Книжный мирДля душевной пользы (только для чтения)

Обмен впечатлениями о прочитанных книгах, анонсы новинок

Модератор: Dream

Аватара пользователя
Акварель
Тихая гавань
Всего сообщений: 3737
Зарегистрирован: 24.07.2012
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 1
Ко мне обращаться: на "ты"
Откуда: из детства
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Акварель »

Dream: Протоиерей Владимир Вигилянский
Это не Олеси Николаевой муж? :oops:
Людмил@(тем,кто подзабыл или не знает.)
***Горами ли, дебрями ли ведет меня невидимая рука Провидения, только бы привела меня в мое горнее отечество. Свт. Филарет, митрополит Московский.

Реклама
Аватара пользователя
Dream
Всего сообщений: 31884
Зарегистрирован: 26.04.2010
Вероисповедание: православное
Образование: начальное
Ко мне обращаться: на "вы"
Откуда: клиника под открытым небом
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Dream »

Акварель, ихний. :-D
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.

Аватара пользователя
Dream
Всего сообщений: 31884
Зарегистрирован: 26.04.2010
Вероисповедание: православное
Образование: начальное
Ко мне обращаться: на "вы"
Откуда: клиника под открытым небом
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Dream »

Река жизни
Священник Димитрий Шишкин
В передней двери автобуса появляется старенькая старушка… Встречается где-то у наших классиков такая замечательная тавтология: «старенькая старушка» или «старенький старичок». То есть понятно сразу, что не о какой-нибудь даме пожилой идет речь, а именно о старушке, скорее всего даже самой простой, деревенской. Вот так и здесь. Я сижу в обычном сельском автобусе, недалеко от входа, и вижу, как в переднюю дверь буквально взбирается маленькими шажками, вскарабкивается по ступенечкам с трудом вот такая «старенькая старушка». Я увидел, что она перед собой вталкивает еще какой-то пакет с отрубями, и приподнялся, чтобы ей помочь, но она и пакет уже продвинула на площадку, и сама уже почти совсем влезла.

Была это на вид самая обыкновенная сельская бабушка, очень уже преклонных годов, согбенная, маленькая и сухонькая. Села она на сидение прямо передо мной и очень скоро без всяких околичностей и приготовлений, полуобернувшись, заговорила со мной как со старым знакомым:

– Вот, курочек двух отвезла на базар, сдала. Четыреста рубликов за них дали. И хорошо… Корму взяла для других-то курочек. Так и живем. Слава Богу… Их-то ведь зашибать надо, а мне жалко, вот и вожу живых. Хорошо-то еще принимают.

Говорила она это совсем просто, и видно было, что вовсе не мучается какой-то нравственной дилеммой, мол, вот как же так: сама не хочешь забивать, а другим отдаешь… или что-нибудь вроде того – рассуждения, особенно свойственные некоторым представителям городской «интеллигенции». Вопросы, на которые следуют порой какие-то демонстративные ответы, вроде отказа от мяса и проповеди «безусловного пацифизма» как образчика высокой морали и чистейшей нравственности. Ничего такого в этой бабушке не было. А просто ей жалко было курочек и не хотелось их забивать, но и жить как-то надо было, и потому ничтоже сумняшеся возила она их и сдавала на городском базаре и жила себе с Богом…

– А вы, батюшка, откуда будете, где служите? – спросила старушка, видя, что я в подряснике и с крестом наперсным, а стало быть – священник.

– В Почтовом, – ответил я.

– А, знаю-знаю, я там раньше бывала, когда еще сил было побольше, ну а сейчас трудновато. Я-то всё же подальше живу. В Плодовом. У нас там, правда, свой храм тоже есть…

– Знаю. Отец Роман там служит. Храм Адриана и Наталии, кажется. Недавно престол был…

– Точно-точно. А ваше имя святое как будет?

– Отец Димитрий, – отрекомендовался я.

– А меня Анной Павловной звать.

– Очень приятно…

Разговор, казалось, иссяк. Автобус ехал, встряхиваясь на выбоинах, бабушка отвернулась, но через минуту опять повернулась ко мне и заговорила снова:

– Надо будет как-нибудь к вам приехать. А вы когда служите?

– По вторникам и четвергам у нас молебны в десять часов. В субботу вечерняя в три, а в воскресенье и по праздникам Литургия в восемь.

– Ага, хорошо, хорошо… Надо будет как-нибудь добраться… Да я раньше часто в храм ходила. Это вот сейчас только редко из дому выхожу. Да и то, слава Богу, 85 годков, а Господь еще сил дает. И одна живу… вот, курочек держу, сама по хозяйству кое-как управляюсь, не жалуюсь… Слава Богу за всё!

– А дети есть у вас?

– Да, есть и дети, и внуки. Приезжают, помогают… Всё хорошо, грех жаловаться… Мы веру всегда хранили, – продолжила бабушка после небольшой паузы и без всякого перехода. – Я вот здесь в Плодовом родилась в тридцатом году и прожила всю свою жизнь. Папа у меня очень верующий был, набожный и всё меня в храм с собой водил. Мама тоже верующая была, но она болела всё, а с папой мы в храм ходили часто. И в войну, вот помню, немцы когда пришли, они хотели людей против Сталина повернуть и стали храмы открывать. И у нас в Плодовом под храм выделили помещение, и батюшка у нас служил… старенький совсем, хороший такой, добрый. Звали его отец Ипполит. И мы на службу ходили… У нас тут, странно сказать, но по всей долине от Песчаного до Новопавловки при немцах спокойно было, как-то не слышно, чтобы зверствовали, убивали кого. Но в Германию угоняли, то правда. Вот и у меня двух братов угнали, а третий воевал, снайпером был.

– И что, вернулись братья?

– Нет, все сгинули. Старшой на фронте погиб, а младшие – в лагерях где-то. Потом уже, в шестидесятых что ли, письма даже приходили из Германии: мол, так и так, ваш сын погиб в таком-то лагере при таких-то обстоятельствах… Уж и не помню, откуда узнали, но звали отца приехать. Только куда ж он поедет в то время… В Германию! Сами понимаете… Ну, а в войну, когда братов угнали, папа говорит: «Чего ж у нас хата пустая стоит, давайте батюшку к себе возьмем жить». И вот он у нас жил, доживал свой век, голодал, в нищете, как и все мы, вместе с нами… Такой батюшка был хороший! Вы за него помолитесь обязательно.

Ну вот, а потом, когда он совсем немощный стал, все стыдился обузой быть. «Галя, – говорит маме, – давай я хоть картошку почищу…» – «Что вы, батюшка, отдыхайте…» Ну вот. А потом и помер. Так мы плакали, так плакали! Я и рученьки, и ноженьки ему целовала, такой он для нас родненький был. Ну, делать нечего, запрягли телегу, да и повезли хоронить на наше старое кладбище почтовское. И я раньше ходила всегда на его могилку, помнила, где она… Теперь, правда, памятью слаба уже стала, наверное, и не найду.

Я вспомнил, что в этом году на Радоницу впервые служил панихиду на этом старом кладбище. Впервые, потому что как-то больше народ на новое кладбище идет, там просит послужить. Ну, новое, конечно, относительно. Где-то с шестидесятых оно появилось, а то, прежнее, заросло совсем сиренью, чапыжником непролазным, и казалось, что никто там не бывает. Но мы на обратном пути заехали, думали литию послужить общую, «по всем православным христианам, зде почивающим», а тут вдруг машина остановилась у обочины и вышла целая семья: папа, мама, девушка – дочь – и мальчонка. Оказалось, наши – православные, их Севастополя, и у них здесь дедушка и бабушка похоронены. Так что отыскали среди зарослей их могилки и послужили литию, с именами. И всех остальных помянули тоже. А потом я еще немного походил среди старых, покосившихся крестов и надгробий и с удивлением обнаружил плиты с выбитыми на них большими крестами, как делали в старой еще России. Так и думал, что могилки эти дореволюционные, а присмотрелся и – удивился приятно. Оказалось, тридцать седьмой год… Тот самый, страшный… Но плита с вырезанным старательно узорным крестом. А невдалеке еще одна, и тоже – тридцатые… И я стоял над этой могилкой и думал… вот ведь – и тогда люди были верующие и не прятались, исповедовали веру свою… И цена этого исповедания – не чета нашей. Помяни их, Господи!

– А на плите отца Ипполита что-нибудь написано? – спросил я у бабушки.

– Да нет, какое там. Это вскорости после войны было, некому уже было на плитах писать. Так положили плиту, и всё… Так что вряд ли уже могилу найдете, но молитесь за него, прошу.

– Да, конечно…

Я разговаривал и сам себя не узнавал: так легко, просто мне было с этой бабушкой сельской общаться. То есть совсем просто-просто, как с родной… А потом я понял: это ведь в ней всё дело. Потому что она сама проста той святой простотой, которой искусственным образом и не научишься никак, но которая происходит естественным образом от простоты и чистоты жизни.

Тут автобус подъехал к моей остановке, я встал, попрощался с бабушкой и вышел.

Шел и думал: вот тебе и Россия… А мы всё ломаем голову, как ее спасать, как строить… А она живет себе, и жизнь эта не заканчивалась, не прерывалась никогда, а только перетекала от одних добрых людей к другим. И дальше потечет. Только бы нам самим быть живыми…
http://www.pravoslavie.ru/88780.html
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.

Аватара пользователя
Venezia
Всего сообщений: 13709
Зарегистрирован: 09.06.2011
Вероисповедание: православное
Ко мне обращаться: на "ты"
Откуда: Россия
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Venezia »

Замечательный рассказ В.А. Никифорова-Волгина КРЕЩЕНИЕ.

В крещенский сочельник я подрался с Гришкой. Со слов дедушки я стал рассказывать ему, что сегодня в полночь сойдет с неба ангел и освятит на реке воду, и она запоет: "Во Иордане крещающуся Тебе, Господи". Гришка не поверил и обозвал меня "баснописцем". Этого прозвища я не вытерпел и толкнул Гришку в сугроб, а он дал мне по затылку и обсыпал снегом. В слезах пришел домой. Меня спросили: — О чем кувыкаешь?

— Гри-и-шка не верит, что вода петь бу-у-дет сегодня ночью! Из моих слов ничего не поняли. — Нагрешник ты, нагрешник, — сказали с упреком, — даже в Христов Сочельник не обойтись тебе без драки!

—Да я же ведь за дело Божье вступился, — оправдывался я.

Сегодня великое освящение воды. Мы собирались в церковь. Мать сняла с божницы сосудец с остатками прошлогодней святой воды и вылила ее в печь, в пепел, ибо грех выливать ее на места попираемые. Отец спросил меня: — Знаешь, как прозывается по древнему богоявленская вода? Святая агиасма!

Я повторил это, как бы огнем вспыхнувшее слово, и мне почему-то представился недавний ночной пожар за рекой и зарево над снежным городом. Почему слово "агиасма" слилось с этим пожаром, объяснить себе не мог. Не оттого ли, что страшное оно?

На голубую от крещенского мороза землю падал большими хлопьями снег. Мать сказала:

— Вот ежели и завтра Господь пошлет снег, то будет урожайный год.

В церковь пришли все заметеленными и румяными от мороза. От замороженных окон стоял особенный снежный свет — точно такой же, как между льдинами, которые недавно привезли с реки на наш двор.

Посредине церкви стоял большой ушат воды и рядом парчовый столик, на котором поставлена водосвятная серебряная чаша с тремя белыми свечами по краям. На клиросе читали "пророчества". Слова их журчали, как многоводные родники в лесу, а в тех местах, где пророки обращаются к людям, звучала набатная медь: "Измойтесь и очиститесь, оставьте лукавство пред Господом: жаждущие, идите к воде живой"...

Читали тринадцать паремий. И во всех их струилось и гремело слово "вода". Мне представлялись ветхозаветные пророки в широких одеждах, осененные молниями, одиноко стоящие среди камней и высоких гор, а над ними янтарное библейское небо, и ветер, развевающий их седые волосы...

При пении "Глас Господень на водах" вышли из алтаря к народу священник и диакон. На водосвятной чаше зажгли три свечи.

— Вот и в церкви поют, что на водах голос Божий раздается, а Гришка не верит... Плохо ему будет на том свете!

Я искал глазами Гришку, чтобы сказать ему про это, но его не было видно.

Священник читал молитву "Велий еси Господи, и чудна дела Твоя... Тебе поет солнце. Тебе славит луна, Тебе присутствуют звезды... Тебе слушает свет..."

После молитвы священник трижды погрузил золотой крест в воду, и в это время запели снегом и ветром дышащий богоявленский тропарь "Во Иордани крещающуся Тебе Господи, тройческое явися поклонение", и всех окропляли освященной водою.

От ледяных капель, упавших на мое лицо, мне казалось, что теперь наступит большое ненарадованное счастье, и все будет по хорошему, как в день Ангела, когда отец "осеребрит" тебя гривенником, а мать пятачком и пряником в придачу. Литургия закончилась посреди храма перед возженным светильником, и священник сказал народу:

— Свет этот знаменует Спасителя, явившегося в мир просветить всю поднебесную!

Подходили к ушату за святой водой. Вода звенела, и вспоминалась весна.

Так же как и на Рождество, в доме держали "дозвездный пост". Дождавшись наступления вечера, сели мы за трапезу — навечерницу. Печеную картошку ели с солью, кислую капусту, в которой попадались морозинки (стояла в холодном подполе), пахнущие укропом огурцы и сладкую, медом заправленную кашу. Во время ужина начался зазвон к Иорданскому всенощному бдению. Началось оно по рождественскому — великим повечерием. Пели песню: "Всяческая днесь да возрадуется Христу явльшуся во Иордан" и читали Евангелие о сошествии на землю Духа Божьего.

После всенощной делали углем начертание креста на дверях, притолоках, оконных рамах — в знак ограждения дома от козней дьявольских. Мать сказывала, что в этот вечер собирают в деревне снег с полей и бросают в колодец, чтобы сделать его сладимым и многоводным, а девушки "величают звезды". Выходят они из избы на двор. Самая старшая из них несет пирог, якобы в дар звездам, и скороговоркой, нараспев выговаривают:

— Ай, звезды, звезды, звездочки! Все вы звезды одной матушки, белорумяны и дородливы. Засылайте сватей по миру крещеному, сряжайте свадебку для мира крещеного, для пира гостиного, для красной девицы родимой.

Слушал и думал: хорошо бы сейчас побежать по снегу к реке и послушать, как запоет полнощная вода...

Мать "творит" тесто для пирога, влив в него ложечку святой воды, а отец читает Библию. За окном ветер гудит в березах и ходит крещенский мороз, похрустывая валенками. Завтра на отрывном "численнике" покажется красная цифра 6, и под ней будет написано звучащее крещенской морозной водою слово: "Богоявление". Завтра пойдем на Иордань!
Для душевной пользы только для чтения  - image.jpg
"Если тебя поцелуют в левую щеку, подставь и правую!"

Аватара пользователя
Venezia
Всего сообщений: 13709
Зарегистрирован: 09.06.2011
Вероисповедание: православное
Ко мне обращаться: на "ты"
Откуда: Россия
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Venezia »

ЮЛОЧКА
Реальная история про девочку и святителя Луку, с которым она познакомилась во время войны на железнодорожной станции

Священник Димитрий Шишкин

Меня, отец Дмитрий, Юлией зовут… Юлия Дмитриевна Миронова. Происхожу я из семьи этнических немцев. Мой прадед, Карл Августович, до революции был главным аптекарем в Петрограде. Семья у него была большая, можете себе представить – пятнадцать душ детей, но после революции жена, семь сыновей и две дочери уехали в Германию, а он остался.


Ему всё равно было, белые перед ним или красные, он ко всем старался относиться по-человечески и честно исполнять свой долг. Но когда прадед отказался отдать свой трёхэтажный особняк под «уплотнение», Ленин сделал ему «подарок» – отправил в Сибирь.
По дороге в ссылку, от потрясения и переживаний, – а может и заболел чем, я уж точно не знаю, – словом, прадедушка мой умер где-то под Барнаулом. Из уважения к нему какие-то простые люди сохранили его тело в подвале на льду, сообщив в Петроград его младшей дочери, – моей бабушке, – где он. А бабушка только что родила мою мать, но тем не менее вместе с дедушкой они собрались и уехали из Петрограда, чтобы похоронить прадедушку как подобает.

Потом из Барнаула они уехали в Новосибирск, да там и остались. В этом городе я и родилась 20 августа 1935 года.

Девчонка я была боевая, моторная. Пацанка. В куклы никогда не играла. Но зато с детства любила петь, голосок у меня был хороший и ещё… и ещё у меня был самодельный игрушечный театр. Я его называла «Театр “Счастье”». Всё там было красиво, нарядно, празднично. Просто загляденье. Мне, помню, дедушка помогал фигурки вырезать, платья мастерили, наряды – с бабушкой, с мамой. Я вообще театр любила. И даже устраивала в своём игрушечном театре разные сцены – для каждой «постановки» свои декорации, костюмы. Что вы… всё серьёзно! Вот это, пожалуй, было единственное моё «девчачье» увлечение, а так всё больше с мальчишками дружила. Сорванец такой, всё правду-матку резала.

Ну вот. А потом – война. Мама специалист по бетону была, ну и пропадала сутками на заводе. У нас под Новосибирском развернули завод прямо в поле. Огроме-енный… Прямо на землю устанавливали бетонные подушки, а на них станки, от дождя натягивали брезентовый тент и – вперед! А рядом рабочие строили цеха. Работали на износ. Мальчишек лет по четырнадцать помню. Один у станка стоит, а другой тут же – в ящике с ветошью –отсыпается, грязный весь, чумазый, худой. Сменщик его работает, покуда на ногах стоять может. Какие там восемь часов, о чём вы! Жили на заводе. Когда уже стоять невмоготу – разбудит напарника – хлобысь на его место, и уже спит, как убитый. Ни тебе перерывов, ни перекуров. Женщина ходила с котелком: разбудит мальца, с ложки, как маленького, покормит и дальше идёт, а тот уже спит. Страшно выматывались люди, особенно когда самые напряжённые дни были на фронте. Но не дай Бог мальчишке у станка допустить брак! Могли тут же подойти НКВДшники и арестовать голодного, сонного паренька и увезти неизвестно куда. Я это видела своими глазами. Люди плакали, просили, но на чекистов это всё не действовало. Страшные это были люди.


Ну, а в феврале сорок третьего года закончилась Сталинградская битва и, знаете, такой подъём был у всех, воодушевление, казалось – победа уже совсем скоро! И вот братья мои двоюродные – Петька и Коля – обоим по пятнадцать лет, решили сбежать на фронт.
То есть не то, чтобы на фронт; они решили: раз под Сталинградом наши победили, значит, теперь на фронте вроде как и без них обойдутся, а вот в партизаны податься или в разведчики – это дело другое. Ну, мальчишки, что тут скажешь… И вот они надумали сбежать, а меня решили с собой прихватить в качестве переводчицы. У меня ведь бабушка – этническая немка, и я с детства немецкий знала наравне с русским.

Ну, что… Без долгих сборов, как были, – еды только кой-какой прихватили и всё, – удрали. Добрались до станции, забрались тайком на платформу с тюкованным сеном и отправились воевать.

Ехали хорошо. Лето, тепло. Смастерили себе там в сене хибарку, словом, не война, а войнушка, – детский сад, честное слово. Доехали мы так до станции Котлубань. А там промзона повсюду, военные предприятия, как раз те, что работали на Сталинград, победу ковали. Военизировано всё. Помню, рельсы тянутся в каком-то яру, а по боками бетонные стены с блиндажами, со штабами, с огневыми точками. Ну и на станции нас обнаружил патруль. Снял с платформы и отвёл в один из штабов.

Там, помню, довольно уютно было, мирно. Какие-то связные постоянно приходили, отдыхали, кушали, сменяли друг друга. Словом, прифронтовая жизнь, но относительно спокойная, размеренная. Принял нас какой-то комиссар, приветливый на удивление, всё расспрашивал меня, кто я да откуда. Косички мне даже заплетал, помню. Такой симпатичный мужчина. Вот мы с ним общались, а тем временем привели пленного немца и принесли его кожаный портфель. Оказалось, этот немец – инженер, специалист по строительству мостов. А комиссар уже знал, что я по-немецки шпарю и говорит мне: «Ты пока поболтай с ним, – о доме, о семье расспроси, – а я пока документы его посмотрю».

Немец оказался не немец даже, а ингерманландец – это такая этническая группа: мужчины все белокурые, рослые красавцы с голубыми глазами… Раньше таких в гренадёры брали… Ну и этот тоже видный был, да и просто человек приятный. Христофером звали, как сейчас помню. Как-то мы с ним быстро разговорились и уже через полчаса пели вместе «Лёрелею» Гейне. Он со мной, ребёнком, общаясь, даже приободрился малость. Подумал, может, что всё обойдётся.

А надо сказать, в это время от Берии было указание: искать среди пленных немцев специалистов по ракетному делу. Нам это сам комиссар рассказал ещё раньше. И вот он документы немца просмотрел, отложил их и так, мимоходом говорит: «Нет, этот нам не нужен, придётся его расстрелять».

А я как услышала – у меня аж сердце зашлось. Я к этому комиссару так и кинулась.

– Вы что, – говорю, – как это расстрелять? Пленных нельзя расстреливать…

У него лицо изменилось. Каменное такое стало, глаза стальные. И говорит мне сквозь зубы:

– Что, родная кровь взыграла? Да я вас обоих сейчас…


Ну, тут братья мои поняли, что дело дрянь, и давай за меня заступаться: «Да вы, – говорят, – товарищ комиссар, её не слушайте! Девчонка, что с неё возьмёшь!»
Он и говорит тогда:

– Значит так, я вас, хлопцы, возьму, а этой пигалицы чтобы и духу здесь не было. Отведите её на станцию и отправьте домой.

Ну, делать нечего. Повели меня на станцию. А тут бомбёжка началась, и вот мне осколком разрубило ухо, видите – шрам до сих пор остался. На станцию прибежали, а с меня кровь хлещет. Смотрим – какой-то эшелон, рядом женщина-врач, мы к ней… Она меня затащила внутрь, рану обработала и стала зашивать… А тут состав тронулся, братья едва успели спрыгнуть и толком ничего обо мне не рассказали. Вот так я домой поехала. Сижу. Голова бинтами замотана, как шлем у танкиста. Отвоевалась, значит.

Ну, стали у меня допытываться: кто я и откуда, а я молчу… Не хочу домой, и всё. Решила остаться в поезде, помогать раненым. Так мы Новосибирск и проехали, – ночью, кажется. Наконец, добрались до Красноярска и здесь решили меня всё-таки сдать в милицию. И вот врач эта, которая ухо зашивала, ведёт меня по городу и плачет. «Я, – говорит, – из-за тебя на поезд опоздаю, и откуда ты навязалась на мою голову». Идёт быстро, я за ней едва поспеваю и вдруг – остановились.

Ну, я, как малявка, первым делом вижу перед собой ноги: мужские, без носков, в парусиновых туфлях поношенных. Дальше – брюки холщовые из самой простой, грубой ткани, а сверху такая рубаха, знаете, как Толстой носил, и перепоясана верёвочкой плетёной. Борода и волосы седые, помню, обстрижены как-то грубо, небрежно. Видно, что не до парикмахерской человеку. Вот это, как выяснилось позже, был святитель Лука. Валентин-Феликсович Войно-Ясенецкий – прославленный теперь святой, архиерей и известный хирург. А тогда оказалось, что докторша моя – его ученица, и они не виделись давно, так что обнялись, и давай плакать. Столько видно, накопилось в душе, что только слезами и выскажешь.

Вообще, первое, что меня поразило – это его глаза: грустные такие, страдающие. И ещё, он как-то всё время озирался, точно боялся, что его сейчас отругают, накажут за что-то. И мне вдруг его так жалко стало, что я возьми и ляпни:

– Дедушка, может у тебя зубки болят? А я могу боль снимать, меня бабушка научила.

Он улыбнулся и ответил:

– Да нет, девочка, не зубки у меня болят…

Ну, потом спутница моя объяснила святителю ситуацию, а он и говорит: «Так я как раз иду отмечаться в милицию, я ведь ссыльный и часто туда хожу, так что давай я девчушку отведу, а ты беги уже на поезд. Не опоздай». Ну, врачиха моя обрадовалась, поблагодарила Валентина Феликсовича и побежала обратно, а мы пошли дальше… в милицию.

А мне домой, как я уже сказала, ну никак не хотелось. У меня вообще с мамой отношения не ладились, такая, знаете, детская ревность: мама сестрёнку младшую родила, ну и всё внимание ей уделяла, а мне обидно. Присматривали за мной больше бабушка с дедушкой, но и к ним мне не очень хотелось возвращаться.

А святитель Лука тем временем по дороге всё у меня так обстоятельно расспрашивает и, знаете… я руку его запомнила, такую большую, тёплую. И так мне его за эту руку держать уютно, что вот так бы и прижалась щекой. С самого начала я ему как-то доверилась. А он меня сразу стал называть Юлочкой, и называл так уже всё время.

И вот мы подошли к опорному пункту, а я упёрлась и дальше идти не хочу.

Тогда Валентин Феликсович мне говорит:

– Ты, Юлочка, не бойся, я тебе даю слово, что насильно тебя в милицию не сдам. Давай так сделаем. Ты посиди во дворе, подумай пока, а я пойду, отмечусь и вернусь. И если ты захочешь домой, то мы тебя отправим, а если нет – так и нет. Не бойся, я тебя не обману.

Оставил меня на скамейке у милицейского участка, а сам зашёл внутрь. А я всё же насторожилась и думаю: вдруг он выйдет сейчас с милиционером и загребут меня как миленькую… Ну и спряталась за кустами.

Святитель Лука выходит, оглядывается, а меня нигде нет. Потом увидел и говорит с укором:

– Юлочка… Ай-ай -ай… Как же тебе не стыдно… Не поверила. Я ведь тебе слово дал. Ну что, не надумала домой ехать?

Я насупилась и только головой мотаю.

Он вздохнул и говорит:

– Ну ладно, возьму тебя с собой, в госпиталь… А там что-нибудь придумаем.

Взял за руку, и мы пошли.

А святитель тогда был назначен главным хирургом Красноярского края, но в то же время оставался ссыльным и жил прямо-таки в нищете. Никакой зарплаты ему, естественно, не полагалось, пайков тоже, а жил он знаете где?


Подошли мы с ним к госпиталю, а там одни ступени ведут наверх, в фойе, а другие – вниз, в подвал, и возле этого спуска, как сейчас помню, звонок и табличка на стене: «Дворнику звонить здесь».
То есть святитель жил в каморке дворника. Такая небольшая комнатушка, кровать, стол, стул, топчанчик . Иконы в углу, перед ними лампадка теплится, а за окном… А за окном обратная сторона деревянных ступеней парадного входа. То есть, понимаете, у него окно было как раз под крыльцом. Вот так он и жил.

Первое, что меня поразило, – это то, как почтительно к нему обратилась пожилая женщина-санитарка. Как я сейчас понимаю, она взяла у него благословение, а тогда меня просто потрясло, как она, сложив руки лодочкой, поцеловала руку святителя, а он перекрестил её склонённую голову. Я такого в жизни не видела.

Потом Валентин Феликсович вымыл руки, надел чистый халат, который ему принесла эта женщина, водрузил на голову белый колпак… И таким святитель показался мне величественным и красивым, что и я попросила его меня благословить. Он обрадовался, обхватил мою голову, поцеловал, перекрестил. И, знаете, точно светлее стало на свете!

Тем временем его поторопили, и он, повернувшись к санитарке, сказал:

– Позаботьтесь, пожалуйста, о девочке, накормите её, оденьте.

И вот эта женщина повела меня в комнату, где было много полок с бельём и больничной одеждой. Там она выбрала халат поменьше, скроила по мне и стала его сметывать и строчить на машинке. А пока шила, всё рассказывала, с кем меня свела судьба.

– Валентин Феликсович хирург от Бога, – рассказывала она. – Он такие операции делает, которые никто не умеет: кости, суставы из осколков складывает, молитвы читает, и они срастаются. Знаешь, как его больные любят – словами не передать! Да и мы все – врачи, санитары, медсестры – считаем его помощником Бога на земле.

Потом эта женщина повела меня по палатам. Если я видела, что раненому больно, я старалась погладить его забинтованную рану, и ему становилось легче. Плакала я при этом почти непрерывно.

Ну, вот так я поселилась в госпитале и жила прямо в каморке у святителя Луки.

Он тогда много оперировал, жутко уставал, случалось часто, что и ночью поднимали его, но когда у него выдавалось время, он со мной много разговаривал. Жаль, я маленькая тогда была, восемь лет, почти ничего не помню. Помню только, как мне хорошо с ним было, спокойно, радостно.

Всё расспрашивал про маму, про папу… И вот я ему сказала как-то:

– А я с мамой не дружу…

Он так вздохнул и говорит:

– Ну, бывает…

Вообще он не старался меня как-то специально «воспитывать». А вот про папу своего я рассказывала с восторгом. Папа у меня был начальником финотдела в Магаданском НКВД. Можете себе представить... Ну, я тогда не понимала, конечно, ничего и иногда говорила отцу с гордостью:

– Папка, ты у меня чекист!

А у него лицо темнело тогда, глаза становились такие грустные-грустные:

– Нет, маленькая, я не чекист, я бухгалтер…

Папа в Магадане работал, а мы жили в Новосибирске и, конечно, я по папе скучала страшно. Вот это всё я Валентину Феликсовичу и рассказывала…

Стала я обживаться в госпитале, помогать по мелочам, но важничала ужасно, что вы: такое дело нужное делаю, за ранеными ухаживаю… А кушали мы в каморке со святителем. Он в столовую не ходил, а ему приносили в подвал какую-то баланду, ну и мне заодно, и мы с ним кушали за одним столом, разговаривали. Здорово было. А ещё он меня научил кровать застилать, так… по-солдатски. И вот я до сих пор кровать застилаю именно так, как меня научил святитель Лука. Забавно, правда?

Помню, ещё случай был. Как-то ночью вывезли в коридор тяжелораненого – мальчишку совсем. А у него такие боли, что он мечется, кричит, стонет. Вот его и вывезли в коридор, чтобы другим не мешал. А лекарства не помогают.

Тут надо, наконец, пояснить. Бабушка моя умела боль снимать. Не знахарка, а просто способность у неё такая была всегда, с самого детства. Поводит руками по больному месту с жалостью, с состраданием, и боль утихает. И оказалось, что эта её способность передалась мне. Я это знала и рассказывала об этом Валентину Феликсовичу. И вот он будит меня той ночью и говорит так… с мукой в голосе:
– Юлочка… ангелочек ты наш… Ну, помоги… Жалко парня… Ничего не помогает!..

Может, святитель почувствовал, что эта способность у меня – от Бога, не знаю.

И вот мы пошли в коридор, Валентин Феликсович сел на стул, посадил меня на колени, держит, а я – плачу и глажу, глажу этого солдатика бедного. А потом заснула.

Просыпаюсь – Валентин Феликсович спит на стуле, я у него на коленях, и раненый спит. Все уснули.

Как-то в субботу мы на бричке поехали на окраину города в Никольский Храм, где святитель служил иногда, и там он меня окрестил. Сам мне крест на шею надел. Потом спохватился и говорит: «Нет, всё равно этот крест с тебя снимут. Положи-ка ты его в кармашек и никому не показывай».

И, знаете, я ведь этот крест сохранила. А недавно подарила его своему внуку, как самое дорогое, что есть у меня в жизни.

Не помню, что мне святитель рассказывал перед крещением, но за несколько дней до этого он все спрашивал:

– Ну что, ты – готова? Решилась? Точно хочешь окреститься?

А я-то что:

– Да. Да конечно… если вы хотите, Валентин Феликсович, то я хоть сейчас…

Очень я его полюбила. Как родного.

Ещё я пела иногда для бойцов в палате. И вот раз пою, а дверь в коридор приоткрыта и вижу, он идёт мимо, остановился и стоит, слушает, а потом всё спрашивал:

– Ну, когда мы уже с тобою сядем спокойно, и ты мне споёшь?

А мне только того и надо.

– Да я, – говорю, – пожалуйста. Хоть сейчас!

Он смеётся…

– Нет, Юлочка, сейчас некогда, а вот потом как-нибудь…

И действительно – уставал он страшно, спал урывками. Всё время оперировал.

Вообще время было тяжёлое, трудное. И он меня всё уговаривал, чтобы я маме написала. Не требовал, а именно уговаривал:

– Ну, что ты, маме не надумала написать? Нет? Жаль, очень жаль… Она ведь там переживает за тебя…

У меня был хороший, каллиграфический почерк, и вот я навострилась писать раненым солдатикам письма. Сама их потом треугольниками и складывала. А однажды не выдержала и написала дедушке в Новосибирск, похвасталась, что служу санитаркой в госпитале, помогаю Родине бить врага. Через несколько дней пришла телеграмма от мамы: «Срочно приезжай, папа прислал вызов из Магадана».

Делать нечего, обнялись мы с Валентином Феликсовичем на прощанье, я ему говорю:

– Вы только не забывайте меня никогда, пожалуйста.

А он отвечает:

– Ну. Что ты, Юлочка… Как же я тебя забуду, милая… И ты меня не забывай!

При этом у него глаза такие печальные стали, он поцеловал мою голову и говорит:

– Я так мало уделял внимание своей дочке, больше сыновьям… И когда я взял впервые твою ладошку в свою руку, то почувствовал, что Господь послал мне ангела.

Я прижалась к нему и стала бормотать, что уже не могу жить без него.

А он говорит:

-У тебя есть родные! Папа, мама, дедушка, бабушка… Они тебя очень любят. Ради них ты должна вернуться.

На том и простились, и отправилась я домой, в Новосибирск.

Потом мы собрали вещи и всей семьей поплыли в Магадан. Корабль назывался «Джурма», как сейчас помню. Наверху, на палубе – «вольноопределяющиеся», а в трюмах – ссыльные и осуждённые. Страшное дело. Мы с братом заглянули раз внутрь, когда баланду заключённым передавали…
А передавали её так: две доски опускали в трюм и по ним спускали выварку с пойлом, – едой это и назвать трудно: вода, перловки маленько, и всё. Так вот – заключённые там, в трюме, я это сама видела – не сидели, нет, – они, вы понимаете, стояли плечом к плечу. Я эту картину на всю жизнь запомнила: валит пар из трюма, а там, в глубине, – люди, стоят и раскачиваются. Вот как пароход переваливается на волнах, вот так и они, из стороны в сторону. Молча.

Ночью видела, как людей умерших за борт выбрасывают. За руки, за ноги возьмут, раскачают и – только плеск. Страшное время…

А ещё паренёк один, кажется, тоже из ссыльных, выбрался на палубу. Потом говорили, – сбежать хотел, затеряться среди «вольных». Но его заметили и, представляете, на наших глазах из станкового пулемёта расстреляли. И люди ведь на палубе были, а «тем» всё равно… Но не убили, а только ранили. Тогда он сам дотащился до перил, перевесился и – в воду. И мы – дети – всё это видели.

Ну, ладно. Приплыли в бухту Нагаева. Папа нас с машиной встретил, и вот мы поехали в Магадан. Едем, а вдоль дороги тянется бесконечная вереница несчастных каторжан, и все вперемешку: женщины, старики, дети даже были, я помню. А женщины… Я обратила внимание: некоторые – в платьицах ситцевых, а ведь это север и уже к осени дело…

Папа мне в машине дал плитку шоколада голландского, а я, знаете, попросила притормозить, выскочила и сунула её крайнему кому-то из колонны. Охранник дёрнулся, но они – несчастные – уже знали, как поступать в таких случаях: быстро передали по рукам эту плитку и – как не бывало, а я в машину вернулась, и мы дальше поехали.

А потом ещё страшнее было. Вот вы послушайте, я это своими глазами видела. Подъехали мы к какому-то лагерю, остановились. А туда как раз подвели группу заключённых, и вот выходит, я так поняла, начальник лагеря, – с автоматом наперевес, – и давай с главным конвойным ругаться: «Что ты мне столько народу привёл?! Куда столько? Столько-то возьму, а остальных мне не надо», – и, представляете, так отделил людей «на глаз», автомат вскинул и – очередью всех и уложил. Как ни в чём не бывало. А потом говорит охранникам: «Наведите тут порядок», – мол, трупы уберите, – развернулся и пошёл… Вот такие вещи творились. А отец… Что отец? Побелел как мел и говорит шофёру: «Давай, гони быстрее» .

Но потом я уже таких ужасов не видела. Поселились мы в хорошем особняке. Кушали хорошо. Я когда начинала иногда капризничать насчёт еды, отец меня осаживал: «Знаешь, тут многие о такой еде и мечтать не смеют».

Ещё, помню, был случай.У отца в конторе наблюдала я как-то за Гараевым – был такой видный деятель НКВД, помощник Берии. Всё ходил, пистолетом поигрывал. И вот отцу пришла как-то открытка от тёти, а она немка «природная» была и по-русски писала не очень грамотно… И вот этот Гараев подошёл, открытку прочитал бесцеремонно, взял красным карандашом ошибки кое-какие поисправлял и говорит:

– Что-то у родственницы твоей ошибок много. Как ты её терпишь?

Тут я не выдержала и говорю:

– Так что её, за то, что она пишет неправильно – расстрелять, расстрелять, да?

Он молчит.

Я подошла близко-близко, в глаза ему прямо смотрю и говорю:

– Дядя, вы бандит… Да?

Он несколько секунд на меня так смотрел… жёстко, в упор, а потом развернулся и вышел молча. Не знаю, может, почувствовал правду. Всё-таки «устами младенца…»

Мне папа с этого дня всё говорил:

– Юлечка, молчи. Только молчи, я тебя прошу…

Так мы и жили. А потом, уже после войны я вдруг заболела.

Слабость… температура повышенная постоянно. Словом, какой-то воспалительный процесс, а что конкретно – понять не могут. Заподозрили начальную стадию туберкулеза и вот решили мы всей семьёй переехать в Крым.


Прилетели в Симферополь, как сейчас помню, 22 октября 1948 года. И вот повезли меня «послушаться» у хорошего доктора, он в военном госпитале принимал, на бульваре Франко, как сейчас помню.
И вот – заводят меня в кабинет, и вдруг я вижу – Валентин Феликсович! В рясе, с панагией, с крестом, архиерейским… Всё, как положено. Я, знаете, чуть сознание не потеряла, просто онемела, стою как столб и не знаю как себя вести. А он меня не узнаёт, да и не смотрит в лицо, чем-то занят своим, карточку просматривает. Потом подзывает меня, берёт стетоскоп и говорит: «Ну-ка подними маечку, я тебя послушаю».

И тут я вдруг застыдилась. Ну, вы понимаете, мне уже почти тринадцать было, и я упёрлась, вцепилась руками в майку, и – ни в какую. А святитель так деликатно тогда и говорит: «Ну, хорошо… Давай мы тебя со спинки тогда послушаем». Я майку подняла, он слушает и говорит: «Деточка, что ж ты напряжённая такая… каменная вся?» А я чувствую, что сейчас в обморок упаду, и тут повернулась лицом, святитель на меня посмотрел и… точно искра какая-то пробежала. Подошел к столу, карточку взял. Прочёл имя, фамилию и вдруг говорит таким голосом изменившимся:

– Юлочка… Это ты, что ли?!

Ну, меня тут прорвало – разревелась, бросилась к нему на шею, а он, представляете, сам расплакался, обнял меня, гладит по голове и приговаривает:

– Юлочка… девочка ты моя… Да что же ты… Мы ведь друзья с тобой… Войну прошли… Помнишь?

– Помню, помню, – а сама плачу.

Все опешили просто. Медсестра стоит, понять ничего не может. Ну, потом объяснились. Все заохали, заахали… Вот так мы с Валентином Феликсовичем встретились снова, и потом я ещё к нему приходила не раз туда, где он жил – на Курчатова, общались много.

Вы знаете, я человек от Церкви далёкий, ну, что поделаешь, так уж меня воспитали… Но в я Бога верую, а Валентин Феликсович для меня… это, может быть самый дорогой человек на свете. Я даже не знаю, как это вам объяснить!

И вот ещё что… Мне бы поисповедоваться, отец Дмитрий, причаститься… Я в храм не хожу, но чувствую, что надо бы. Так что я приду как-нибудь… Обязательно приду.

Через два дня Юлия Дмитриевна действительно пришла к нам на службу, поисповедовалась, а на следующий день –причастилась. Впервые за много лет.

Господи, молитвами святителя и исповедника Луки помилуй нас!
Записал священник Дмитрий Шишкин
"Если тебя поцелуют в левую щеку, подставь и правую!"

Аватара пользователя
Автор темы
Милада
Хранительница форумного очага
Всего сообщений: 14646
Зарегистрирован: 13.12.2008
Вероисповедание: православное
Откуда: самое ближнее зарубежье
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Милада »

Пес был стар. Даже по человеческим меркам количество прожитых псом лет выглядело весьма солидно, для собаки же подобная цифра казалась просто немыслимой. Когда к хозяевам приходили гости, пес слышал один и тот же вопрос:
– Как ваш старик, жив еще? – и очень удивлялись, видя громадную голову пса в дверном проеме.
Пес на людей не обижался – он сам прекрасно понимал, что собаки не должны жить так долго. За свою жизнь пес много раз видел хозяев других собак, отводивших глаза при встрече и судорожно вздыхавших при вопросе:
– А где же ваш?
В таких случаях хозяйская рука обнимала мощную шею пса, словно желая удержать его, не отпустить навстречу неотвратимому.
И пес продолжал жить, хотя с каждым днем становилось все труднее ходить, все тяжелее делалось дыхание. Когда-то подтянутый живот обвис, глаза потускнели, и хвост все больше походил на обвисшую старую тряпку. Пропал аппетит и даже любимую овсянку пес ел без всякого удовольствия – словно выполнял скучную, но обязательную повинность.
Большую часть дня пес проводил лежа на своем коврике в большой комнате. По утрам, когда взрослые собирались на работу, а хозяйская дочка убегала в школу, пса выводила на улицу бабушка, но с ней пес гулять не любил. Он ждал, когда Лена (так звали хозяйскую дочку) вернется из школы и поведет его во двор. Пес был совсем молодым, когда в доме появилось маленькое существо, сразу переключившее все внимание на себя. Позже пес узнал, что это существо – ребенок, девочка. И с тех пор их выводили на прогулку вместе. Сперва Лену вывозили в коляске, затем маленький человечек стал делать первые неуверенные шаги, держась за собачий ошейник, позже они стали гулять вдвоем, и горе тому забияке, который рискнул бы обидеть маленькую хозяйку! Пес, не раздумывая, вставал на защиту девочки, закрывая Лену своим телом.
Много времени прошло с тех пор… Лена выросла, мальчишки, когда-то дергавшие ее за косички, стали взрослыми юношами, заглядывающимися на симпатичную девушку, рядом с которой медленно шагал громадный пес. Выходя во двор, пес поворачивал за угол дома, к заросшему пустырю и, оглянувшись на хозяйку, уходил в кусты. Он не понимал других собак, особенно брехливую таксу с третьего этажа, норовивших задрать лапу едва ли не у самой квартиры. Когда пес выходил из кустов, Лена брала его за ошейник, и вместе они шли дальше, к группе березок, возле которых была устроена детская площадка. Здесь, в тени деревьев, пес издавна полюбил наблюдать за ребятней. Полулежа, привалившись плечом к стволу березы и вытянув задние лапы, пес дремал, изредка поглядывая в сторону скамейки, где собирались ровесники Лены. Рыжий Володя, которого когда-то пес чаще всех гонял от Лены, иногда подходил к нему, присаживался рядом на корточки и спрашивал:
– Как дела, старый?
И пес начинал ворчать. Ребят на скамейке собачье ворчанье смешило, но Володя не смеялся, и псу казалось, что его понимают. Наверное, Володя действительно понимал пса, потому что говорил:
– А помнишь?..
Конечно, пес помнил. И резиновый мячик, который Володя забросил на карниз, а потом лазал его доставать. И пьяного мужика, который решил наказать маленького Толика за нечаянно разбитый фонарь. Тогда пес единственный раз в жизни зарычал, оскалив клыки. Но мужик был слишком пьян, чтобы понять предупреждение и псу пришлось сбить его с ног. Прижатый к земле громадной собачьей лапой, мужик растерял весь свой педагогический пыл, и больше его возле площадки не видели…
Пес ворчал, Володя слушал, изредка вспоминая забавные (и не очень) случаи. Потом подходила Лена и говорила, поглаживая громадную голову пса:
– Ладно тебе, разворчался. Пойдем домой, вечером еще поболтаете.
Вечернюю прогулку пес ждал особенно. Летом ему нравилось наблюдать как солнце прячется за серые коробки многоэтажек и вечерняя прохлада сменяет дневную жару. Зимой же пес подолгу мог любоваться черным, словно из мягкого бархата, небом, по которому кто-то рассыпал разноцветные блестки звезд. О чем думал в эти минуты старый пес, отчего порой он так шумно вздыхал? Кто знает…
Сейчас была осень, за окном уже смеркалось и капал тихий, унылый дождик. Пес вместе с Леной шли привычным маршрутом, когда чуткое собачье ухо уловило необычный звук. Звук был очень слабый и почему-то тревожный. Пес оглянулся на Лену – девушка звук не замечала. Тогда пес быстро, насколько позволяло его грузное тело, метнулся в заросли кустов, пытаясь отыскать… Что? Он не знал. За всю долгую жизнь пса с таким звуком он еще не сталкивался, но звук полностью подчинил себе сознание пса. Он почти не слышал как испуганно зовет его Лена, как ее успокаивает Володя… Он искал – и нашел. Маленький мокрый комочек разевал крошечную розовую пасть в беззвучном крике. Котенок. Обычный серый котенок, который только неделю назад впервые увидел этот мир своими голубыми глазами, задыхался от затянутой на его горле веревочный петли. Передние лапки его беспомощно хватались за воздух, задние же еле доставали до земли.
Пес одним движением мощных челюстей перегрыз ветку, на которой был подвешен котенок. Тот плюхнулся в мокрую траву, даже не пытаясь подняться. Осторожно, чтобы не помять маленькое тельце, пес взял его зубами за шкирку и вынес к Лене.
– Что за дрянь ты при… – Начала было Лена и осеклась. Тихонько ойкнула, подхватила маленькой дрожащий комочек. Попыталась снять петлю, но мокрая веревка не поддалась.
– Домой! – скомандовала Лена и, не дожидаясь пса, побежала к подъезду.
Котенок выжил. Три дня лежал пластом, никак не реагируя на суету вокруг. Только жалобно пищал, когда большой бородатый человек со странной кличкой «Ветеринар» делал уколы тонкой длинной иглой. На четвертый день, завидев шприц, котенок заполз под диван, чем вызвал сильное оживление среди людей. А еще через неделю по квартире скакал озорной и абсолютно здоровый кошачий ребенок. В меру хулиганистый и непослушный. Но стоило псу слегка рыкнуть или хотя бы грозно посмотреть на озорника и котенок тут же становился образцом послушания.
А пес с каждым днем становился все слабее. Словно отдал частичку своей жизни спасенному котенку. И как-то раз пес не смог подняться со своей подстилки. Опять вызвали ветеринара, тот осмотрел пса и развел руками. Люди долго о чем-то говорили, Лена тихо плакала… Потом звякнуло стекло, ветеринар стал подходить к собаке, пряча руки за спиной. И вдруг остановился, словно перед ним выросла стена.
Но это был лишь маленький серый котенок. Выгнув спинку дугой и задрав хвост, котенок первый раз в жизни шипел, отгоняя от пса что-то непонятно, но очень страшное. Котенок очень боялся этого человека со шприцом. Но что-то заставляло его отгонять ветеринара от пса…
Ветеринар постоял, глядя в полные ужаса кошачьи глаза. Отступил назад, повернулся к Лене:
– Он не подпустит. Уберите котенка…
– Нет.
– Лена! – Воскликнула хозяйка. – Ну зачем же мучать собаку?
– Нет. Пусть будет как будет. Без уколов…
Ветеринар посмотрел на котенка, затем на заплаканную Лену, снова на котенка… И ушел. Люди разошлись по своим делам, квартира опустела. Только бабушка возилась на кухне, изредка всхлипывая и шепча что-то невнятное.
Пес дремал на подстилке, положив громадную голову на лапы и прикрыв глаза. Но не спал. Он слушал дыхание котенка, который беззаботно спал, уютно устроившись под боком пса. Слушал, и пытался понять, как этот маленький слабый зверек сумел отогнать большого и сильного человека.
А котенок спал, и ему снилось, что псу опять угрожает опасность, но он снова и снова прогоняет врага. И пока он, котенок, рядом, то никто не посмеет забрать его друга.
Сергей Уткин

Источник
***
Ты еси Пастырь Добрый, взыщи мене агнца, и заблуждшаго да не презриши мене.

Аватара пользователя
Автор темы
Милада
Хранительница форумного очага
Всего сообщений: 14646
Зарегистрирован: 13.12.2008
Вероисповедание: православное
Откуда: самое ближнее зарубежье
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Милада »

Борис Мирза

Наверняка большинство читали. Я думал, давать этот рассказ, обошедший все социальные сети, в новый сборник или оставить для отдельной книги, где будут жития святых? Но особого спроса на жития нет, а рассказ этот я очень люблю. Есть он теперь в печатном виде Ну, и сегодня - весьма уместен.

КОРАБЛИК

Я никогда не любил Богородицу.

Как все верующие — почитал, совершал поклоны и, когда упоминалось Ее имя, на богослужении и в утренних-вечерних молитвах, произносил слова, величания, просьбы…

Но все это было совершенно формально и даже несколько с усилием. Потому как Богородица была женщиной. А в прошлой своей жизни к женщинам я относился очень хорошо — романтизировал, влюблялся, оберегал, помогал, женился, воспитывал детей, но всегда считал себя ответственным за все и полагал совершенно постыдным просить о чем-то женщин. Уважение вызывали лишь те представительницы слабого пола, которые выполняли мужские функции — работали, воспитывали детей, содержали семью…

И вправду, в Евангелии Богородица не запомнилась мне ничем, кроме того, что ее посетил ангел и сообщил ей Благую весть. Иисус же и вовсе отказался с ней общаться, когда она пришла к нему. Указав на учеников, сказал: «Вот матерь моя и братья мои…»

Моя дочка Соня несколько изменила мое отношение к Богородице, когда я увидел, как она, будучи лет пяти, подбежала в храме к иконе и что-то долго и весело шептала, то и дело глядя на Ее образ. «Общается, как со своей родной мамой», — подумал я. И улыбнулся, даже немножко позавидовав такой детской вере.

Сам-то я разговаривать ни с кем не решался. Есть молитвослов. Есть положенные как ежедневное упражнение молитвы. Пятнадцать минут в день можешь и отдать Богу, в конце концов. Ну и попутно женщине, родившей Его. Раз уж так положено.

Ведя довольно бурную и беспорядочную жизнь, правило я нарушал, но тоже подобное особым каким-то грехом не считал. Во-первых, это нудная вещь — удерживать ум в уже сотни раз прочитанном тексте, во-вторых…

Было и во-вторых, и в-третьих…

Но та же Соня иногда опровергала мои доводы своим странным умением не молиться, но разговаривать с Богом и Богородицей.

Однажды она захотела посмотреть мультфильм —, кажется, это был милый мультик про девочку и пса под названием «Вольт». Но диск выглядел ужасающе. Весь грязный и исцарапанный. Такой, что его и в проигрыватель-то засунуть страшно. Я вспомнил, как моя младшая дочка Таня играла этим диском в хоккей, возя его по пыльному полу.

— Сонь, — сказал я,. — эЭтот диск нерабочий. Но мы обязательно сходим в «Матрицу», и я куплю тебе этот фильм.

— Ничего, — сказала в ответ Соня, — я сейчас помолюсь, и он заработает.

Мы с женой переглянулись. Молись не молись, мертвые диски не работают. Я испугался. Ведь Сонькина вера была в опасности….

Я всегда считал себя способным быстро находить нужные слова. Я спокойно импровизировал многочасовые лекции, в конце концов…

У меня была пара мгновений, чтобы собраться, пока Соня ходит около иконы с уничтоженным диском в руках и что-то шепчет. Я даже разобрал слова: «пожалуйста», «очень хочется»…

И вот она, наконец, обернулась и направилась с диском к телевизору.

Я преградил ей путь и, присев на корточки, сказал:

— Понимаешь, Бог и Богородица всегда слышат наши молитвы, но не всегда выполняют. Может быть, тебе и не полезно именно сейчас смотреть мультфильм. Но к вечеру мы сходим…

— Давай поставим, — сказала Соня.

И я сдался. Ну что ж. Когда-то ребенок должен столкнуться с тем, что Бог не всегда по первому требованию выполняет все наши пожелания…

Я взял у Сони диск и поставил.

«Вольт» запустился. Соня, ничуть не удивившись, села на диван и стала смотреть. Видимо, действительно очень соскучилась по этому мультику.

Мы с женой так и остались стоять.

— Если бы хоть с горчичное зерно… — сказала жена.

И я только кивнул и ушел в свой кабинет…

Но эта история не многому меня научила. Сейчас я себя оправдываю тем, что даже Апостолы, видя чудеса, совершенные над хлебами, не вразумились.

А потом Соня умерла, а я уехал в Феодосию.

Перед смертью, в тот страшный день, когда мы ждали «скорую», Соня попросила поставить ей акафист Богородице. Я включил его на айфоне, и она слушала.

А когда вошла жена и начала что-то говорить мне, а я ей, то Соня вдруг сказала:

— Подождите, дайте дослушать…

Здесь, в Феодосии, я прожил полгода после похорон. Жизнь сузилась и истончилась. Я должен был поддерживать жену и дочерей и, если получится, не ссориться с тещей.

Когда появлялась возможность, я прятался в кабинете на втором этаже и делал вялые попытки писать и упорные и многочасовые попытки молиться по молитвослову…

Но невозможно по-настоящему что-то написать, когда, закрывая глаза, ты видишь только Соню. Невозможно знать, что она не с тобой. Невозможно не иметь ничего от нее, теперешней…

И вот в самый тяжелый час я вспомнил Соньку, слушающую молитвы. И все на том же айфоне (проклятый гаджет пережил мою дочку) включил тот самый акафист.

Все как-то сошлось в одно. Богородица, женщина, которую я почитал, но не любил, Сонька в храме и дома с диском в руках, разговаривающая с Ней как с давно знакомой и любимой, и я. Разбитый, раздавленный, уничтоженный.

Под звук акафиста доплелся я до икон, висящих над моим столом в кабинете и взмолился. Это было именно то. Я не молился, не молитвословил, не разговаривал.

Я плакал и просил.

«Ты, в которую так верила Соня, ты матерь Бога, ты можешь меня понять, и хоть я никогда не любил тебя, помоги мне, мне ужасно хочется иметь хоть какой-то знак о том, что с Соней все хорошо, что она с тобой, хоть какой-нибудь знак, который даст мне понять…»

Акафист кончился, и жена позвала меня ехать в центр, получить перевод из Москвы и пройтись по магазинам.

В Феодосии на Галерейной улице я пошел в банк, а жена решила прогуляться по магазинам. И когда, получив перевод, я вышел на улицу, то увидел бегущую мне навстречу супругу. Она плакала. В этом не было ничего удивительного, за полгода мы привыкли к слезам.

Удивительное, невозможное, совершенно немыслимое случилось пятью минутами позже…

Жена потянула меня в музей Грина. И там на одном из стендов стояла фигурка. Это был маленький уплывающий кораблик с красными парусами. Я сначала не понял, но жена мне сказала:

— Прочти.

И я прочел чуть ниже на бумажке, что эта поделка Софии Мирзы из поселка Ермолино Дмитровского района.

— Победила другая игрушка, — сказала нам подошедшая работник музея, — но мы в последний момент решили выставить и эту…

— Я помню, она должна была участвовать в конкурсе по Грину, — сказала жена. — Все объяснимо.

— Скажи, — ответил я, — каков шанс, что детская поделка, слепленная в Подмосковье, не выигравшая конкурс, появится в музее Грина в Феодосии, где окажемся и мы, и ты случайно зайдешь туда именно в тот момент, когда ненадолго открылась эта экспозиция?

— Я, честно говоря, думала и надеялась… вдруг я что-то увижу.

— Если хоть с горчичное зерно… — ответил я.

Не знаю, много ли изменил во мне тот случай. Стал ли я лучше и мудрее. Не думаю. Ведь даже Апостолы не вразумились чудом с хлебами. Чего уж обо мне говорить…

Но за тот момент, за этот маленький плывущий вдаль корабль я благодарен Богородице.

И есть.

И буду всегда.


*** взяла на FB.
Сегодня день памяти... :bible: :bible: :bible:
***
Ты еси Пастырь Добрый, взыщи мене агнца, и заблуждшаго да не презриши мене.

Аватара пользователя
Автор темы
Милада
Хранительница форумного очага
Всего сообщений: 14646
Зарегистрирован: 13.12.2008
Вероисповедание: православное
Откуда: самое ближнее зарубежье
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Милада »

Воспоминания легендарного артиста балета Махмуда Эсамбаева о своей еврейской маме.

«Мой отец — чеченец и мама — чеченка. Отец прожил 106 лет и женился 11 раз.
Вторым браком он женился на еврейке, одесситке Софье Михайловне.
Ее и только ее я всегда называю мамой. Она звала меня Мойше.
— Мойше, — говорила она, — я в ссылку поехала только из–за тебя. Мне тебя жалко.
Это когда всех чеченцев переселили В Среднюю Азию. Мы жили во Фрунзе. Я проводил все дни с мальчишками во дворе.
— Мойше! — кричала она. — Иди сюда.
— Что, мама?
— Иди сюда, я тебе скажу, почему ты такой худой. Потому что ты никогда не видишь дно тарелки. Иди скушай суп до конца. И потом пойдешь.
— Хорошая смесь у Мойши, — говорили во дворе, — мама — жидовка, отец — гитлеровец.
Ссыльных чеченцев там считали фашистами. Мама сама не ела, а все отдавала мне. Она ходила в гости к своим знакомым одесситам — Фире Марковне, Майе Исаaковне — они жили побогаче, чем мы. И приносила мне кусочек струделя или еще что–нибудь.
— Мойше, это тебе.
— Мама, а ты ела?
— Я не хочу.
Я стал вести на мясокомбинате кружок, учил танцевать бальные и западные танцы. За это я получал мешок лошадиных костей. Мама сдирала с них кусочки мяса и делала котлеты напополам с хлебом, а кости шли на бульoн. Ночью я выбрасывал кости подальше от дома, чтобы не знали, что это наши.

Она умела из ничего приготовить вкусный обед. Когда я стал много зарабатывать, она готовила куриные шейки, цимес, она приготовляла селедку так, что можно было сойти с ума. Мои друзья по Киргизскому театру оперы и балета до сих пор вспоминают: «Миша! Как ваша мама кормила нас всех!»

Но сначала мы жили очень бедно. Мама говорила: «Завтра мы идем на свадьбу к Меломедам. Там мы покушаем гефилте фиш, гусиные шкварки. У нас дома этого нет. Только не стесняйся, кушай побольше».
Я уже хорошо танцевал и пел «Варнечкес». Это была любимая песня мамы. Она слушала ее, как гимн Советского Союза. И Тамару Ханум любила за то, что та пела «Варнечкес».
Мама говорила: «На свадьбе тебя попросят станцевать. Станцуй, потом отдохни, потом спой. Когда будешь петь, не верти шеей. Ты не жираф. Не смотри на всех. Стань против меня и пой для своей мамочки, остальные будут слушать».
Я видел на свадьбе ребе, жениха и невесту под хупой. Потом все садились за стол. Играла музыка и начинались танцы–шманцы. Мамочка говорила: «Сейчас Мойше будет танцевать». Я танцевал раз пять–шесть. Потом она говорила: «Мойше, а теперь пой». Я становился против неё и начинал: «Вы немт мен, ву немт мен, ву немт мен?..» Мама говорила: «Видите, какой это талант!» А ей говорили: «Спасибо вам, Софья Михайловна,что вы правильно воспитали одного еврейского мальчика. Другие ведь как русские — ничего не знают по–еврейски».

Была моей мачехой и цыганка. Она научила меня гадать, воровать на базаре. Я очень хорошо умел воровать. Она говорила: «Жиденок, иди сюда, петь будем».
Меня приняли в труппу Киргизского театра оперы и балета. Мама посещала все мои спектакли.
Мама спросила меня:
— Мойше, скажи мне: русские — это народ?
— Да, мама.
— А испанцы тоже народ?
— Народ, мама.
— А индусы?
— Да.
— А евреи не народ?
— Почему, мама, тоже народ.
— А если это народ, то почему ты не танцуешь еврейский танец? В «Евгении Онегине» ты танцуешь русский танец, в «Лакме» — индусский.
— Мама, кто мне покажет еврейский танец?
— Я тебе покажу.
Она была очень грузная, весила, наверно, 150 килограммов.
— Как ты покажешь?
— Руками.
— А ногами?
— Сам придумаешь.
Она напевала и показывала мне «Фрейлехс», его еще называют «Семь сорок». В 7:40 отходил поезд из Одессы на Кишинев. И на вокзале все плясали. Я почитал Шолом–Алейхема и сделал себе танец «А юнгер шнайдер». Костюм был сделан как бы из обрезков материала, которые остаются у портного. Брюки короткие, зад — из другого материала. Я все это обыграл в танце. Этот танец стал у меня «бисовкой». На бис я повторял его по 3–4 раза.
Мама говорила: «Деточка, ты думаешь, я хочу, чтоб ты танцевал еврейский танец, потому что я еврейка? Нет. Евреи будут говорить о тебе: вы видели, как он танцует бразильский танец? Или испанский танец? О еврейском они не скажут. Но любить тебя они будут за еврейский танец».
В белорусских городах в те годы, когда не очень поощрялось еврейское искусство, зрители–евреи спрашивали меня: «Как вам разрешили еврейский танец?» Я отвечал: «Я сам себе разрешил».
У мамы было свое место в театре. Там говорили: «Здесь сидит Мишина мама».
Мама спрашивает меня:
— Мойше, ты танцуешь лучше всех, тебе больше всех хлопают, а почему всем носят цветы, а тебе не носят?
— Мама, — говорю, — у нас нет родственников.
— А разве это не народ носит?
— Нет. Родственники.
Потом я прихожу домой. У нас была одна комнатка, железная кровать стояла против двери. Вижу, мама с головой под кроватью и что–то там шурует. Я говорю:
— Мама, вылезай немедленно, я достану, что тебе надо.
— Мойше, — говорит она из–под кровати. — Я вижу твои ноги, так вот сделай так, чтоб я их не видела. Выйди.
Я отошел, но все видел. Она вытянула мешок, из него вынула заштопанный старый валенок, из него — тряпку, в тряпке была пачка денег, перевязанная бечевкой.
— Мама, — говорю, — откуда у нас такие деньги?
— Сыночек, я собрала, чтоб тебе не пришлось бегать и искать, на что похоронить мамочку. Ладно, похоронят и так.
Вечером я танцую в «Раймонде» Абдурахмана. В первом акте я влетаю на сцену в шикарной накидке, в золоте, в чалме. Раймонда играет на лютне. Мы встречаемся глазами. Зачарованно смотрим друг на друга. Идет занавес. Я фактически еще не танцевал, только выскочил на сцену. После первого акта администратор подает мне роскошный букет. Цветы передавали администратору и говорили, кому вручить. После второго акта мне опять дают букет. После третьего — тоже. Я уже понял, что все это — мамочка. Спектакль шел в четырех актах. Значит, и после четвертого будут цветы. Я отдал администратору все три букета и попросил в финале подать мне сразу четыре. Он так и сделал. В театре говорили: «Подумайте, Эсамбаева забросали цветами».
На другой день мамочка убрала увядшие цветы, получилось три букета, потом два, потом один. Потом она снова покупала цветы.
Как–то мама заболела и лежала. А мне дают цветы. Я приношу цветы домой и говорю:
— Мама, зачем ты вставала? Тебе надо лежать.
— Мойше, — говорит она. — Я не вставала. Я не могу встать.
— Откуда же цветы?
— Люди поняли, что ты заслуживаешь цветы. Теперь они тебе носят сами.
Я стал ведущим артистом театра Киргизии, получил там все награды. Я люблю Киргизию как свою родину. Ко мне там отнеслись как к родному человеку.
Незадолго до смерти Сталина мама от своей подруги Эсфирь Марковны узнала, что готовится выселение всех евреев. Она пришла домой и говорит мне:
— Ну, Мойше, как чеченцев нас выслали сюда, как евреев нас выселяют еще дальше. Там уже строят бараки.
— Мама, — говорю, — мы с тобой уже научились ездить. Куда вышлют, туда поедем, главное — нам быть вместе. Я тебя не оставлю.
Когда умер Сталин, она сказала: «Теперь будет лучше».
Она хотела, чтобы я женился на еврейке, дочке одессита Пахмана. А я ухаживал за армянкой. Мама говорила: «Скажи, Мойше, она тебя кормит?» (Это было еще в годы войны).
— Нет, — говорю, — не кормит.
— А вот если бы ты ухаживал за дочкой Пахмана...
— Мамa, у нее худые ноги.
— А лицо какое красивое, а волосы... Подумаешь, ноги ему нужны.
Когда я женился на Нине, то не могу сказать, что между ней и мамой возникла дружба.
Я начал преподавать танцы в училище МВД, появились деньги. Я купил маме золотые часики с цепочкой, а Нине купил белые металлические часы. Жена говорит:
— Маме ты купил с золотой цепочкой вместо того, чтоб купить их мне, я молодая, а мама могла бы и простые носить.
— Нина, — говорю, — как тебе не стыдно. Что хорошего мама видела в этой жизни? Пусть хоть порадуется, что у нее есть такие часы.
Они перестали разговаривать, но никогда друг с другом не ругались. Один раз только, когда Нина, подметя пол, вышла с мусором, мама сказала: «Между прочим, Мойше, ты мог бы жениться лучше». Это единственное, что она сказала в ее адрес.
У меня родилась дочь. Мама брала ее на руки, клала между своих больших грудей, ласкала. Дочь очень любила бабушку. Потом Нина с мамой сами разобрались. И мама мне говорит: «Мойше, я вот смотрю за Ниной, она таки неплохая. И то, что ты не женился на дочке Пахмана, тоже хорошо — она избалованная. Она бы за тобой не смогла все так делать». Они с Ниной стали жить дружно.
Отец за это время уже сменил нескольких жен. Жил он недалеко от
нас. Мама говорит: «Мойше, твой отец привел новую никэйву. Пойди посмотри». Я шел.
— Мама, — говорю, — она такая страшная!
— Так ему и надо.
Умерла она, когда ей был 91 год. Случилось это так. У нее была сестра Мира. Жила она в Вильнюсе. Приехала к нам во Фрунзе. Стала приглашать маму погостить у нее: «Софа, приезжай. Миша уже семейный человек. Он не пропадет месяц–другой без тебя». Как я ее отговаривал: «Там же другой климат. В твоем возрасте нельзя!» Она говорит: «Мойше, я погощу немного и вернусь». Она поехала и больше уже не приехала.
Она была очень добрым человеком. Мы с ней прожили прекрасную жизнь. Никогда не нуждались в моем отце. Она заменила мне родную мать. Будь они сейчас обе живы, я бы не знал, к кому первой подойти обнять".

© Махмуд Эсамбаев
***
Ты еси Пастырь Добрый, взыщи мене агнца, и заблуждшаго да не презриши мене.

Аватара пользователя
Автор темы
Милада
Хранительница форумного очага
Всего сообщений: 14646
Зарегистрирован: 13.12.2008
Вероисповедание: православное
Откуда: самое ближнее зарубежье
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Милада »

Ну очень правильная сказка

— Дракон! — дрожащим голосом позвал Мужик.

— Я! — отозвался Дракон из пещеры.

— Выходи на свет божий, нечисть поганая.

Дракон высунул из пещеры удивлённую голову. Мужик выронил из рук дубину.

— Повтори?

— Выходи на свет божий, нечисть поганая, — испуганно прошептал Мужик. — Пожалуйста.

Дракон вышел.

— Ну?

Мужик собрался с духом.

— Биться будем. Не на… Как же там? Минутку.

Выудив из-за пазухи листок бумаги, Мужик развернул его, прочитал и убрал обратно.

— Биться будем, не на жизнь, а на смерть!

— Уверен? — уточнил Дракон.

— В чём?

— В необходимости битвы.

— Да, — ответил Мужик. — У любого действия есть последствия. Я — твоё последствие за похищение царской дочки.

— Ух ты! — восхитился Дракон. — Даже не запнулся ни разу. Репетировал?

Мужик скромно кивнул.

— А тебе-то самому это зачем надо? Ты не из Богатырей, судя по запаху. Я прав?

— Почти. Я вольнонаёмный Богатырь.

— Вольнонаёмный? — удивился Дракон. — Это как?

— Ну вообще я горшечник, — пояснил Мужик, — но иногда берусь за разную работу, не связанную с изготовлением горшков.

— Зачем?

— Деньги нужны. У меня одиннадцать детей.

— Понятно, — ухмыльнулся Дракон. — А про защиту не слышал?

— Почему же? — Мужик встал в защитную стойку. — К бою я хорошо подготовился. Две книги прочитал.

— Про сражения?

— Одна про сражения, другая по кораблестроению.

— А её-то зачем?

— Интересная.

— Чудак, — улыбнулся Дракон. — Ладно, пора бой начинать, у меня ещё дел полно.

— Да, — согласился Мужик. — Мне тоже ещё крышу чистить и конюшню перестилать.

— Нервничаешь?

— Заметно, да?

— Очень, — кивнул Дракон. — Нападай.

Мужик поднял дубину с земли. Глубоко вдохнув, он зажмурился, поднял дубину над головой и, издавая громкий клич, побежал на Дракона.

— Глаза открой, — подсказал Дракон. — Мимо пробежал.

— Это тактическая хитрость, — смущённо ответил Мужик. — Так надо.

Размахнувшись, он ударил Дракона по лапе: дубина отскочила Мужику в лоб.

— Зелье забыл выпить? — предположил Дракон.

— Зелье? — переспросил Мужик, потирая лоб.

— Для силы. У тебя же нет богатырской силы, значит, тебе нужно зелье. Ты у Бабы-Яги не был, что ли?

Мужик покачал головой.

— Чудак! — вздохнул Дракон. — Без зелья тебе меня не одолеть.

— Совсем никак? — расстроился Мужик.

— Совсем. Оставь это дело Богатырям, а сам ступай перестилать крышу. Чего вот ты вообще сюда пошёл? А если бы я был в плохом настроении и сжёг тебя?

— Деньги же нужны. Одиннадцать детей. А за освобождение Царевны обещали приличную сумму. Перестилая крыши столько не заработаешь.

— Делай больше горшков, — предложил Дракон.

— Мои горшки уже в каждом доме есть, — сказал Мужик. — Они хорошие, новые людям ещё не скоро понадобятся.

— А ты делай так, чтобы они быстрее приходили в негодность, тогда чаще покупать будут.

Мужик возмущённо фыркнул:

— Я лучше на Драконов ходить буду.

— Смотри-ка, какой правильный! — захохотал Дракон.

— Зато мне ни перед кем не стыдно, — ответил Мужик. — И никто про меня ничего плохого не скажет.

— Чудак. Слушай, Царевну я тебе не отдам. У меня на неё планы.

— Съешь?

— Нет. Мне нужно иноземного Принца выманить, Царевна приманкой будет. Потом домой её верну.

— А если Богатыри придут? — спросил Мужик.

— С ними я договорюсь, — подмигнул Дракон. — А тебе я вот что скажу: бросай-ка ты свою вольнонаёмную деятельность. Если тебя съедят или с крыши упадёшь, кто о твоих детях позаботится?

— А кормить чем?

— Горшки будешь делать. Сейчас, погоди.

Дракон зашёл в пещеру и вернулся с увесистым мешком в лапе.

— Мне нужно десять тысяч горшков, — сказал он. — Это задаток. Будешь приносить по горшку в месяц. Понял?

— Я столько не проживу, — развёл руками Мужик.

— Наверняка ты этого не знаешь, — махнул лапой Дракон. — Что, берёшься за мой заказ?

— Спрашиваешь!

Мужик схватился за мешок и, пыхтя, потащил его в сторону деревни. Дракон проводил его взглядом, усмехнулся, и пошёл обратно в пещеру.

— Тебе правда нужно десять тысяч горшков? — спросила Царевна.

— Нет, не нужно, — ответил Дракон.

— Я так и думала. Помочь захотел?

Дракон кивнул.

— А чего просто так золота не дал?

— А он бы не взял. Он правильный. Письмо для Принца дописала?

— Ага, — Царевна зевнула. — Вон, на сундуке лежит. Жалобное, чуть сама не поверила. А не боишься, что твоё золото того Мужика испортит?

— Таких ничем не испортить, — улыбнулся Дракон. — А если он хотя бы половину своих детей вырастит такими же, как он сам, то именно ими будут восхищаться и ставить в пример остальным. А если в мире всё будет плохо — из них получатся отличные ориентиры добра. Посмотрим через пару сотен лет, что из этого выйдет.

Автор : Роман Седов
***
Ты еси Пастырь Добрый, взыщи мене агнца, и заблуждшаго да не презриши мене.

Ответить Пред. темаСлед. тема
  • Похожие темы
    Ответы
    Просмотры
    Последнее сообщение
  • Для душевной пользы (комментарии)
    Георг » 02 окт 2009, 20:17 » в форуме Книжный мир
    61 Ответы
    56708 Просмотры
    Последнее сообщение Кира
    05 окт 2010, 00:20
  • Скорость чтения
    Ольгуша » 09 сен 2010, 14:37 » в форуме Воспитание детей
    15 Ответы
    7930 Просмотры
    Последнее сообщение Олександр
    11 сен 2010, 21:12
  • Программа для чтения книг
    Калинушка » 22 апр 2010, 15:30 » в форуме Компьютерный раздел
    25 Ответы
    8692 Просмотры
    Последнее сообщение Калинушка
    26 апр 2010, 14:30
  • Перешедшие, нашедшие Православие (для чтения)
    Irina2 » 13 окт 2011, 20:38 » в форуме События
    29 Ответы
    18123 Просмотры
    Последнее сообщение Агидель
    01 мар 2019, 10:56
  • Рождественские чтения 2012 год. Интернет-секция.
    Юлия.ortox » 22 дек 2011, 07:44 » в форуме События
    1 Ответы
    5371 Просмотры
    Последнее сообщение Юлия.ortox
    26 янв 2012, 15:35

Вернуться в «Книжный мир»