим ветром. Но вот летом, летом… Начиная с мая вместе с морем окончательно просыпался и город. Надо сказать, что купальный сезон мы открывали довольно поздно – около середины июня. Местные жители не любят холодного моря, поэтому предпочитают ждать, пока оно прогреется. Но подготовка к сезону активно начиналась уже в мае. На Мир, Труд, Май многие выезжали на море на пикники…
Для каждого возраста летнее море предоставляло свои возможности. Но об этом и многом другом в следующий раз.

[Марфа]

9.
В моей детской жизни у меня было два моря. Да, именно так – два моря. Сознание ребенка дискретно, и два удаленных друг от друга района города с выходами к морю, очень отличающимися друг от друга, – это были два разных мира. Первым морем в моей жизни стало море Слободки. Там познакомились мои родители, там я проводила солнечные дни в животе у моей мамы. Я росла до девяти месяцев в атмосфере счастья, солнца, моря, яхт, южных фруктов и килограммов помидоров, которые ела мама и от которых сразу после моего рождения у меня возник жуткий диатез. Но я этого не помню, только практически не ем помидоры до сих пор. А вот солнце, море, яхты, любовь и счастье на мой характер повлияло определяющим образом – без ложной скромности он у меня замечательный. Ну, по крайней мере, я им довольна.
Попасть на море со Слободки можно было двумя путями – через мост на ж/д вокзале и, сделав большой крюк, пройдя довольно долго по улице до пересечения, повернуть под прямым углом и идти прямо до моря. Чаще всего ходили первым путем – через мост, поэтому я его запомнила в деталях. Иногда он мне даже снится. Спустившемуся с моста предстоял выбор – идти ближе, налево, но в более грязное место, расположенное за вокзалом (сюда по лености часто ходили местные, особенно молодежь), или направо и идти еще довольно долго до более чистого пляжа – это был однозначный выбор отдыхающих.
В опекаемом возрасте практически всегда мы ходили на море с бабой Надей. Шли направо, но не далеко. Ооо, поход на море со ждановской бабушкой – это вы должны знать! Однажды мы пошли со знакомой семьёй уже здесь, в Подмосковье, на берег Клязьмы. Я взяла детям перекусить – по моим меркам, совершенно мало. Булочки, компот и яблоки. Буквально по одному наименованию в каждые руки. Для меня было откровением, когда дети друзей отказались есть на речке – им не разрешали родители. В моем детстве было все иначе. Когда мы шли на море, бабушка обязательно брала с собой вкусную отварную картошечку с маслом и укропчиком в баночке, жареную рыбу (бабушкина жареная рыба – это тема отдельного рассказа) или сосиски, булочки за три копейки, сезонные фрукты – клубника, черешня, абрикосы, дыня, арбуз и компот тоже в банке, потому что тогда не было пластиковых бутылок как сейчас. Потому что смысл похода на море – оздоровить дитё. А голодное и замерзшее от купания дитё по определению не может оздоровиться. Поэтому дети у ждановских бабушек вкусно кушали на бережку, пили компоты, загорали, купались и оздоравливались. Вот таким и остался правильный отдых на берегу моря, да и любого другого водоема, в моем понимании. Но зато были табу любые покупки всего, что носили по пляжу – сахарных петушков, семечек, креветок, бычков, мороженого… Это отличало местных от приезжих – они покупали.
Было еще одно интереснейшее место на «слободском» море – лодочная станция. Официально она называлась «Водная станция ДОСААФ». В моем детском сознании это было таинственное, загадочное, волшебное место. Ну, хотя бы потому, что туда часто ходили отец с моим дядей и куда не брали меня. Это потом, повзрослев, я уже поняла, что это был клуб советских джентльменов спортивного телосложения. Там джентльмены проводили время по интересам - участвовали в парусных регатах, курили сигары, пили виски, обсуждали новости. Женатые джентльмены, как и было заведено в клубах, отдыхали от семьи, неженатые наслаждались тем, что они не женаты. В общем, на лодочной занимались спортом. Бывали ли там женщины и занимались ли они спортом – я не знаю, в один единственный запомнившийся мне раз, когда меня взяли на лодочную, девушек с веслами я там не заметила. Но зато было много загорелых веселых мужчин, что мне очень понравилось. Меня поставили на доску, с которой я тут же свалилась в воду. На этом мое обучение управлению доской закончилось, к сожалению. А вот плавать меня научили. И до сих пор нет для меня лучшего наслаждения, чем сделать дорожку бассейна кролем и обратно – брассом. И так пока не устанешь. На другом конце пляжа, если идти не через мост, а до конца улицы и направо, до моря, чаще всего отдыхали местные и те приезжие, которые селились в том районе слободки. Туда часто заезжали на машинах и там я впервые услышала именно из динамиков машины песни Высоцкого. Почему-то тогда это было атрибутом почти криминальной жизни. Не знаю, было ли так в действительности, но этот конец пляжа в моем представлении был менее статусным, бывала я там всего пару раз, когда меня брали с собой на море соседские отдыхающие. Помню, что там было как-то менее комфортно и более грязно. Конечно, основная интересная жизнь бурлила на «правом» пляже, который был очень длинным, был разделен на секторы волнорезами и оснащен раздевалками, питьевыми фонтанчиками и навесами.
Про мое второе море – в следующий раз.

[Агидель]

Марфа! Мы сейчас купаемся в теме бактерий. Так вот, несмотря на то, что Азовское море с низкой прозрачностью, в воде очень много полезных бактерий.