Книжный мирДля душевной пользы (только для чтения)

Обмен впечатлениями о прочитанных книгах, анонсы новинок

Модератор: Dream

Аватара пользователя
Автор темы
Милада
Хранительница форумного очага
Всего сообщений: 14645
Зарегистрирован: 13.12.2008
Вероисповедание: православное
Откуда: самое ближнее зарубежье
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Милада »

Сандалики на тонком ремешке
Вадим Макишвили
I
— Наташечка, пробуй салатик. И паштет, вот, возьми. Вадимушка, огурчиков ещё хочешь? Я принесу. Вкусные огурчики у меня, правда?
Тете Тамиле было за семьдесят. Тетей мы звали её номинально, так повелось давно. Да и какое это имеет значение, как называть двоюродную бабушку? Она была пожилой, но бодрой. Видела она всё хуже, но готовила по-прежнему вкусно. Бедно, но вкусно. Как могла.
— Эти огурчики я давно катаю. Ой, помню, как меня папа учил закатку держать. Я тогда маленькая была - двумя руками её удержать не могла. А ты же не видела моего папу, Наташечка? А мама твоя видела. Папа у меня был статный такой, высокий мужчина.
— Выше вас?
— Ой, что ты, Наташечка! Выше. Ещё волосы у него были такие красивые. Светлые, почти рыжие, кучери на бок свисают. Он их не стриг, головой вот так дергал, лихо так отбрасывал в сторону. Как в фильме этом, как его? Никулин там, и Миронов... Ты помнишь, Вадюшечка?
Я кивнул молча, я был занят. Огурец звонким хрустом раскусывался зубами и взрывался солёным соком во рту. Вкусно, чертовски вкусно, несмотря на то, что моя бабушка делала огурцы не такими солёными и добавляла уксуса чуть больше. Я кивнул тёте Тамиле.
— Антон Федотыч, папа мой, видный был мужчина. И спокойный всегда, даже когда выпьет сильно. На меня ни-ког-да голос не повышал. Никогда не нервничал, в карты с каменным лицом играл — никто его обыграть не мог. Была у него к картам страсть сильная.
Тётя Тамила наклонилась вперед, заглянула Наташе в глаза и положила пальцы на её руку, отчего, сидя по другую стороны от жены, я услышал, как старческая кожа зашелестела.
— Он же однажды выиграл большую сумму! — Она округлила глаза и последние слова произнесла со значением. — Что ты. Огромные деньги пришли к нам от него во время войны. Так много, что мама даже сандалики мне купила — вот как. А какие они были красивые...
Тётя Тамила закачала головой и прицокнула языком.
— Вот тут цветочек узорный и ремешочек тонюсенький. Папа, когда с фронта вернулся, я его в этих сандаликах встречать выбежала.
Вокруг глаз пожилой женщины радостно заплясали морщины, уголки губ потянулись кверху и во взгляде мелькнуло что-то удивлённое и озорное — такой иногда я застаю мою дочь, когда она перед зеркалом надевает взрослую нарядную мамину вещь.
...продолжение
В жёлтом свете старой люстры Тётя Тамила помолодела.
— Я так прыгала в тех сандаликах вокруг них — мама вжалась вот так в папу и повторяла только одно: «Живой... Живой...». А мне так сильно хотелось показать новые сандалики. А он от мамы не отходил — она потом сомлела, чуть не упала во дворе, ноги видать подкосились. Она же хворала от голода, даже когда деньги появились — долго хворала, худющая вся была, желтая, что ты. Ужас один. А как отца обняла — разревелась и в обморок схлопнулась. Как я тогда испугалась...
Еще мгновение назад глаза тёти Тамилы светились восторгом, а сейчас в них заблестели слёзы. Неожиданно. Я знаю тётю Тамилу вот уже семь лет и не разу не видел её такой: она мгновенно постарела и словно сдулась, как после праздника сдувается воздушный шар, уныло опускаясь в угол детской комнаты.
Мы с Натальей переглянулись, Наташа едва заметно пожала плечами и нахмурилась. Бабушка рассеянно залезла в карман, ничего там не нашла. Потом удивлённо посмотрела на передник, словно не понимая, как он на ней оказался, и, видимо, не найдя подходящего объяснения, промокнула глаза его краем.
II
1942 год. Июнь.
Дверь распахнулась, в землянку вошёл лейтенант с рядовым. В центре помещения стоял стол, над столом висела самодельная лампа из отработанной гаубичной гильзы с маслом. Лампа коптила потолок и слегка покачивалась, отчего на лицах людей, сидевших за столом, из стороны в сторону колебались тени от носов. Люди словно принюхивались к вошедшим, так показалось Антону в первую секунду.
Антону шёл тридцать второй, он был рядовым, но не без таланта — он умел считать карты. Считал без усилий, не производя в уме сложных подсчетов и не заставляя себя мучительно запоминать вышедшие из колоды карты. Он запоминал их легко, как человек запоминает три только что названных произвольных имени, только Антон был способен запоминать не три, а раз в двадцать больше.
Его ротный лейтенант, молодой парень лет двадцати, войдя в землянку, снял фуражку, обтёр её изнутри большим пальцем и повесил на свободный гвоздь рядом с десятком других офицерских фуражек. Затем оправил гимнастёрку и шагнул из темноты к столу.
— Разрешите обратиться?
Средних лет мужчина, с растёгнутым воротом, не вынимая дымящей самокрутки из угла рта, мельком глянул на лейтенанта и снова вернулся к картам в руке.
— Вольно, лейтенант. Привёл бойца?
— Семён Анатольевич, это тот самый Антон Безуглый. Антон подойди.
Антон шагнул от входной двери и остановился в двух шагах от командира батальона. Тот сидел к нему вполоборота спиной. Так близко его Антон еще не видел. Комбат оказался ненамного старше Антона, курил такую же самокрутку, как и все, щеки уже потемнели от выросшей за день щетины. На бритой голове сзади была складка кожи, поросшей короткими волосами, такая бывает у тучных людей.
— Безуглый Антон, рядовой восьмого пехотного батальона, шестая рота. По вашему приказанию прибыл.
— Вольно, рядовой. — Комдив развернулся на табуретке и, щурясь от дыма самокрутки, внимательно осмотрел Антона с головы до ног. — Наслышаны мы о твоём умении. Мол, никто обыграть не может. Врут?
Глаза комбата оказались маленькими, темными, но не бегали, а смотрели прямо и , чёрт их разберёшь, то ли хитро, то ли с улыбкой. Сам он был худой, на лбу параллельно земле залегли две глубоких складки и еще по одной с каждой стороны носа.
— Никак нет, товарищ майор.
— Ну, так, сыграем что ли?
— У меня денег маловато.
— Ну, — усмехнулся Семён Анатольевич, — а у кого их здесь много? По рублю на кон. Рубль у тебя есть?
— Рубль есть.
— Садись туда. — Он показал рукой на свободный ящик по другую сторону стола.
— Есть, товарищ майор.
— О-о-о-тставить майора. Имя моё знаешь?
— Так точно.
— За игрой по имени отчеству.
***
— Антон, постой!
Антон оглянулся, его догонял лейтенант, придерживая фуражку на бегу.
— Куда ты ...так быстро, я ж сказал... подождать за дверью, — пытаясь отдышаться, говорил лейтенант. — Давай отойдём... туда.
Они отошли к деревьям, тень здесь была густая, облачное небо не пропускало лунного света. Лейтенант опирался об сосну, часто, как роженица, дышал и свободной рукой утирал со лба обильно выступивший пот.
— Сколько ты... выиграл?
— Двести шестьдесят рублей.
— Отдавай... назад.
Лейтенант говорил с отдышкой, наклонив голову к земле, и от того смотрел себе под ноги, пытаясь совладать с дыханием. Антон нахмурился.
— Не понял...
Лейтенант отпустил сосну и огляделся по сторонам, постепенно выравнивание дыхание.
— Я ж выиграл, — продолжал Антон. — Анатольич сказал, могу забрать.
— Он приказал, чтоб ты... не болтал никому. А ты сегодня же выболтаешь... — лейтенант сделал глубокий вдох и выдох, — а завтра пропьёшь... со взводом. Отдавай их взад.
— Командир, ты шутишь?
Лейтенант последний раз с шумом втянул и выпустил из себя воздух, выпрямился и приосанился.
— Командир, ты взаправду что ль? — Антон не мог опомниться. — Это ж мои деньги. Я честно их выигр...
— Рядовой Безуглый! — Лейтенант оборвал Антона и медленно перенес руку на кобуру. — Приказываю передать деньги своему командиру. Выполнять!
— Командир, не бурей. Ты не можешь.
Лейтенант хрустнул застежкой на кобуре, в неподвижном воздухе звук показался необратимым, как пощечина.
— Рядовой, — повторил лейтенант уже спокойнее, — за неподчинение старшему по званию — трибунал. Сдать деньги.
Антон, не сводя глаз с командира, полез за пазуху, вытащил комок бумажных денег.
— Да подавись ты, — он процедил сквозь зубы и швырнул деньги лейтенанту под ноги...
— Рядовой Безуглый, приказ комбата о неразглашении выполнять! Свободен.
Антон, не торопясь отдавать честь, понаблюдал c отвращением, как лейтенант собирает разбросанные по земле деньги, а потом смачно харкнув под ноги, двинулся к своему взводу.
III
— ... а когда мать в себя пришла, снова ему на шею кинулась. Причитала, благодарила, что с голоду помереть не дал. Как тогда все голодали, Наташечка, что ты! Старики мёрли, дети мёрли. Семьями мёрли. Сестричка-то моя младшая вот тоже... Галинкой звали... Не сберегли... Двух годов не было, с голоду спухла девочка.
Тётя Тамила замолчала с застывшим взглядом, губы сжались в тонкую полосу, и только артритные пальцы сжимали передник, словно комкали нахлынувшее прошлое.
Глядя на узловатые пальцы старой женщины, я внезапно понял, что все неразрешимые и крайне важные для меня проблемы — огромные мыльные пузыри — чуть тронь и вместо них в воздухе повиснет разноцветная водяная пыль. И даже эта взвесь просуществует не дольше пары секунд. Я опустил глаза, взгляд упал на вилку с надкусанным огурцом. Огурец на вилке выглядел за этим разговором неуместно и даже пошло. Я положил вилку на тарелку и спрятал руки под столом на коленях. Есть расхотелось.
— А как Антон Федорович сумел деньги переслать? Война же. — Спросила Наташа.
— А никак. — Тётя Тамила очнулась, выпустила из кулака комканый передник и разгладила его на коленях. — Папа даже не сразу понял, про какие деньги мама талдычит.
Она потёрла пальцами костяшки на другой руке, по лицу пробежала тень привычной артритной боли.
— Командир деньги сразу у него отобрал. А папа что? Пропил бы. А командир деньги отобрал и молчком нам выслал. Вот! Какие тогда были офицеры...
Тётя Тамила шумно высморкалась в передник и снова промокнула им глаза.
— А лейтенанта того убили. Вскоре после того дня и убили, отец рассказал. Ишь, как устроено, отец про лейтенанта всю войну последними словами думал, а лейтенант-то его жену и дочь от голода уберёг. Вот ведь... Да вы кушайте-кушайте. Заговорила вас разговорами. Вадюшечка, сейчас принесу ещё огурчиков. Ты пюрешку-то накладывай ещё. Вкусная картошечка? В этом году вкусная, правда?

Конец.Май 2011
***
Ты еси Пастырь Добрый, взыщи мене агнца, и заблуждшаго да не презриши мене.

Реклама
Аватара пользователя
Марфа
αδελφή
Всего сообщений: 37777
Зарегистрирован: 20.12.2008
Вероисповедание: православное
Сыновей: 1
Дочерей: 1
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Марфа »

Блудный сын

У отца Павла стряслась беда. Беда стыдная, горькая и такая, что в самое сердце: сын Васька, любимец и надежда, батькина кровушка – светлая головушка сбежал в Москву. «Сбежал! Не поехал – сбежал! С девицею!». Последнее слово отец Павел произносил, отделяя от звука звук с такой напряженной и скорбной силой, что губы его и посеревшая летами борода начинали мелким трепетом дрожать, а пальцы огромных, крестьянской конституции кулаков беспомощно и отчаянно сжимались, так, словно хотели выдавить из могучего тела нестерпимую наждачную боль.
Читать далее
«Ославил на все благочиние! Васька! Эх, Васька!» – тянул он низким голосом, словно звал, слал сердце за километры, из их села в райцентр, а оттуда через область, в далекую и чужую, из телевизора недобрым образом знакомую столицу.
Впрочем, все это слышать доставалось одной матушке Нине, седой, разумной и неробкой женщине, поднявшей с мужем не первый приход, троих своих и двоих приемных детей, привыкшей ко всяким передрягам, злым словам, несправедливостям и бытовым катаклизмам, научившейся принимать непростую их жизнь во славу Божью, с радостью и светлым смирением.
На людях же иерей крепился, терпел и беду свою носил достойно и тихо, так что даже старухи на приходе скоро перестали чесать языки после воскресной службы, обсуждая, кто и какой «знак» особой интимной скорби разглядел на лице батюшки.
Особенно остро бередило, сжимало сердце то обстоятельство, что Васька уехал внезапно и в неурочное время – на Крестопоклонную. Не дождался Страстной и Пасхи, к которой специально красили церковную ограду и притвор, и впервые за восемь последних лет на деньги, выделенные районным олигархом – не без давления власти, правда, – обновляли иконостас.
Васька пропал не с концами, обустроившись, проявился и оставил номер сотового. Правда, сам звонил редко, обычно к дням рожденья или именинам сестер. Отец Павел тосковал, скучал, корил себя за уныние и несмирение. Когда становилось невмоготу, обычно после нескольких трудных бессонных ночей, иерей собирался и с выдуманным предлогом отправлялся к главе администрации. Они не дружили, но общались по делу. Отец Павел волок на себе десяток социальных «показателей», вытягивая, как мог заброшенных спившимися трактористами и просто бездельниками детей, окормляя одиноких старух и битых жен, подкармливая их из собственного огорода, вразумляя, как называл их глава, «сорвавшихся с катушек» девиц. В ответ, «главный» находил «спонсоров», которые хоть и давали по городским меркам крохи, но и это позволяло обихаживать мало-помалу храм и выживать, когда совсем скудела мелкая церковная кружка.
Но на самом деле отец Павел не за деньгами и помощью ходил теперь в администрацию, а потому, что из приемной, с милости секретарши Оли, мог он звонить бесплатно в Москву. Отец Павел стеснялся и не хотел показать, как важна для него эта возможность, и зачем он спешит на самом деле и почему так рад, если глава занят, а Оля сама предлагает ему посидеть в приемной с чаем и сушками.
«Оля.. я сыну-то позвоню, можно?», – он старался, чтобы голос звучал иерейски ровно, размеренно, и изо всех сил не позволял засуетиться и выдать себя. Васька разговаривал быстро и скомкано. Рассказывал, что работает менеджером в магазине «Техносила», продает телевизоры, что снимает комнату и подрабатывает на какой-то «Горбушке». Отец Павел вслушивался в голос, стараясь угадать настроение и мысли, записывал в блокнотик, сделанный из разрезанной пополам тетрадки в клетку все в подробностях и деталях, чтобы вечером, не упустив ни крошки передать матушке разговор. Часто он не дозванивался, вместо гудков священнику отвечал женский голос, что абонент недоступен или отключил телефон. «Занят Василий, работает! – оправдывался отец Павел перед секретаршей. - В Москве!». Оля сочувственно кивала…
На петровках пришла другая беда. То ли от неслыханной жары и возраста, то ли от многих лет служения, от тысяч нахоженных по требам километров, совсем стало плохо с ногами. Голени покрылись гроздьями фиолетовых, разбухших узлов, кожа над ними лоснилась и казалась тонкой, что вот еще шаг – и порвется. Ноги горели, обжигали изнутри и острой болью разрезали ступни. К Успенью отца Павла отвезли на операцию в райцентр: «Ходить с палочкой будете, а как служить и по дворам бегать, отец, не знаю, – объяснял грубоватый хирург, – варикоз – это профессиональная болезнь тех, кто всю жизнь на ногах» – выговаривал врач важно и как по писанному. «Группа риска: мы, хирурги, учителя да вот и вы, попы, теперь прибавились».
… Матушка Нина и эту новость приняла со своей обычной разумностью и смирением: «Как Господь управит, Паша, так и будем жить», – укладывала она ему от щиколотки к колену виток за витком серые эластичные бинты. Служить с бинтами отец Павел еще мог, а вот «мотыляться» по требам из конца в конец их огромного села, не говоря уже про соседние деревни, получалось плохо.
Осень и зима прошли в суете, мелких неприятностях и заботах. Васька почти не появлялся, а когда вдруг и дозванивался до него родитель, то ничем хорошим эти разговоры не кончались. Василий стал по чужому неприятно акать, в лексиконе его все чаще ершами проскальзывали непонятные и странные уху слова. «Вася. Ты в храм-то ходишь?», «Хожу, бать, хожу. Как время бывает – хожу». Иерей понимал, что времени на храм у сына почти не случается…
Отец Павел как-то сдал, стал грузнеть, полюбил оставаться в храме после службы, мог порою и ночь провести в безмолвной коленопреклоненной молитве, отпустив сторожа домой. «Вот до Поста доживем, там легче будет», – уговаривал он то ли себя, то ли матушку, смирением и молитвою убаюкивая скорбь.
…На Прощеное воскресенье народ в храм стягивался весело, гулко, отгуляв и отбузотерив крикливую масленицу, с размахом спалив «чучалку», со светлым простодушием мешая языческое с христианским… Люди, только что голосившие под гармошки и динамик клуба, плясавшие на талом снегу с матерной частушкой, еще не остывшие и румяные, стекались синим мартовским вечером в сельскую церковь – прощать. Никакой другой народ в мире не хранит, пожалуй, этого детского, природою отпущенного дара в несколько минут так искренне и всерьез сменить настроение сердца. Прощали и просили с надрывом, наотмашь, за то, что было и не было, целуясь, кланяясь в пояс и рвясь шлепнуть ладошкой под ноги, а то падая земным поклоном на мокрый от нанесенного снега каменный пол…
Отец Павел любил этот вечер, предвкушая и трудную тишину Поста, и огненную, обещанную радость Пасхи... К чину прощения народ успокоился, ушел шепот, не слышно было ни детей, ни самых болтливых теток, хор был ладным и чистым. Вот выстроился клир, вот ручейком потянулся приход. «Бог простит! Бог простит!» – светлая, исполненная радости и раскаяния волна катилась от алтаря к клиросу, от амвона к притвору.
Последними подходили старухи да староста, но вдруг что-то сбилось в этой настроенной и ровной волне, неосознанное, тревожное, но доброе задрожало в густом ладанном воздухе церкви…
От притвора, чуть кособочась, решительно и быстро шагал Васька. Такой же здоровый и плечистый, как отец, с широким лицом и чуть асимметричными скулами, шел, размахивая кулаками-молотами, будто веслами толкая тяжелое тело. Отец Павел почувствовал, как затрепыхались безвольно борода и губы, как заныли варикозные ноги, как без всякого на то смысла стала накручивать рука на запястье шнурок поручи, услышал, как в тишину полетели слова: «Прости, папка, меня, прости»… Как ответил кто-то его устами: «Бог простит! И ты меня… прости…» и заплакал внутри счастьем и благодарностью: «За что Господи! За что радость такая!»
…За церковной оградой стоял кофейного цвета импортный автомобиль, совсем не новый, но сказочно редкий и странный здесь, у сельского храма. В деревенской ночи, освещенный единственным на улицу фонарем и блестящий от мокрого весеннего снега, успевшего нападать и подтаять, стянуться блямбами по стеклу и дверям, он и вовсе выглядел космическим телом из далекой и ненастоящей столичной жизни.
– Вась… Твой что ли? – сердце отца Павла будто сжали холодной ладошкой. – Так ты как – приехал или … назад в Москву…
– Нет, бать. Твой! – блудный сын сиял, но старался сказать это буднично, как будто так, надо же, пустяки, а не Опель 96-го года. Однако подбородок его дрожал совсем по-отцовски, – На требы будешь ездить. Чтобы без этого… варикоза, а то… мать пугать!
– Так я ж и… прав нету…
– А я на что? Возить буду! – Васька широкой рукою обнял отца, и тот вмиг превратился из величественного и могучего иерея в просто пожилого, немного уставшего, но тихо и глубоко счастливого человека. – Пойдем, батя. Новую жизнь начинать. Пост, понимаешь.
Хотел раздвинуть стены сознания, а они оказались несущими.

Аватара пользователя
Dream
Всего сообщений: 31884
Зарегистрирован: 26.04.2010
Вероисповедание: православное
Образование: начальное
Ко мне обращаться: на "вы"
Откуда: клиника под открытым небом
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Dream »

Изображение

Письмо будущего новомученика
Письмо Ивана Фомича Ефимова Валентине Алексеевне Беляевой

Письмо 6-е, 10/23 апреля 1921 г. (Лазарева суббота)

Ну, теперь я буду говорить о самом сокровенном. Я решил отдать себя всего на служение Церкви, совершенно отказавшись от личной жизни.

Не совсем легко было примириться с этим решением, т.к. «человек, которому ничто человеческое не чуждо», ещё достаточно силён во мне и т.к. личное, эгоистическое, «житейское» счастье, по-видимому, могло бы улыбнуться мне, если бы я за ним погнался. Но более сильные мотивы высшего порядка окончательно склонили мою волю отказаться от желания устраивать личную жизнь и отдаться Церкви «всем сердцем, всею душою, всем помышлением».

Отказавшись от личной жизни, я смог бы пожертвовать собою на другом поприще, – как гражданин и солдат, - и прежде я предпочёл бы именно это поприще (да и предпочитал), но теперь – не то.

Теперь я без колебаний избираю поприще христианина, т.к. оно стало особенно близким моей душе и сердцу. Многое перекипело в моей душе за последнее время, и я не только чувством, но и умом стал верующим человеком. Все наши великие события есть ничто, как и все кумиры, которым служат люди. Единственное, что есть великого в мире, это воплощённая любовь Божия – Христос. В Нем – святость, истина и жизнь. Все искания и пути, которыми мы пытаемся приблизиться к Истине, Свету, Святости, Красоте, неизбежно выводят на один Путь («Аз есмь Путь, и Истина, и Живот», Иоан. 14,6). Вне Христа нет ни истины, ни жизни, ни счастья, - и это мое непоколебимое убеждение. Вот почему поприще христианина для меня желанно: оно – мое призвание.

Итак, я готовлюсь быть священнослужителем. Можно сказать, что быть христианином – одно, а быть священнослужителем – другое. Правда. Но может ли верующий человек не отдать себя на служение Церкви, если видит, что это Ей нужно?

По своему служебному положению я постоянно соприкасаюсь с деревенскими «уполномоченными», являющимися к Е[вгению][1] и представляющими «совесть» деревни. Народ духовно дичает, грубеет, не имея никакой пищи для души, не слыша Христова Евангелия, наоборот – подвергаясь воздействию развращающих современных учений (о недостатке церквей и духовенства в нашем Крае я уже упоминал в одном своем письме). Дети растут совершенными дикарями. Но среди духовного одичания в людях остаётся Вера, что все же есть в мире Истина, Свет и Святость. Люди инстинктивно «желают» Христа, стремятся к Нему, хотя и не знают Его, не смотря на свое звание христиан. Вы не видали и не слыхали, как просят Е[вгения] депутаты от деревень дать им священника и доставить утешение среди скорбей, дать возможность их детям услышать о Христе, - и потому не можете оценить неотразимость мотивов, которые заставляют всякого верующего, способного быть благовестником, взять на себя мирное иго Христово.
Церковь вправе требовать, чтобы Ее сыны отдали Ей свои силы, когда Она переживает годину скорби и гонений и нуждается в жертвах и даже подвигах со стороны верующих. Собственно фактически я уже принадлежу Церкви: на служение Ей я отдал силы своей первой молодости и за 14 л[ет]службы в церк[овных] учреждениях настолько сроднился с церковным миром, что не могу представить для себя возможности жить отдельною от него жизнью.

В числе второстепенных мотивов, влияющих на мое решение, есть и ощущение болезненности, ожидание конца жизни не в далеком будущем, а также обаяние личности Е[вгения] (который, кстати, отговаривает меня от принятия сана, очевидно, усматривая в моем решении не акт свободной воли верующего человека, а продукт временного настроения, обусловленного духом современной жизни). Но самое главное – я верующий человек; на этом зиждется мое решение.

Почему же я, при наличии убеждения и желания быть священнослужителем, еще не принял сана? Церковные каноны запрещают поставление безбрачных в сан ранее 40-л[етнего] возраста. Исключение составляют монахи, как живущие в особых условиях, отражающих чистоту жизни. Следов[ательно], мне или надо дожидаться 40 л[ет], или жениться, или принимать монашество. Первое само собою исключается. Против монашества я совершенно ничего не имел бы, но оно обязывает жить в обители, что не совместимо с теми целями, ради которых я желаю быть священнослужителем, т.е. служение и благовестие людям. Правда, Е[вгений] может назначить иеромонаха и в приход, но я знаю, что он обязательно будет склонять меня настоятельствовать в монастыре[2], и мне ему в этом не отказать, т.к. он может указать убедительные основания для того, чтобы я остался в монастыре ради сохранения его от окончательного развала.

Кроме того, монашество обяжет меня навсегда оставаться здесь, а я хотел бы иметь свободу, чтобы при возможности, послужить в родных краях (и быть полезным микуровым[3] сиротам). Остается последний исход – связать себя браком. Этот исход для меня наименее приемлемый из всех. Я слишком хорошо знаю, что значит для священника семья: она связывает всю его пастырскую работу, ставит его в необходимость одновременно служить двум господам, т.е., по слову евангельской притчи, одного возлюбить, а о другом нерадеть. Только при полной личной свободе можно успешно вести пастырскую работу здесь, где и так много мешает: и громадные приходы (есть приходы протяженностью в сотни верст), и слабое развитие церковной жизни, и экономические условия, и противоцерковная пропаганда бесчисленных сектантов. Это – общие рассуждения. В частности же – нет человека, брак с которым являлся бы потребностью взаимных чувств. Без обоюдной же все освящающей любви осуществление брачных отношений представляется для моей совести слишком страшным делом.

40-летний возраст, или брак, или монашество – вот три сосны, в которых я заблудился. Но выход должен найтись. Если не найду его я, найдет Е[вгений], которому я вручил свою судьбу, подав следующее прошение: «Испытывая свою совесть вопросами: что самое дорогое для меня в этой жизни? чему я могу и должен отдать всего себя и найти в этом смысл и оправдание своей жизни и высшее нравственное удовлетворение? – я прихожу к убеждению, что Церковь есть для меня самое дорогое, ибо я на службу Ей отдал лучшую половину своей жизни, и что теперь я могу отдать Ей всего себя без всякой ломки своей жизни и без всякого насилия над собою, т.к. фактически уже и принадлежу Ей. За 15 лет беспрерывной службы в церковных учреждениях (с 17-л[етнего] возраста) я так прилепился сердцем к Церкви – и как сын к Матери, и как работник к Хозяину – и так тесно сроднился с церковным миром, что даже не представляю для себя возможности жить отдельною от них жизнью и работать иному Хозяину. Последние 5 с половиной лет моей жизни и службы (в деле (?) секретаря при Е[пископе]П[риамурском] и Б[лаговещеснком]) прошли непосредственно перед очами В[ашего] П[реосвященства], и я уверен, что Вашему Святительскому ведению мое духовное состояние даже более ясно, чем мне самому. Итак, если Вы, Пр[еосвященнейший] Вл[адыко], признаете это полезным, то почтительнейше прошу Вас приянть меня в клир Бл[аговещенской] еп[архии] на ту степень, какая будет признана Вами более соответствующею моим силам и качествам, чтобы я мог остальные годы своей жизни посвятить служению в Церкви. При этом почитаю необходимым объяснить: моя личная частная жизнь сложилась так, что я не связан семьею, не обременен заботою об имении (ибо такового у меня нет) и настолько привык быть свободным от житейских связей и попечений, что и в будущем связывать себя семьею (которая есть корень всех остальных житейских забот) ни за что не пожелаю, тем более, что могу и, следоват[ельно], должен вместить безбрачие».

Пока я занимаюсь подготовкой к пастырской работе: намечаю планы будущей деятельности, укрепляюсь в намерении быть действительным светильником пред человеками своею жизнью и верою, набираюсь мужества пред предстоящими гонениями и опасностями, а если придется, то и перед мученическим концом.

Если я буду священником, то ещё больше буду дорожить общением с Вами, п[отому] ч[то] тогда мне особенно нужна будет поддержка и сочувствие родной души. Жребий, избранный мною, очень тяжел, и я знаю, что не раз я буду в одиночестве своем тайно изнемогать под его тяжестью, как бы много ни имел сил. Тогда каждое слово утешения и ободрения будет иметь значение.
Я не боюсь страдания и слез, напротив, ищу и хочу их; но я боюсь оказаться малодушным и недостойным для восприятия благодати; как человек, боюсь посрамить имя служителя Христова своим слабоумием, уступчивостью перед стихиями мира, когда они ополчатся на Церковь Христову, и своею нравственною худостью быть преградою между источником благодати – Богом – и ожидающими этой благодати людьми. Воистину человек сам по себе, без помощи свыше, - ничто, «персть есмы», но божественная благодать, «немощная врачующи и оскудевающая восполняющи» может действовать во мне и через меня, если я не на себя буду полагаться, не на свои убогие человеческие силы, а на силу и любовь Великого Пастыреначальника. Верю, что «немощное мира избра Бог», что «сила божия в немощи совершается», и что «немощное божие сильнее человеков» (прочтите 1-ое посл[ание] к Коринфян[ам], гл[ава] 1, стихи 25-28).

--------------------------------------------------------------------------------
[1] Евгений (Зернов), епископ Приамурский и Благовещенский. В последствии - священномученик (память 7/20 сентября).
[2] Будундинский Успенский мужской монастырь, располагался в селе Будунда (ныне - село Усть-Ивановка, Благовещенский р-н, Амурская обл.), в 18 верстах от Благовещенска.
[3] Микурова – фамилия сестры еп. Никифора Анисии в замужестве. Она была служащей детдома в с. Караченское Уральской области.


Епископ Никифор занимал Хабаровскую кафедру в 1926-1927 гг., временно управляя Приамурской и Благовещенской епархией. Сумел вернуть в лоно Церкви значительную часть приходов, ранее уклонившихся в обновленчество и, фактически, оставил раскольников без паствы. Благодаря его усилиям и григорианская схизма почти не получила распространения в Приамурье. Впоследствии владыка Никифор был епископом Котельническим, временно управляющим Вятской епархией, а также Пятигорским и Прикумским. Многократно подвергался арестам, заключениям и ссылкам. 1 сентября 1937 г. был расстрелян в Карелии, в Белбалтлаге, недалеко от Медвежьегорска.

http://fr-hamlet.livejournal.com/167378.html#cutid1
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.

Аватара пользователя
Dream
Всего сообщений: 31884
Зарегистрирован: 26.04.2010
Вероисповедание: православное
Образование: начальное
Ко мне обращаться: на "вы"
Откуда: клиника под открытым небом
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Dream »

Отчество

- Олег! Слышь, Олег! – сзади слышались тяжелые плюхающие шаги. – Да постой ты, что ли!

- Отвяжись, Витек, иди домой, – проговорил Олег куда-то вперед, не оборачиваясь, не заботясь, слышит ли его приятель. Сырой грязный асфальт, два переулка позади, старые подворотни, еще два переулка – и дома, как каждый день из года в год. Помойки, старый Запорожец без колес, кошки, развороченные клумбы, заброшенная собачья будка.

- Да стооой! – Витек, сутулый, плечистый, в грязной рабочей робе, догнал Олега, за рукав развернул к себе. – Ну ушла она и ушла! Не надо убиваться-то! Как ушла – так и придет! Куда тебе теперь торопиться, а, ну, куда? Ребят не обижай, идем обратно, идем!

- Иди домой, Витек. Лыка не вяжешь. Достукаешься, что и от тебя уйдет, – глухо сказал Олег. И прибавил шагу.

Витек остался стоять посреди лужи по щиколотку. Снова пошел дождь.

Вот и дом. Застройка пятидесятых, кирпич, трещины по стенам, мох на балконах, на крыше выросло дерево. Подъезд, каменный козырек почти обвалился.

- Олег, Олег! – теперь уже женский голос.

Да что ж такое. Отработал честно, оставьте один на один с бедой, дайте отдохнуть. Нет же, опять что-то нужно. Анна Ивановна, мастер, с каким-то старым потрепанным зонтиком, в промокших джинсах.

- Олег, там очень просят, там семья с детьми, ну, пожалуйста, остальные пьяные уже! – на бегу кричала она.

- Да что ж мне – напиться, чтоб вы отстали? – гаркнул Олег. – От меня жена ушла, ясно? Мой рабочий день закончился!

- Олег, ну, пожалуйста, ну, я уже сказала, что придем, – всхлипнула Анна Ивановна. – А вдруг опять нажалуются, ты же знаешь, что собрались зарплату поднимать, кого-то сокращать будут…

- Не бойся, тебя не уволят. У тебя вон на голове радуга целая, будешь вместо картины в конторе, – хохотнул Олег.

Вдруг ему стало жалко Анну Ивановну, с ее мелированной головой, непонятным возрастом и странной привычкой относиться к работе нескольких сантехников как к самому важному в жизни.

- Ладно. Сейчас пойду, адрес давай.

***

Олег поднимался на седьмой этаж пешком, думал. Думал о том, что еще относительно молодой, не самый глупый и никогда не пропивал зарплату, нес домой. Да, выпивал. Каждый день с друзьями. Но ведь не много! И на любимую Риту никогда руки не подымал. И не запойный. Ну, чего ж она ушла-то?

Ну да, да, каждый день с запахом спиртного и ближе к ночи. А утром на работу. И не видели друг друга. Как последние годы прошли – вот спроси, не ответит. Всё катилось колесом. На работу оба, потом домой. Поел вечером, даже не заметив, что на ужин, и на боковую. Она сядет рядом, смотрит в глаза, что-то говорить начинает, а его уже и хмель сморил.

Обстановку квартиры заметил, только когда она ушла. Ритой сплетенные занавесочки – не замечал. Салфеточки вязаные – не замечал. Угловую полочку странного вида – вообще не замечал. Теперь заметил. На ней одна икона осталась. Да, была эта полка, какие-то иконы на ней. Даже не смотрел, Рита поставила – пусть и будет. А теперь стоит одинокая иконочка Богородицы, скорбный лик, скорбные глаза. Такие были у Риты, когда она просила не пить. А еще – когда узнали, что детей у них не будет.

Нет, он знает, что Рита не к кому-то ушла. Сняла у сослуживицы комнату, там живет. Потребовала, чтобы он к ней и носа не казал. Он и не кажет, хотя за нее беспокоится. Хулиганья-то хватает.

Олег с серебряной медалью школу закончил, мог бы учиться. Лень помешала, ничего не хотелось. Учителя говорили: «Олег у нас совестливый». Вот тебе и совестливый, прожил с человеком столько лет и ничего хорошего ей не принес. Не замечал, как шторы с салфеточками.

Важнее-то что было? Ванны прочищать, трубы сваривать? Витька с его анекдотами слушать, а потом до дома его тащить, к зареванной жене и любопытным детишкам, из-за двери на всё это безобразие смотрящим? Уговаривал Витька не дурить, дети же всё видят. Ни в какую.

За размышлениями прошел аж до девятого этажа, остановился только у железной лесенки на чердак. Плюнул, спустился. Постучался в дверь. Дверь открыла молодая женщина с заплаканным лицом. Да что за день такой, всем плохо.

Женщина разговаривала по сотовому телефону, ему только указала на ванну, в которой плавали тазики и желтый резиновый утенок, и вышла. Олег пожал плечами и взялся за работу.

- Да, – плакала женщина в трубку, – да, Оль, представляешь, все анализы уже сделали, и операцию опять переносят! Еще раз перенесут – и заново всё сдавать! Снова ему ручки колоть, опять эту кровь…

- Къёвь, – озадаченно произнес за дверью ванной детский голос. – Къёвь!

В проём сунулись две детские мордашки. Старшему мальчику было лет шесть, младшему – года три.

- Дядя, а что ты делаешь? Ванну чистишь? – спросил старший.

- Да уже почти прочистил. Тебя как зовут?

- Я Максим, а это Матвей, – указал он на маленького. – А тебя?

- Олег.

- А-ег, – произнес маленький. Крупные веснушки, светлые волосенки. – А-ег.

- Всё, хозяйка, принимай работу, – крикнул Олег, выходя. Женщина сидела на стуле, глядела в пол.

- Это… маленькому операцию, что ли? – осмелился он. – Что за операция-то?

- Вам-то что… – хмуро отозвалась женщина. – Сколько я должна?

- Ничего не должны, самой деньги пригодятся.

- Я не бедная! – огрызнулась женщина. Олег понимающе кивнул:

- Может, помочь чем могу?

- Да чем тут поможешь-то, – разрыдалась женщина. Дети притихли. И сказала насмешливо, отчаянно: – Свечку в церкви поставь за нас! …Помощник…

«А почему бы и нет», – подумал Олег, выходя.

***

Наутро он ни свет ни заря направился в ближайшую церковь. Маленькая, недавно построенная церквушка, внутри чисто, несколько икон да пара подсвечников.

Свечку он поставил, а вот в притворе на выходе – задержался. Привлекло красочное объявление: «Приход такой-то, помогите восстановить храм… укажите имена для поминовения…» Олег взял из пачки листок с адресом и пошел на почту.

Аккуратно заполнил бланк перевода. Сумму указал – все, что было в кармане. Наверное, Бог увидит, что у него больше нет, и как-то поможет Матвею. Долго думал над графой для сообщений, написал: «Болеет мальчик Матвей». Поймал себя на том, что задумался над собственным отчеством. Вот еще номер. Клеменков Олег Иванович, а кто ж он еще?

Потянулись серые дождливые дни. Ванны, трубы, унитазы. Анна Ивановна перекрасилась в рыжий, местами все равно получился темно-коричневый, выглядит жутко. Зарплату подняли, никого не уволили.

Однажды в почтовом ящике он увидел конверт на свое имя. И открыл. Это было благодарственное письмо от прихода, которому он пожертвовал денег. Благодарили за помощь, обещали молиться и за него, и за мальчика Матвея. Но Олега поразила первая строчка: «Уважаемый Олег Иванович!»

Сын Ивана. Отец всю жизнь в деревне прожил, на земле работал. Кстати – не пил, и матери Олега из-за этого многие завидовали. Прожили его родители счастливо, душа в душу, и умерли почти в один день. Мама учительницей деревенской была. Варвара Михайловна. Еще молоденькая совсем была, а называли ее – Михайловна. Потому как уважали. И отец всю жизнь для односельчан Фёдорыч был. А Олега отродясь по отчеству никто не назвал. Как-то не называют сейчас. Олег и Олег, как будто мальчиком на всю жизнь так и остался. И президент в новостях по имени, а старенькая врач в поликлинике представляется «Просто Валентина».

Что-то в этом не так. Его Риту тоже все – Рита да Рита. И в сотовом телефоне у нее все Гали, Маши да Наташи. Участковый – Михаил. «Алло, Михаил? Тут мальчишки что-то во дворе взрывают!» И мастер Анна Ивановна очень напряженно смотрит, когда ее по отчеству называют. Я-де не старуха еще. Невдомек ей, что отчество – для уважения.

Так может, потому мы себя и не уважаем, что без отчества называться стали? А? И других не уважаем. Как дети в песочнице: Васька, Машка… Витек…

Олег Иванович. Вот ведь штука какая получается: Олег бы пошел пить с Витьком, а Олегу Ивановичу – не очень туда и хочется.

Звонок. Телефон.

- Олег, ты где, а? Мы без тебя сели!

- Витек, так выходной сегодня, – попробовал отшутиться Олег.

- Олег, ты совсем пропадаешь, как она ушла! Идем, будь мужиком! – кричал в трубку Витек.

- Витек… а тебя по отчеству как звать? – спросил Олег.

- Алексеевич… а чё?

- Так ты Виктор Алексеевич, значит?

- Ну да… слушай, Олег, ты совсем сдурел, смотрю! Всё, не буду я за тобой бегать, захочешь – придешь! – и Виктор Алексеевич в трубке исчез.

Олег вышел на улицу. Впервые за долгое время сырость начала отступать, хотя и солнца еще не было. Покопался в карманах, нашел пачку сигарет.

- Эй, дай закурить! – двое подростков сидели на скамейке, у одного в руках зажигалка.

- Ребята, не надо курить, – сказал Олег и сам себе удивился. Этих мальчишек он часто видел курящими, слова им не говорил, а то и сам просил «огоньку».

- А почему это не надо? – хохотнул один из мальчишек.

- Потому и не надо, чтоб здоровым мужиком вырасти, – Олег сел рядом с ними. – И вообще. Вот тебя как зовут?

- Серега!

- А папу твоего?

- Владимир…

- Вот идешь ты, Сергей Владимирович, усатый дядя, по улице, а тебя мальчик просит: дай закурить! Ты что б сказал?

- Не знаю, – протянул задумчиво Серега. – А так мы и в школе курим, никто ничего не говорит…

- Плохо, что не говорит. Вы в школе что проходите?

- «Горе от ума», а что?

- А что вам про «Горе от ума» рассказывают?

Мальчишки удивленно переглянулись и пожали плечами.

- Вот помните там: Софья Павловна. Или – Александр Андреич Чацкий. А ведь Софье Павловне 17 лет. А Александр Андреич тоже совсем молод, однако уже на работе государственной важности успел побывать, да больно горяч оказался. Думали об этом? А, Сергей Владимирович? Хотя – кто знает. Может, если б их Сонькой да Санькой кликали – тоже бы в подворотне стояли с сигаретой?

Второй мальчик засмеялся.

- Я тоже Александр Андреич!

- Ну, так, Александр Андреич, делом занимайся. Дурное дело нехитрое, курить все могут, а ты попробуй не курить. Думаешь, ты взрослым выглядишь с сигаретой? Не-а. Взрослые думают – щеня ты глупое, еще и сигарету в рот сунул… А вот сделаешь что-то хорошее – скажут: молодец, Александр Андреич, такой молодой, а такой уже умный и самостоятельный.

- Странный ты, дядь, – не сдался Серега. – Ты ж сантехник, а говоришь, как учитель какой.

- Знаешь, – усмехнулся Олег. – Ты вот что попробуй. Захочется что-то сделать – подумай: а я, Сергей Владимирович, это могу сделать? Или это только Серега может, а Сергею Владимировичу некогда глупостями заниматься?

Олег швырнул пачку сигарет в урну, встал и ушел. Мальчишки шептались.

Он шел дальше. В одной из подворотен услышал странный шум. «Какое мне дело», – подумал бы Олег. Но Олегу Ивановичу шум показался подозрительным, и он, проклиная свое любопытство, тихо скользнул в ворота.

Так и есть: трое подростков, вряд ли сильно старше тех, что в его дворе сидят, у стены обступили девчонку-ровесницу, один зажал ей рукой рот…

- А ну!… – закричал Олег и поднял с земли какую-то ржавую трубу.

На его счастье, подростки оказались обычными трусами и бросились врассыпную. Девчонка всхлипывала.

- Живая? – спросил Олег.

- Живая…

- Ну, не реви, а то вон тушь растеклась, прямо на майку капает. Ты их знаешь?

- Нет… не нашего района они вроде…

- Идем, провожу.

Олег проводил плачущую девчонку до подъезда и уже собирался домой, когда его чуть не сбила с ног какая-то женщина.

- Мужчина, осторожнее! – крикнула она. Олег узнал маму Матвея и Максима.

- Как… как здоровье сына? Как операция? – спросил он.

- Никакой операции! – кричала женщина уже на бегу. – Оказалось, что всё лечится, и уже почти вылечили!

- Вот это да, – подумал Олег. – А что, если…

И пошел в церковь.

Там он встал у самой большой иконы и стал просить, как мог, чтобы Рита к нему вернулась.

- Олег? – раздалось вдруг за спиной.

Он обернулся и увидел Риту. В платочке, по-деревенски повязанном.

Родное лицо, родной взгляд.

- Олег, что ты здесь делаешь?

- Молюсь, что ж еще в церкви делают? – ответил он растерянно.

- Молишься? Ты??? – по щекам Риты потекли слезы.

Олег положил руки на плечи жены:

- Идем домой… Маргарита Вячеславовна.

***

У подъезда ватага мальчишек прямо на газоне чинила мотоцикл.

- А мы делом занимаемся! – не то в шутку, не то серьезно заявил один из них Олегу.

- Молодцом, Александр Андреич! – и Олег пожал ему руку. – Только смотри, как бы Клавдия Васильевна с первого этажа тебя щами не полила, за испорченный-то газон…

***

Ничего особенного в ближайшие недели не происходило. Разве что погода стала надолго солнечной, а мастер Анна Ивановна вышла замуж. Перед свадьбой она одевалась не в молодежное, а в солидный костюм, а жених уважительно называл ее «Анна Ивановна».

Еще приходили родители девочки прямо в цех, благодарить Олега, что дочку спас. А еще Рита перевезла обратно в дом свои иконочки, и лик Божией Матери больше не казался Олегу таким скорбным. Одну иконочку – такую же, только маленькую – Олег теперь носит в кармане на работу, из-за чего Витек всем говорит, что Олег «маненечко того от радости, что баба вернулась».

А вот участковый Михаил тех хулиганов так и не нашел.

http://www.pravmir.ru/otchestvo/
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.

Аватара пользователя
Сергий
Caballero de la Triste Figura
Всего сообщений: 2835
Зарегистрирован: 24.04.2011
Вероисповедание: православное
Ко мне обращаться: на "вы"
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Сергий »

Архимандрит Т.Шевкунов. "Несвятые святые".
Глава из книги архимандрита Тихона (Шевкунова)

"ПРО КОТА"


Что и говорить, любят у нас обсудить и покритиковать священников. Поэтому для меня было весьма неожиданным, когда однажды, в ту пору, когда я еще служил в Донском монастыре, ко мне подошел наш прихожанин по имени Николай и сказал:
— Теперь я понял: самые лучшие, самые великие, самые терпеливые и прекрасные люди на свете — это священники!
Я удивился и спросил, что это вдруг навеяло ему такие мысли.
Николай ответил:
— У меня живет кот. Очень хороший, умный, красивый. Но есть у него одна странность: когда мы с женой уходим на работу, он забирается в нашу постель и, простите, гадит в нее. Мы всячески пытались его отучить: упрашивали, наказывали — все бесполезно. Наконец мы соорудили даже целую баррикаду. Но, когда я вернулся домой, то увидел, что баррикада раскидана, а кот снова пробрался в постель и сделал там свое грязное дело. Я до того разозлился, что схватил его и просто отлупил! Кот так обиделся, что залез под стул, сел там и заплакал. По-настоящему! Я впервые такое видел, у него слезы катились из глаз. В это время пришла жена и набросилась на меня: «Как тебе не стыдно? А еще православный! Не буду с тобой даже разговаривать, пока не покаешься у священника за свой зверский, гадкий, нехристианский поступок!» Мне ничего не оставалось делать, да и совесть обличала, — наутро я пришел в монастырь на исповедь. Исповедо­вал игумен Глеб. Я отстоял очередь и все ему рассказал.
Отец Глеб, очень добрый, средних лет игумен из Троице-Сергиевой лавры, временно служил тогда в Донском монастыре. Обычно он стоял на исповеди, опершись на аналой, и, подперев бороду кулачком, выслушивал грехи прихожан. Николай подробно и чистосердечно поведал ему свою печальную историю. Он старался ничего не утаить, поэтому говорил долго. А когда закончил, отец Глеб помолчал немного, вздохнул и проговорил:
— Н‑да… Нехорошо, конечно, получилось!.. Вот только я не понял: этот копт*, он в университете учится? Там что, общежития у них нет?
— Какой «копт»? — переспросил Николай.
— Ну тот, который у вас живет, про которого ты сейчас рассказывал.
«И тут до меня дошло, — завершил свою историю Николай, — что отец Глеб, который был слегка туговат на ухо, десять минут смиренно выслушивал мой бред про копта, который зачем-то живет у нас в квартире и гадит в нашу постель, которого я зверски избил, а он залез под стул, сидел там и плакал… И тогда я понял, что самые прекрасные и непостижимые, самые терпеливые и великие люди на свете — это наши священники».

*Копт-Представитель древнего народа,живущего в Египте.
"ДРУЗЕЙ ТЕРЯЮТ ТОЛЬКО РАЗ..." /Геннадий Шпаликов/

Аватара пользователя
Dream
Всего сообщений: 31884
Зарегистрирован: 26.04.2010
Вероисповедание: православное
Образование: начальное
Ко мне обращаться: на "вы"
Откуда: клиника под открытым небом
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Dream »

В Египте, где в глубокой христианской древности было много великих монастырей, один монах дружил с неученым бесхитростным крестьянином-феллахом. Однажды крестьянин сказал монаху:
— Я тоже почитаю Бога, сотворившего этот мир! Каждый вечер я наливаю в миску козьего молока и ставлю его под пальмой. Ночью Бог приходит и выпивает мое молочко. Оно Ему очень нравится! Ни разу не было, чтобы в миске хоть что-нибудь осталось.
Услышав эти слова, монах не мог не рассмеяться. Он добродушно и доходчиво объяснил своему приятелю, что Бог не нуждается в козьем молоке. Однако крестьянин упрямо настаивал на своем. И тогда монах предложил в следующую ночь тайком проследить, что происходит после того, как миска с молоком остается под пальмой.
Сказано — сделано: ночью монах и крестьянин затаились неподалеку и при лунном свете скоро увидели, как к миске подкралась лисичка и вылакала все молоко дочиста.
Крестьянин как громом был сражен этим открытием.
- Да, - сокрушенно признал он, - теперь я вижу – это был не Бог!
Монах попытался утешить крестьянина и стал объяснять, что Бог – это Дух, что Он совершенно иной по отношению к нашему миру, что люди познают Его особым образом… Но крестьянин лишь стоял перед ним понурив голову, а потом заплакал и пошел в свою лачугу.
Монах тоже направился в келью. Но, подойдя к ней, он с изумлением увидел у двери Ангела, преграждающего ему путь. Монах в страхе упал на колени, а Ангел сказал:
- У этого простого человека не было ни воспитания, ни мудрости, ни книжности, чтобы почитать Бога иначе, чем он это делал. А ты со своей мудростью отнял у него эту возможность. Ты скажешь, что, без сомнения, рассудил правиль¬но? Но одного ты не ведаешь, о мудрец: Бог, взирая на искреннее сердце этого крестьянина, каждую ночь посылал к пальме лисичку, чтобы утешить его и принять его жертву.
Из «Пролога»
Архимандрит Тихон «Несвятые святые»
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.

Аватара пользователя
Dream
Всего сообщений: 31884
Зарегистрирован: 26.04.2010
Вероисповедание: православное
Образование: начальное
Ко мне обращаться: на "вы"
Откуда: клиника под открытым небом
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Dream »

Случайностей не бывает


Вокзал – место, где душе всегда неспокойно. Люди снуют туда-сюда, каждый озабочен чем-то своим: ожиданием поезда, покупкой билета или поиском места, чтобы присесть.

Приходили и уходили поезда. Вокзал пустел и снова наполнялся. И только в одном его месте не происходило никаких движений.

В конце зала ожидания пригрелась старушка. Вся в черном. Сухонькая. Сгорбленная. Рядом лежит узелок. В нем не было еды – иначе старушка в течение суток коснулась его хотя бы раз.

Судя по выпирающим углам узелка, можно было предположить, что там лежала икона, да виднелся кончик запасного платка, очевидно, «на смерть». Больше ничего у нее не было.

Вечерело. Люди располагались на ночлег, суетились, расставляя чемоданы так, чтобы обезопасить себя от недобрых прохожих.

А старушка все не шевелилась. Нет, она не спала. Глаза ее были открыты, но безучастны ко всему, что происходило вокруг. Маленькие плечики неровно вздрагивали, будто зажимала она в себе какой-то внутренний плач. Она едва шевелила пальцами и губами, словно крестила кого-то в тайной своей молитве.

В беспомощности своей она не искала к себе участия и внимания, ни к кому не обращалась и не сходила с места. Иногда старушка поворачивала голову в сторону входной двери, с каким-то тяжким смирением опускала ее вниз, безнадежно покачиваясь вправо и влево, словно готовила себя к какому-то окончательному ответу

Прошла нудная вокзальная ночь. Утром она сидела в той же позе, по-прежнему молчаливая и изможденная. Терпеливая в своем страдании, она даже не прилегла на спинку дивана.

К полудню недалеко от нее расположилась молодая мать с двумя детьми двух и трех лет. Дети возились, играли, кушали и смотрели на старушку, пытаясь вовлечь ее в свою игру.

Один из малышей подошел к ней и дотронулся пальчиком до полы черного пальто. Бабуля повернула голову и посмотрела так удивленно, будто она впервые увидела этот мир. Это прикосновение вернуло ее к жизни, глаза ее затеплились и улыбнулись, а рука нежно коснулась льняных волосенок.

Женщина потянулась к ребенку вытереть носик и, заметив ожидающий взгляд старушки, обращенный к дверям, спросила ее: «Мамо, а кого вы ждете? Во скильки ваш поезд?».

Старушку вопрос застал врасплох. Она замешкалась, засуетилась, не зная, куда деваться, вздохнула глубоко и будто вытолкнула шепотом из себя страшный ответ: «Доченька, нет у меня поезда!». И еще ниже согнулась.

Соседка с детьми поняла, что здесь что-то неладно. Она подвинулась, участливо наклонилась к бабушке, обняла ее, просила умоляюще: «Мамо, скажите, что с вами?! Ну, скажите! Скажите мне, мамо, – снова и снова обращалась она к старушке. – Мамо, вы кушать хотите? Возьмите!»

И она протянула ей вареную картофелину. И тут же, не спрашивая ее согласия, завернула ее в свою пушистую шаль. Малыш тоже протянул ей свой обмусоленный кусочек и пролепетал: «Кушай, баба».

Та обняла ребенка и прижала его кусочек к губам. «Спасибо, деточка», – простонала она.

Предслезный комок стоял у нее в горле…. И вдруг что-то назрело в ней и прорвалось такое мощное и сильное, что выплеснуло ее горькую беду в это огромное вокзальное пространство: «Господи! Прости его!» – простонала она и сжалась в маленький комочек, закрыв лицо руками.

Причитала, причитала покачиваясь: «Сыночек, сыночек… Дорогой… Единственный… Ненаглядный… Солнышко мое летнее… Воробышек мой неугомонный.… Привел.… Оставил».

Она помолчала и, перекрестившись, сказала: «Господи! Помилуй его грешного».

И не было у нее больше сил ни говорить, ни плакать от постигшей ее безысходности.

«Детки, держитесь за бабушку», – крикнула женщина и метнулась к кассе.

«Люди добрые! Помогите! Билет мне нужен! Старушку вон тую забрати, – показывала она в конец зала – Мамою она мне будет! Поезд у меня сейчас!».

Они выходили на посадку, и весь вокзал провожал их влажными взглядами.

«Ну вот, детки, маму я свою нашла, а вы – бабушку», – сияя от радости, толковала она ребятишкам.

Одной рукой она держала старушку, а другой – и сумку, и детей.

Я, глядя на них, тихо молилась и благодарила Бога за эту встречу. Странно, но большинство из тех, кому я рассказываю об этом случае, свидетелем которого стала несколько лет назад на вокзале города Кургана, не верят в то, что вот так, за несколько минут человек мог принять такое важное для себя решение.

Я никого не стараюсь переубедить, не пытаюсь что-то объяснить. Каждый должен чувствовать это сам. Да и как объяснишь, что нашему сердцу иногда достаточно одного мгновения, чтобы принять решение, если, конечно, оно живое и любящее Бога и ближних.

Для меня же этот случай стал еще одним подтверждением мудрой верности слов архимандрита Серафима (Тяпочкина): «Забудь это слово «случайность», случайностей не бывает».

http://www.pravmir.ru/sluchajnostej-ne-byvaet/
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.

Аватара пользователя
Митрель
Паладин
Всего сообщений: 12263
Зарегистрирован: 14.06.2011
Вероисповедание: православное
Ко мне обращаться: на "ты"
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Митрель »

ой, Dream, я вся обплакалась. Сижу на работе и реву от этого рассказа, так трогательно. Спасибо!

Аватара пользователя
Марфа
αδελφή
Всего сообщений: 37777
Зарегистрирован: 20.12.2008
Вероисповедание: православное
Сыновей: 1
Дочерей: 1
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Марфа »

Церковный сторож

Протоиерей Александр Авдюгин
В небольшом шахтерском поселке, пережившем свой расцвет три десятилетия назад, а ныне постепенно умирающем вместе с выработанной угольной шахтой, открылась, на радость старушкам и немногочисленным в донбасских краях старикам, церковь.
Обосновался приход в бывшей столовой, в которой когда-то питались и горняки, и работники небольшой обувной фабрики, и довольно многочисленные местные жители. Сюда забегали за коржиками и пирожками детишки из средней школы, здесь играли свадьбы, устраивали поминки, провожали в армию и организовывали молодежные вечера.
Было… когда-то.
Пять лет назад, приехав на погребение, увидел местный благочинный брошенное здание с массивным замком на дверях, разбитыми окнами и с захламленным двором. Походил вокруг, Богу помолился, шагами размеры померял и пошел в местный поселковый совет.
На предложение священника отдать брошенную и разрушающуюся столовую под храм изначально возмутились, категорически не согласились и даже предположили, что поп желает всю власть вкупе с поселком пораньше похоронить. Когда же протестное настроение прошло, а в поссовет в очередной раз прибежали женщины с жалобой, что в бывшей «столовке» их мужики самогонку пьют, подростки иными непотребностями занимаются, а местный участковый туда вообще заходить боится, решили все же бывший очаг общепита под церковь отдать.

Пока постановление поссовета по инстанциям ходило и законную силу набирало, столовую начали рушить более интенсивно и последовательно: двери снимать, оконные рамы выдирать и закрытые кладовки в поисках металлолома взламывать. Растащили бы все, вчистую, да внезапно сторож объявился. Незнакомый мужичок, на вид тихий и скромный на вечернем автобусе приезжал и до утра будущий храм охранял. Не было у него берданки, свистка и форменной фуражки с околышком, но отчего-то местные экспроприаторы неохраняемого добра угомонились, хулиганистые подростки утихомирились, вездесущие потребители местного зелья нашли иное пристанище, а участковый отрапортовал высшему начальству о ликвидации очага потенциальной преступности и улучшении криминогенной обстановки.

По поселку быстро распространилось утверждение, что сторож этот, церковью нанятый, бывший десантник в горячих точках воевавший, героизмом прославившийся и под руку ему попадаться – себе дороже.
Обо всем этом первые поселковые прихожанки в лице десятка бабушек своему настоятелю, только что рукоположенному и на данный приход назначенному иерею Андрею, поведали, чем чрезвычайно его озадачили.

- Пора познакомится, – решил отец Андрей, но прежде позвонил благочинному, чтобы выразить слова благодарности за его пастырскую и отцовскую заботу о новом приходе. Благочинный на слова благодарности отреагировал крайне доброжелательно, но должен был признаться, что никакого десантника он на новый приход не посылал, и знать его не знает.
Заявление благочинного еще больше озадачило отца настоятеля и укрепило в решимости разобраться, что же за неведомый подвижник добро приходское охраняет и порядок на окрестных поселковых улицах поддерживает.

Дождался вечернего позднего автобуса отец Андрей и увидел Михаила, не спеша в еще не огороженный церковный двор зашедшего, по хозяйски каморку у сарая открывшего и на вынесенную из нее табуретку усевшегося. Это был именно тот Михаил, который с первых служебных воскресных и праздничных дней всегда у окна с правой стороны храма стоял, сосредоточенно молился и очень внимательно, не отрывая глаз от священника, чем иногда его смущал, проповеди слушал. Батюшка уже привык, что Михаил первый встречал его утром и практически всегда провожал после службы. Да и в делах приходских, в первый год заключавшихся большей частью в вывозе из многочисленных каморок, кладовок и комнат бывшей горняцкой столовой бутылок, ящиков и прочего хлама, Михаил почти всегда был рядом.

Вот только одно настоятеля и прихожан в Михаиле смущало, слишком он молчаливый был. Скажет пару слов, благословение попросит и молчит. На исповеди всегда записочку подавал, где каллиграфическим почерком пронумерованные согрешения написаны. Ни тебе дополнительных вопросов, ни откровений под священнической епитрахилью, ни жалоб. Лишь вздохи нелицемерные, да взгляд сокрушенный и покаянный.
Не было более внимательного слушателя и во время бесед с прихожанами, которые отец Андрей по субботам проводил, как и не существовало такой книжки в церковной лавке продающейся, которую бы Михаил не купил. Лишь прихожанки все время перешептывались:
- И чего он молчит все время? Небось, худое что задумал…
Но со временем привыкли и успокоились.

Прошло почти четыре года.
Настоятель бывшую столовую с помощью прихожан и горняков с соседней работающей шахты в порядок привел, купол на нее установил, крест водрузил, а под колокола баллоны газовые приспособил. В поселке уже начали забывать определение «столовка», а растущая детвора, услышав звон колокольный уже четко спрашивала:
- Мам, а ты в церковь сегодня идешь?

Со временем у настоятеля появилась еще одна забота. В трех километрах от поселка, в балке с маленькой речушкой, доживала свой век деревенька из трех десятков домов. Уже бы забыли о ней, да появился фермер, который ручеек жизни в этом поселении восстановил, хотя пустующих брошенных домов и хат оставалось в этой некогда большой деревне много. Вот и надумал отец Андрей занять один из сохранившихся флигельков. Устроил в нем алтарь и на Казанскую решил там первую службу служить.
Своих поселковых прихожан предупредил:
- На хуторе будет литургия.
Прихожане послушно потянулись в недалекую и с детства им знакомую деревню, тем более, что многие там родились, а на тамошнем кладбище их многочисленная родня похоронена.

Утром, в сам день праздника, заехал настоятель в поселковый храм за утварью церковной, набором евхаристическим. Без него, литургию служить никак не получится. Приобрести же новый, по нынешним временам и ценам, задача для поселкового храма нереальная.
Как всегда, рано утром, у церковного крыльца отца Андрея встретил Михаил. Поздоровался, благословения попросил и вслед за священников в храм пошел, на свое место стал.
На слова отца Андрея, что служит он нынче в деревне, Михаил внимания не обратил, а когда настоятель вынес из алтаря чемоданчик с чашей и дискосом и стал объяснять своему верному прихожанину, что храм он сейчас закроет и уедет, лишь недоуменно на него смотрел.

Отец Андрей ничего не понимал. Он еще раз объяснил, что служба сегодня в другом месте. В ответ молчание и внимательный, даже виноватый взгляд Михаила, без попыток сдвинутся с места. После третьего «развернутого» объяснения с обоснованием необходимости службы в дальней деревне, ради заботы о верующих старушках там находящихся, Михаил произнес:
- Батюшка, вы служить не будете?
И пока настоятель соображал, как еще объяснить Михаилу, что он будет служить, но в ином месте, сторож добавил:
- Понимаете. Я не слышу ничего. Глухой я.
И заплакал.
Сначала сам, а потом вместе с настоятелем….
Хотел раздвинуть стены сознания, а они оказались несущими.

Аватара пользователя
Сергий
Caballero de la Triste Figura
Всего сообщений: 2835
Зарегистрирован: 24.04.2011
Вероисповедание: православное
Ко мне обращаться: на "вы"
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Сергий »

Св.Игнатий Брянчанинов. Сад во время зимы

В 1829-м году проводил я зиму в Площанской пустыни . И поныне там, в саду, стоит уединенная, деревянная келлия, в которой я жил с моим товарищем. В тихую погоду, в солнечные ясные дни, выходил я на крыльцо, садился на скамейку, смотрел на обширный сад. Нагота его покрывалась снежным покрывалом; кругом все — тихо, какой-то мертвый и величественный покой. Это зрелище начало мне нравиться: задумчивые взоры невольно устремлялись, приковывались к нему, как бы высматривая в нем тайну.

Однажды сидел я, и глядел пристально на сад. Внезапно упала завеса с очей души моей: пред ними открылась книга природы. Эта книга, данная для чтения первозданному Адаму, книга содержащая в себе слова Духа, подобно Божественному Писанию. Какое же учение прочитал я в саду? — Учение о воскресении мертвых, учение сильное, учение изображением действия, подобного воскресению. Если б мы не привыкли видеть оживление природы весною, то оно показалось бы нам вполне чудесным, невероятным. Не удивляемся от привычки; видя чудо, уже как бы не видим его! Гляжу на обнаженные сучья дерев, и они с убедительностью говорят мне своим таинственным языком: “мы оживем, покроемся листьями, заблагоухаем, украсимся цветами и плодами: неужели же не оживут сухие кости человеческие во время весны своей?”

Они оживут, облекутся плотью; в новом виде вступят в новую жизнь и в новый мир. Как древа, невыдержавшие лютости мороза, утратившая сок жизненный, при наступлении весны посекаются, выносятся из сада для топлива: так и грешники, утратившие жизнь свою — Бога, будут собраны в последний день этого века, в начатке будущего вечного дня, и ввергнуты в огнь неугасающий.

Если б можно было найти человека, который бы не знал превращений, производимых переменами времен года; если б привести этого странника в сад, величественно покоящийся во время зимы сном смертным, показать ему обнаженные древа, и поведать о той роскоши, в которую они облекутся весною: то он вместо ответа, посмотрел бы на вас, и улыбнулся — такою несбыточною баснею показались бы ему слова ваши! Так и воскресение мертвых кажется невероятным для мудрецов, блуждающих во мраке земной мудрости, непознавших, что Бог всемогущ, что многообразная премудрость Его может быть созерцаема, но не постигаема умом созданий. Богу все возможно: чудес нет для Него. Слабо помышление человека: чего мы не привыкли видеть, то представляется нам делом несбыточным, чудом невероятным. Дела Божии, на которые постоянно и уже равнодушно смотрим, — дела дивные, чудеса великие, непостижимые.

И ежегодно повторяет природа пред глазами всего человечества учение о воскресении мертвых, живописуя его преобразовательным, таинственным действием!

1843 года, Сергиева Пустыня.
"ДРУЗЕЙ ТЕРЯЮТ ТОЛЬКО РАЗ..." /Геннадий Шпаликов/

Аватара пользователя
Dream
Всего сообщений: 31884
Зарегистрирован: 26.04.2010
Вероисповедание: православное
Образование: начальное
Ко мне обращаться: на "вы"
Откуда: клиника под открытым небом
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Dream »

Ангел (+видео: читает автор)


Той зимой у меня была тяжелая жизнь – во-первых, я очень устала: почти десять лет, когда муж стал священником и мы поселились в Переделкине, я практически с утра до ночи работала у него шофером и возила его ни свет ни заря в Москву и обратно – в час, когда все нормальные люди уже поужинали, отмокли в ванне и сидят себе преспокойно у телевизора.

http://www.pravmir.ru/angel-video-chitaet-avtor/
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.

Аватара пользователя
Lorenzo
Всего сообщений: 2193
Зарегистрирован: 17.03.2011
Вероисповедание: православное
Дочерей: 2
Образование: высшее
Ко мне обращаться: на "ты"
Откуда: Россия
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Lorenzo »

Елена Лапшина

Чуня

(Автор убедительно просит отличать речь «от автора» от речи и впечатлений лирического героя, а так же не воспринимать как оскорбление или пренебрежение некоторые неблагозвучные слова, имена и выражения. Мата в тексте нет.)

Имени своего она не запомнила — малая ещё была. А потом её стали звать Чуня — хорошее имя, ласковое, как на такое не отзовёшься? А надоест, можно и поменять — Масяниху в прошлом году звали Машка. Только добавляли — «толстая», потому что была ещё одна. Сейчас Масяниха была совсем не толстая, а худая-прехудая, и Оська-Трипер говорил, что она скоро помрёт. Только зря переименовывали. Масяниху было не жалко — а чего жалеть, если она уже и так старая. Она Масяниху спросила: «Ты старая?». А Масяниха ответила: «Нет». И ещё много чего ответила, но Чуню не убедила, потому что проговорилась о своих сорока годах. Конечно старая. И кожа у неё красная и морщинистая — такая только у старых и бывает. «А сколько мне лет?» — подумала Чуня.

Из дома она не то, чтобы убежала, а так — ушла. Села на электричку и поехала. Сначала было интересно, а потом за окошком стало темнеть, и Чуня уснула. Слышала только сквозь сон, как колёса отстукивают и голос из динамика что-то ворчит. Так и проспала до конечной, пока её дядечка не разбудил. Хороший дядечка, и ангел над ним был тихий, печальный такой.

Родителей Чуня забыла как-то сразу, а может, никогда и не знала. Знала, что такие бывают, но назначения их не понимала. «Если родители — мужик и баба, — рассуждала Чуня, - то Масяниха и Трипер, как родители. Я им отдаю хавчик и деньги, какие не успею спрятать, а они покупают бухло». Чуня вспомнила, как однажды попробовала водку, и во рту у неё погорчело, как тогда. «Нет, лучше без родителей совсем, — подумала Чуня. — Только скучно иногда».

Ангелов Чуня видела всегда, сколько себя помнила. Только, когда маленькая была, не знала, как они называются. А этой весной в церкви грелась с другими бродяжками и увидела картину на потолке, где люди с крыльями. И так обрадовалась, голову задрала и давай орать: «Смотри, смотри, Масяниха, вон они! Только не настоящие, а нарисованные!». И только стала Масянихе втолковывать про больших прозрачных людей, как их братию из церкви попёрли. А всё молоденький вредный поп. Но Чуня его простила: во-первых, потому что согрелась, а во-вторых — ангел над ним стоял громадный, плечистый, как сторож Коля из котельной. Такого, попробуй, не прости.

У Масянихи ангела не было, и слушать ей об ангелах было неинтересно. Но у Оськи-Трипера был. Маленький, захудалый, но был. И стоял он над тощей Оськиной фигурой рассеянный и малахольный, как сам Оська, когда только проспится. «Ну, и какой он», — спрашивал Оська, почёсываясь (весной их всех пробрала чесотка). «Такой же, как ты, только прозрачный», — отвечала Чуня. «А сейчас он чего делает?». «Ничего. На тебя смотрит». «А чего говорит?». «Да, ничего не говорит. С кем ему говорить? Не с тобой же, — сердилась Чуня. — Они с людьми не разговаривают, только между собой». «Ишь ты, — с ехидством удивлялся Оська, уже придумав подлый вопрос. — Ну, а что же мой с твоим не разговаривает? Так бы покалякали между собой? А? Чего молчишь-то? Или нет у тебя? Ну, Чуха, ты Чуха». Когда Оська-Трипер спросил её про ангела в первый раз, Чуня расстроилась: а вдруг и правда у ней самой его и нет. Вот было бы несправедливо. Но потом рассудила, что верно есть. Только как же его увидишь, когда он за спиной. И в следующие разы отвечала Триперу так: «Есть у меня. Он вот здесь стоит», — и показывала через плечо, тыкая пальцем воздух в надежде, не нащупает ли перьев. «Дура ты», — лениво отзывался Оська, теряя к ней интерес. «Сам дурак трёхнутый», — отвечала Чуня для порядка и на том разговор кончался. А в этот раз получилось неприятно, потому что вредный мужик спросил ещё, когда же она своего ангела увидит. Чуня подвигала бровями, но к чести своей нашлась: «А не скоро, — ответила она. — Вот когда состарюсь и умру, как Масяниха». Нет, она, конечно, хотела сказать не это — не то, чтобы как будто Масяниха уже умерла, а только ещё собирается. Но Масяниха не поняла и стала орать и лаяться очень обидно. А за что? Она же правду сказала — все знают, что Масяниха скоро подохнет. Только ей от этого никакой радости не будет, потому что ангела у неё нет и никого она не увидит. Всё это Чуня хотела ей объяснить, но Масяниху уже понесло — не остановишь. Чуня только сначала опешила, а потом стала слова запоминать — хорошо баба ругается, складно, аж заслушаешься. Нехороших слов Чуня знала много, но от хороших не отличала. Зато любила, когда говорили складно и с находчивостью.

Летом к Масянихе с Трипером прибился ещё один мужик. Поначалу он показался ей ничего, но это оттого, что был невыпимши. А когда выпил, сидел на чердаке от всех поодаль и ангел его сделался какой-то серый, словно его тошнить будет. И чуднее всего, что ангел стал на неё — Чуню — смотреть. Да так, точно заговорит сейчас. Тихо, тихо, по стенке бочком Чуня подкралась к мужику, а ангел заволновался, головой замотал, крыльями — шасть! — будто улететь хочет. Но куда ему. Хотела его Чуня успокоить, да как назло увидела пивную бутылку, а в ней на дне ещё глоточек остался. Ну, что добру пропадать. Чуня бутылку хвать! А мужик только с виду был задумчивый. Он как увидел, что Чуня бутылку стырила, так ей двинул, что она только утром себя вспомнила. И, вот гад, было бы за что — бутылка-то почти пустая была. Очнулась Чуня — никого. Сквозь чердачное окно солнышко светит. И чувство странное: не помнит, как заснула, и почему на голом полу — напилась что ли? Встала, а внутри ломота. Пошарила вокруг, смотрит — жрачка осталась. А как наклонилась, в глазах у неё покраснело и больно стало, аж дыхание прервалось. Покряхтела она несколько дней, потом отошла. Но от приятелей решила уйти. Что она маленькая, чердака себе не найдёт? Да и лето — где хочешь спи.

Потом её подобрали цыгане — это она сначала подумала, что цыгане, но оказалось, не цыгане — другие. Она ходила с ними по метро и спала в настоящем доме, где было полно народу. И ангелов было полным-полно, от этого казалось, что в доме совсем не протолкнуться. Хорошо было — весёлое лето! И в места они ходили всегда разные: то в метро по вагонам, то в городе возле магазина или возле дороги. Больше всего ей нравилось на перекрёстке — там они с девчонками между машин бегали. И весело им было: подбегут к машине и в окна заглядывают, будто просят. А сами внутрь смотрят, как оно там. Чаще ей доставалось бегать в паре с Мариам. Мариамка маленькая, чёрная, говорит что-то, говорит, а ничего не понять. И ангел у неё весёлый. Вот они и заприятельствовали. Это, конечно, не настоящая дружба — по-настоящему нельзя. Мариамка хоть и хорошая, но как что-нибудь стырить — не зевай. Поначалу Чуня её лупила — не сильно, по-дружески, но Мариамка не исправилась, всё равно воровала у неё из-под матраса мелочишку, которую Чуня ныкала «на потом». Но Чуня не сердилась. Мариамка была добрая — сопрёт у неё деньги, а потом всё равно делится. Ещё и своих даст. Нравилось ей смотреть, как Мариамка деньги у прохожих стреляет. Прицепится к богатой и давай её по руке гладить, и в глаза смотрит ласково. Сама Чуня так не любила. Противно ей было чужую бабу за рукав хватать. Попробовала несколько раз, но видно получилось неубедительно или выбрать не сумела подходящую. После лета Мариамка со своими уехала, а Чуня ещё осенью ходила ночевать на квартиру, пока её не выгнали.

Чуня походила одна, а как холода ударили, захотелось к людям. Осень она жила в гараже-ракушке с собаками. С собаками ей было хорошо, потому что у Чернухи появились щенки. Чуня щенков любила по-настоящему. И Чернуху тоже любила. И огорчалась, что у собак нет ангелов. А вот если бы были, то какие интересно — собаки с крылышками? Никаких крылатых собак вокруг собак, конечно, не было. Вокруг них было сияние. Даже не сияние, а дрожание воздуха, как в жару. И, если гладишь Чернуху, то пальцы сначала входят в густое упругое тепло, а потом только в шерсть. А от собачьего живота было жарко. Чуня однажды попробовала сосать молоко из Чернухиного живота, и та дала. Молоко было невкусное, и щенки возились и наступали лапами ей на голову, и лизали её, и морды у них пахли солёно — слёзками.

На свалке, куда её привели новые знакомые, её подержали немного — самое начало зимы. Жили там сытно, но как-то не так, как Чуне нравилось — не по-цыгански. Чуня же на беду свою была ещё с характером. В общем, погнали её. Снарядили на зиму дырявым пальто и длинной шапкой, которую сначала надо было скатать, как чулок, потом только надевать. По-честному, может, и не прогнали бы её, да Чуня не удержалась — стала рассказывать народу про ангелов: у кого, да какие. Но публика попалась — не Оська-Трипер, талантов не оценила. Выперли, одним словом, дубьё стоеросовое. Пришлось до города идти по шоссе. Шла и обиды свои в мыслях вымещала. И так ей было досадно, что не заметила, как схолодало. Заметила только, когда жрать захотела. А тут ворона с дерева — хлоп! — сидела, сидела и упала с ветки. Чуня не поленилась, слазила в ботиночках в сугроб, посмотреть, годится ли на что-нибудь дохлая ворона. Птица была холодная, заледенелая, видно замёрзла уже давно, а свалилась только сейчас. Чуня подёргала её за бурые скрюченные лапы и подумала, что потом отдаст Чернухе. Засунула под пальто. От вороны ещё холоднее стало. Хорошо, до города уже близко было. А город хоть и близко, да далеко. Вроде, вот он — огонёчками горит, а дойди до него. Только Чуня дошла. Остаток дороги, как на крыльях летела (видно, ангел помогал). Уже и холода не чувствовала. Так озябла, что, не выбирая, в первый попавшийся магазин зашла — обогреться и чего-нибудь из еды спереть. Села Чуня между стеклянными дверьми, где тёплый ветер дует, и отошла понемногу. А в голове звон тонкий, как музыка, и от голода прям трясёт. Заглянула в зал, и чуть не заплакала от досады — магазин оказался не самообслуживание, в таком ничего не потыришь. Постояла, помялась. Может, и решилась бы на что, только видит, мужик-охранник прямо к ней двинул. А ангела над ним нет — как поймёшь, что за человек. Ну, и дунула из магазина. Хорошо, метро было близко — по морозу не бежать. Юркнула в тепло и повеселее ей стало, и голод немного забылся.

К метро Чуня была привычная. Знала, пока мужик станции объявляет — едешь к центру, как станет баба объявлять, значит на край города. Доехать до кольцевой, а там просто. Послушала — мужик. Чтобы время зря не терять, по вагонам пошла. Но на втором уже вагоне так устала, что ноги стали подкашиваться. По вечернему времени подавали плохо. Да тут ещё ворона из-под пальто упала и на неё пассажиры запялились. Села Чуня на скамейку и так ей смешно показалось: вот, едут люди и все на коленках у ангелов сидят, как маленькие. А с виду важные такие и на ворону её осуждающе смотрят. Так с вороной в руке и доехала до своей остановки. Думала сначала оставить, может, в вагоне, но жалко стало. И Чернухе гостинец как-никак. Подумала о Чернухе и так ей захотелось к собаке прижаться, что не могла дождаться, как увидит её.

Было совсем темно и снег хрустел. Чуня поплелась к гаражам, чувствуя, как на руке, в которой ворона, быстро замерзают пальцы. «Ничего, — думала Чуня. — Здесь недалеко — не успею совсем замёрзнуть. Я же не ворона». Нести ворону было тяжело. Птица была большая, и если сгорбиться, то воронья голова волочилась по снегу. В темноте Чуня нашла собачий гараж и стала стучать ногой в стенку, чтобы разбудить Чернуху. Но изнутри никто не отзывался. А нога в ботинке была бесчувственной и тяжелой. Чуня оставила ворону и, опираясь локтем на металлическую стенку, стала обходить гараж, увязая в снегу. «Чернуха, Чернуша», — звала она. И уже почти испугалась, что собаки нет, когда услышала из гаража тихий скулёж. «Чернуха, это я», — прошептала Чуня. Снег зашевелился и под гаражом открылся небольшой лаз, из которого показались лапы. «А в пальте-то я и не пролезу», — подумала Чуня. И уже бездумно стала разгребать руками снег, расширяя темноту, из которой ей навстречу пробиралась собака. Чуня сунула в нору ледяную птичью тушку, а потом полезла сама. Пальто мешало. Но собака тащила её к себе, в кромешную темноту. И Чуня слышала звериное дыхание и чувствовала, как горячий большой язык слюнявит её лицо. Она прильнула к собаке. А потом холодно быть перестало и такая дрёма приятная навалилась. Рядом Чернуха хрустела, перегрызая тонкие птичьи кости. И Чуне снилось, что она видит себя со стороны, а потом и вовсе сверху. И никакого ангела с ней не было. «Ну, вот, — подумала Чуня. — А где же мой ангел?». «А я здесь», — ответил Ангел. И улыбнулся.
... смерть сама по себе не страшна. страшно то, что это уже навсегда...

Аватара пользователя
Марфа
αδελφή
Всего сообщений: 37777
Зарегистрирован: 20.12.2008
Вероисповедание: православное
Сыновей: 1
Дочерей: 1
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Марфа »

АСИНА ПАМЯТЬ

о.Александр Шантаев.


Когда подолгу живешь один в каком-нибудь глухом месте, то поневоле приучаешься определять звуки при первом их появлении, различая их направление и характер. Долгие периоды вынужденного сидения в безлюдном месте, при лесной кладбищенской церкви, рождали чувство хронического ожидания, ожидания вообще: похоронных процессий, бабок к службе, грядущих праздников, каких-то передач и весточек, но конечно, прежде всего, приятных сюрпризов в виде приезда кого-то из близких людей...
Однажды вечером, где-то в декабре, я сидел на диване и читал книгу, впрочем, не очень внимательно, а больше чтобы скоротать время до сна. Между строк вдруг нечаянно проявился новый источник внимания — далекий узкий гуд проезжающей где-то по тракту машины. Там, впереди, следовал поворот на село, поэтому я провожал слухом движение машины, ожидая, когда она свернет прочь. Но машина не свернула, а проехала дальше, по дороге, ведущей к церкви. Через короткие мгновения шум мотора и шуршание шин по снегу раздались уже под моими окнами. Обеспокоено забрехал в сенях пес Умка, и я, не дожидаясь стука, сам пошел навстречу неизвестным гостям. Выйдя на двор, я увидел рядом с порогом мужчину и девочку. Мужчина, к моему удивлению, был в милицейской форме и, как выяснилось, являлся участковым нашей округи. Он приехал познакомиться со мною, новым священником. Милиционера, по званию старшего лейтенанта, звали Василием, а его дочурку, девочку лет четырех или пяти, — Асей.
С непосредственностью, свойственной некоторым детям много бывающим в обществе взрослых, которые, разумеется, их балуют порой преувеличенным и фамильярным вниманием, Ася чувствовала себя в чужом месте совершенно свободно и раскованно. Она вбежала впереди нас из сеней в комнаты в распахнутой шубке, разрумянившаяся с холода, забежала в кухню, развернулась на одной ножке и понеслась в залу. Там ей попалась на глаза дремлющая на диване кошка, и она бросилась тормошить её. Отец ей не воспрещал, а я тем более, поэтому Ася на некоторое время была предоставлена сама себе и, надо заметить, совсем не мешала нам свободно поговорить о тех дежурных делах, которые привели участкового ко мне.
Василий, со степенной деликатностью присев на край дивана, расспрашивал, спокойно ли у церкви по ночам, не бродят ли подозрительные личности, не обижает ли кто? Он добавил, что дежурная бригада по ночам часто заворачивает в мою сторону, и, в общем, причин для страхов нет. Я, конечно, обрадовался его словам, они меня укрепили. Когда участковый поднялся, сказав, что больше не хочет отнимать у меня время, я искренне стал уговаривать его задержаться и попить чайку.
— Ну, если вам не в тягость, то, пожалуй, не откажусь...
— Да что вы, я, напротив, рад буду... — Давайте, снимайте ваш тулуп и будем без церемоний. — Я принял его кожушок, отнес на вешалку и направился на кухню, ставить воду на плиту. Вернувшись, я застал Василия с Асей в зале разглядывающих вещицы моего церковного быта — старые книги, развешанные по стенам картинки, подсвечники, металлические части каких-то украшений, всё, что я насобирал в чуланах и на чердаке захламленного приходского дома. Ася ткнула пальчиком: А что это? — Василий улыбнулся, — пойди сама спроси у батюшки. Я снял с полки заинтересовавшую её вещь и протянул, — это щипчики — видишь, ножницы с коробочкой на концах, чтобы снимать со свечек нагар. Вот, смотри, — я снял свечу с ближайшего подсвечника и прикусил ее коробочкой на конце ножниц. Асе это очень понравилось. Она стала водить взглядом по предметам и спрашивать, — а это что? — Это называется аналой, такая тумбочка для иконок или чтения книжек. А это? — Это кадило, знаешь?
— Да, да, — отвечала с готовностью девочка, — я была с бабушкой в церкви, им машут, и идет душистый дым. — Правильно. У нас завязалась с Асей своеобразная игра в вопросы и ответы, что дало ей возможность совершенно освоиться со мною и общаться уже без помощи папы. Взяв меня за руку, Ася отвела в сторонку и сказала по секрету: Я умею молиться — вот... — Она сложила в горсть три пальчика и перекрестилась, — вот так... — Ты молодец! — Я потрепал ее по мягким рыжеватым волосикам и легонько дернул за косичку с розовым бантиком. Ася засмеялась и шутливо стукнула меня по руке. Как и свойственно рыжим, лицо у Аси имело особенную белизну кожи, тонкой и прозрачной, по которому летом, должно быть, пригоршнями высыпают веснушки. А еще у нее был вздернутый носик и озорные серые глазки.
Тем временем вскипел наш чай, и я пригласил гостей к столу. За неимением чайника — своего завести не успел, а в приходском хозяйстве его тоже не оказалось — мне приходилось кипятить воду в кастрюльке и разливать по чашкам половником, что очень позабавило Асю. Она грызла печенье с панихиды, дула на чай и с шумом хлюпала его из блюдца, приговаривая, — какой вкусный чай из кастрюльки!
После чаю они стали собираться уезжать, да и Ася уже потирала глаза и притихла, ей было пора уже спать. Я вышел на улицу проводить их, и следом выполз, потягиваясь, Умка. Виляя хвостом подобно метроному, он ткнулся своим шершавым носом в край Асиной шубки. Я постоял, пока они уезжали, и еще немного погулял с Умкой по свежему снежку вдоль забора.
За зиму мы пересекались с Василием несколько раз, и всегда на дороге. Я шел по трассе в село на требы или в магазин, а он разъезжал на своем потрепанном «Уазике» по окрестным селам — где-то залезли ночью в ларёк «сельпо», увели корову или подрались на пьяную руку... Если ему было по пути, он подбирал меня, если же нет, то приветственно гудел и махал рукою в стекло. Асю встречать с ним больше не приходилось, но всегда, когда Василий подвозил меня, я передавал ей приветы. Один раз, уже весною, перед Пасхой его тупоносый мотор, подпрыгивая на рытвинах, прокатился навстречу, коротко продудел сигналом и помчался дальше. На мгновение в окошке показалась маленькая ручка, и мелькнул за бликом стекла знакомый розовый бант.
На второй неделе по Пасхе, в самую прекрасную пору, когда вовсю распеваются соловьи, тревожа мою душу, под вечер пришли женщины из села. Я как раз направлялся по воду к водокачке и увидел их, бредущих с поворота. Чтобы не смущать легких на приметы бабок, я поставил пустые ведра в сторонку и стал дожидаться пока они приблизятся. Бабушки подходят к церкви и степенно крестятся, положенное число раз кланяются низко в пояс, потом в мою сторону. Старшая из пришедших бабка, усерднее других посещающая службы, берет на себя роль говорить от имени всех. Прочие стоят молча, опустив тяжелые руки по швам. Старшая прежде снова кланяется, жалостливо улыбаясь, заглядывает в самые глаза, чтобы её признали, — я Нюра, помните, которая картошки носила?
— Матушка, помню, конечно, что у вас стряслось?
Нюра начинает выть протяжно и тонко и сразу в несколько дорожек заливаться слезами, в мгновение покраснев и сморщившись. Через причитания и всхлипы она выговаривает: Батюшка, у нас бя-я-да!
— Господи, помилуй! — Я уже сам не свой и готов тормошить Нюру, чтобы она не тянула, а поскорее выкладывала, в чём дело. Нюра причитает — ой, горе-то, горе! Она качает в стороны головою и бьёт себя сухими ладошками по щекам, — Асенька, дочка Васи-милиционера, знаете? — померла...
Как ветер веером волнует побелевшие нивы, так пробегает колыхание плача по бабкиным головам, — ох, го-о-ре!...
— Померла! Да как же? Василий только вот был на Пасху? Как же так?!

Теперь уже, сморкаясь в концы своих темных платков (мне как-то ни к чему было обратить на это внимание раньше), старухи наперебой рассказывают, как всё случилось. Обсыхающие лица их куда тяжелее видеть, на них такая ожестевшая привычка к горю, такая стена притерпелости, что чувствовать её гнет страшнее всего. В их передаче отрывочных деталей, порой не имеющих прямого отношения к случившемуся, представить себе картину неожиданной Асиной смерти было почти невозможно. Как позже удалось узнать от ближайших родственников, Ася погибла нечаянно и нелепо. Девочку отправили в соседнюю деревню, к бабушке. Бабушка, как и положено, присматривала за девочкой, то и дело выглядывая, что она делает на улице. Замешкалась бабушка буквально на несколько минут на кухне у плиты, пока Ася играла у клетки для цыплят — нехитрого строения из реек и проволочной сетки в форме маленького домика. Пора для вывода цыплят еще не подошла, и клетка стояла на торце, в бок открытым дном и наверх узким окошком. Асе взбрело на ум забраться наверх и через окошко спуститься вниз. Опускаясь головою вниз, она зацепилась платьицем за края проволочной рамы, перевернулась и оказалась на весу, головою внутри платья. Тех нескольких минут, пока бабушка покричала в окно и, не дождавшись ответа, кинулась искать Асю, хватило, чтобы девочка задохнулась. Уж очень хрупкая была девочка.
Но не так передавали мне старухи, точнее, не то. Для них гораздо существеннее были подробности, предшествующие смерти. — Мол, на Красную Гoрку Ася упрашивала родителей созвать подружек к ней в гости. — Зачем, удивлялись взрослые, у тебя же не день рождения? — Я хочу с ними попраздновать со всеми, — отвечала Ася. Детская блажь, отмахивались родители, но теперь просьба ребенка казалась вещей и истолковывалась как желание попрощаться со своими подружками. Передавали бабки, что Василий со своей женой, Асиной мамой, последнее время жестоко ругались, и дело у них доходило чуть не до развода. Именно поэтому девочку отправили к бабушке, раньше срока. Жена его говорят, гуляла... У матери Василия, бабушки, к которой отправили Асю, накануне задавило беременную козу трактором... Главным для старух был налицо набор недобрых обстоятельств, предрекающих несчастие. И в самой гибели ребенка было непомерное конечно горе, но и спасительная отдушина для потайного утешения, не дающего утерять связи вещей в мире, с верою, что Господь предзнаменовывал, посылал знаки предостережения, которым не вняли. Теперь только и остается, что принять со смирением случившееся. Это был народный суд, мотивация, которая, как мне известно, внушалась и родителям девочки, и обезумевшей от горя и страшного чувства вины бабушке...
...Вскоре на двух машинах приехали товарищи Василия, несколько молодых парней, одетых в милицейскую форму, и от имени начальства попросили помочь им в выборе места для могилки. Мы вместе походили по кладбищу и присмотрели подходящий участок недалеко от северной церковной стены, рядом с кладбищенским ограждением из сваренных арматурных прутьев, за которым, через дорожку, стоял дом, в котором я жил. Из окна я видел как милиционеры, достав из машин лопаты, неспешно приступили к рытью могилки. У соседней плиты они разложили на газете какую-то нехитрую закуску, поставили несколько бутылок водки и стаканы. Побросают землю, закурят и рассядутся на траве. Немногословно пьют, беспрерывно дымят сигаретами, жуют молча.
Василий с посмуглевшим лицом, таким, будто человек обгорел изнутри, появлялся несколько раз на дню. Не разбирая дороги, он вслепую пролетал на своем «Уазике» до самых кладбищенских врат, взметая пыль, жал на тормоза и топал к могиле. Присев на корточки, разминал пальцами землю, расспрашивал о чем-то своих друзей и шел ко мне. Во второй и в третий раз, видно, не отдавая себе отчета, он говорил мне одно и то же: Отец, я вам полностью доверяюсь, сделайте всё, что полагается, для Аси по полной программе... В один из приездов он, словно при неловком движении, когда защемится нерв или кольнет в сердце, охнув, присел на краешек дивана. Я бросился к нему, чтобы поддержать, испугавшись, что у него в самом деле что-нибудь с сердцем, но он отмахнулся от моей помощи, показав рукою — отойдите, не мешайте! Я оставил его одного, ушел на кухню и, сидя за деревянной перегородкой, слушал, как он плачет. Он плакал долго, ревел, как ребенок от обиды и боли, что-то бормотал, сморкался, ласково приговаривал сквозь всхлипы. И я поневоле прислушивался к его надрывным рыданиям. Через какое-то время раздался его мокрый голос: Батюшка, извините меня, не побрезгуйте выпить со мной. — Высунувшись в форточку, он свистнул копалям, — пацаны, водки мне дайте, живо! Один из милиционеров, подбежав, принес непочатую бутылку, и мы стали пить за Асю... Пить долго Василий тоже не мог, как, впрочем, и напиться, едва опрокинув стакан, тут же и вскочил — вы уж простите, домой мне надо! Он торопился к машине, прыгал и уезжал. Через час-другой он вновь появлялся у кладбища. Кажется, курсируя между домом и церковью, он и мог на короткое время забыться. Из дома его гнало нервическое убеждение, что там, у могилки, что-то будет сделано не так, как надо, что люди непременно что-то упустят и причинят неудобство его девочке. Побродив у ямы, высмолив подряд несколько папирос, спешил обратно домой, прохватываясь мыслью, которая явно прочитывалась на его опавшем, скуластом и щетинистом лице, — я здесь, а девочка моя там без меня...
В один из приездов, накануне третьего дня, он пришел в церковь, где мы с певчими и несколькими старушками дослуживали Богородичный молебен. Зажав в руках пучок свечей и позабыв о них, Василий стоял недвижимо, слушая нестройное пение бабок, которое перекрывал и выравнивал девичий чистый голосок молодой псаломщицы Анастасии.
...Вот они запели последнюю молитву «Царице моя преблагая», которую в сельских храмах всегда поют вместе и хор и миряне. Эта молитва подхватывается всеми с такой готовностью, так едино и пронзительно, что слышать ее без соучастия невозможно. Старухи нещадно путают распев, вкладывая в него всю силу душевного выражения, умильную и горькую, жалостливую и сладкую от такого пролития этой жалобы — «зри-ии-ши мою бе-ду, зри-ии-ши мою-у скорбь...» Тaкая молитва, понятная всем, пробирает глубоко, до самых недр, поэтому многие сморкаются, проливают тихую слезку.
Дождавшись, пока я освобожусь, Василий, с покрасневшими, мокрыми глазами, подошел ко мне и, взяв за край ризы, спросил на ухо, пересохшим голосом, — «почему это именно со мной?..» Прозвучавшая фраза была как бы частью работы его сознания, словно бы выхваченная наугад. Внутренне напрягшись, с нарастающей досадой я ожидал, что он будет сейчас роптать, и уже хотел уйти от него... но мысль Василия словно вошла в новое русло. Он продолжил: Я сейчас пообещал Матери Божьей, что не попрекну Бога ни в чём! Я не знаю, как молиться, но я так молился — это можно?... — Еще, батюшка, — он держался за меня, не отпуская, — я все собирался купить Асе куклу, какую она просила, да вот не успел. Сегодня вспомнил и купил — можно теперь с ней положить? Услышав, что можно, он кивнул и пошел к выходу. У дверей, обернувшись, он перекрестился и вышел вон.
...Накануне похорон, ночью, прошелестел легкий дождик, обросил молодую траву и замочил кладбище. К назначенному времени стал собираться народ, съезжались машины, у церкви плотнее раздавалась приглушенная разноголосица людей — мужчин, женщин и старух в глухих косынках, с охапками цветов... Паперть обмывало колышущееся облако букетов, садовых и огородных, перемежающихся покупными гвоздиками и розами в шелестящих обертках, отбрасывающих солнечные блики. Солнце поднялось высоко, понемногу начинало припекать. Душные цветочные испарения, то благовонные, то резкие, как от насекомых, набившихся в горячий радиатор, сквозь распахнутые двери паперти тянулись в церковь. Баба Василиса, вся в черном, стоит в притворе, у веревки, подвязанной к колоколу, готовая клепать, когда пойдет похоронная процессия. Мы с Анастасией уже просмотрели по другому разу «Чин младенческого отпевания», я облачился, и давно уже дымилось кадило... Настя, молодая женщина двадцати четырех лет, мать двоих малых деток, оставалась наружно спокойной, только скованной от взвинченного, страшного напряжения этих похорон. Когда же приехал автобус, загудел мерный, медленный колокольный гул, покрыв всю округу траурным эхом, от которого завибрировали тонкие стекла, всё стало на свои места. — Сам ход отпевания, по сравнению с ожиданием этого момента, был как облегчение. Маленький, совсем игрушечный гробик поставили на широкой скамье в центре храма, а вокруг его густо обступили люди, оставив совсем немного места для нас с певчей. Бабка Василиса, пихаясь бесцеремонно, освободила проходы, с укоризненным бормотанием открыла Асино тельце от охапок дорогих цветов, уложенных поверх покрывала, — не начальника хоронют, обложили букетами, ангельские силы при гробе стоят... Я стоял близко к гробику и время от времени обходил его в каждении, с припевом «Господи, упокой младенца...» Головку Аси убрали в белый чепчик с кружевной оборкой, прибрав в него волосы и открыв крутой лобик. Глазки закрыты подсиненными веками с бледными ресницами. Ручки сложены на груди, а на ноготках, у заусениц остались следы розового лака. Похоже было, что ребенок не умер, а просто приболел и уснул.
У гроба поставили два стула. Один для бабушки, другой для молодой женщины с белым, сырым лицом, матери Аси. Лицо её будто непривычное к дневному свету, что свойственно тем женским лицам, что часто покрывает слой косметики. Сейчас оно было голым и опухшим от слез. Две подруги стерегли ее по бокам, при каждом порыве и всхлипе удерживая за руки, когда во время отпевания мать делала попытки припасть к гробу. Женщина мотала головою в стороны, закусывая губы, повисала в их объятьях и вновь, словно стараясь выпутаться из обступившего ее морока смерти, качала повязанной черной люстриновой косынкой головою.
По окончании отпевания мужчины подняли Асю, и человеческая масса, расчувствованная, словно распался какой-то сжатый ком, потекла на улицу из церковного полумрака. Солнечный свет давил на глаза, свежая трава тянулась между оград, а на глубоком дне могилы стояла дождевая вода. У ее кромки отслужили панихиду и после потянулось долгое прощание. Знакомые и друзья проходили и целовали девочку в венчик на лобике, последними — самые близкие. Василий положил голову на Асины ручки, и казалось, никогда не сможет оторваться от неё. Мать прощалась, едва поднимаясь от гроба и опять припадая. Когда, наконец, ее уговорили отойти, старухи укрыли Асю с головою саваном, а я начал посыпать ее землицей, раздался нечеловеческий вой — это закричала мать Аси. Крик оборвался, и она повисла на руках товарок в беспамятстве. Очнулась уже, когда мужики блестящими днищами лопат хлопали по могильному холмику, взгромождали многочисленные венки с лентами и народ оттягивался понемногу к воротам, собираясь к автобусам на поминки. Матери удалось вырваться или подруги, уже не опасаясь, что она перевернет гроб или упадет в могилу, отпустили ее, зная, что нужно наплакаться вволю. Но бедная женщина лежала, раскинув руки на венках, вжимаясь растопыренными пястьями пальцев, неразборчиво бормоча и бесслёзно, сухо, отрывисто вскрикивая, не криком, а даже скорее икотой, откуда-то из чрева. Перепачканную в свежей глине, ее с трудом подняли и обтряхнули. Женщина будто переменилась. В звонкой солнечной тишине она оглядела охристые стены церкви, зеленые купола и в наружном подобии спокойствия подняла испачканные в земле руки и принялась их рассматривать. Вдруг нагнувшись, она схватила ком земли и наотмашь, неловко и нелепо, отшвырнула его, затем схватила еще и кинула, целясь куда-то в сторону церковных стен. Подруга сделала попытку повести ее за собой, но женщина с яростью отпихнула её. Обведя и кладбище, и всех стоящих медленным взглядом, в котором словно бы проступили два пятна сажи ее черных и невидящих глаз, она разжала коричневые искусанные губы в жуткое подобие улыбки. Меня прошиб ледяной озноб от её взора. Но теперь, наконец, совсем обессилев, женщина потянулась к подругам, повиснув на их плечах, и позволила вести себя к автобусу.
...На девятый день, как и положено, служили панихиду. Вместе с Василием, который был один, без жены, на нескольких машинах приехали близкие родственники, в основном пожилые тетки, бабушки и старые мужчины. Я не собирался спрашивать об отсутствии матери, но Василий почему-то нашел нужным пояснить, что она еще очень плоха после похорон и видеть могилу и волноваться ей никак нельзя. Мы отслужили, родные пошли к машинам, а Василий остановился возле меня: Батюшка, можно у вас отнять немного времени, так чтобы нам не помешали поговорить? — Я пригласил его к себе в дом. Мы сели за стол в зале, тот самый, где когда-то пили с Асенькой чай, и Василий с заминкой полез в объемистую черную сумку: Вы уж извините, если что не так, давайте с вами помянем мою девочку... — Он вытащил бутылку коньяка и коробку конфет. — Мы же с вами толком вместе и не выпили...
И мы стали пить по одной, с великой учтивостью подвигая друг другу конфеты и подливая в рюмки. Как окольцованные одной темой, говорили об удобствах выбранного для могилки места и о том, как лучше обиходить его. Василий деловито делился, — у меня отец кузнец, я похожу по кладбищу, здесь такой работы есть образцы, еще дореволюционной, срисую и сам своими руками выкую. — Асеньке надо легонький, чтобы ажурный, как кружева, и сквозь него воздух видно... — Выпили еще, и участковый вдруг заговорил, как о затаенном, прикашливая и мотая головой. — ...Тут такая история приключилась, даже не знаю, как и начать... Я поэтому к вам в гости и напросился... Асенька ко мне приходила... — Он опять поперхнувшись закашлялся и глубоко сглотнул, — поехал вот в Москву после похорон — я учусь в нашей академии, заочно... Нужно было отсрочку от сессии взять. Ну, туда из области уже сообщили, и они вошли
в мое положение, поставили автоматом зачет и отпустили домой. Еду я в электричке, и какое там у меня состояние, сами понимаете, — на ходу забываюсь и в то же время заснуть не могу. Так, и не бодрствую, и не сплю, ориентиров ни в чем не теряю, помню, где сойти, на какой путь перейти, осознаю как бы со стороны, ни к чему аппетита нет, душа не лежит просыпаться и какие-то заботы поднимать... Сижу на скамейке, вагон пустой почти качается, гляжу, как деревья проносятся, деревушки, собака мелькнула, вот гляжу так, машинально, пока пересекаем какое-то село, мальчишка с огорода побежал босоногий, вспрыгнул на крыльцо и в дом... — А нас уже дальше понесло, и я думаю, а что, если и я так — «прыг» с подножки, наружу отсюда, к моей Асеньке... Плохо мне было, понимаете, такая черная нуга взяла, что, ей-богу, как облегчение великое было бы убежать ото всего... И я взгляд перевел с окна на вагон и вижу — глазам не верю — Ася входит в вагон, по проходу ко мне приближается и садится рядом. Обращается ко мне с такими словами, — папочка мой родненький, скажи маме, чтобы не плакала и не мучилась за меня, и сам не плачь и оставь свои чёрные мысли. Мне там очень хорошо, я бы ни за что не хотела вернуться, хотя мне вас очень жалко... — Батюшки! Я даже чувствовал, как она меня погладила по рукам. Очень легко, как перышками... Обещай, говорит, что ничего плохо себе не сделаешь! — Обещаю, Асенька, ради тебя всё, что ни скажешь, обещаю, не буду думать ничего плохого, это я так, от усталости, ты же знаешь, я сильный, говорю ей это, а сам плачу, потому что понимаю, вижу — не останется, вот еще мгновение — и уйдет, исчезнет; и думаю, как бы задержать это мгновение, говорю — у нас клубника поспела... А сам думаю, Господи, что я несу! — Доченька моя, не уходи, побудь со мной еще... Она качает косичками, не могу, нельзя... — Папа, говорит она, еще моя просьба, подари батюшке чайник, у него чайника нет, пусть ему будет на память от меня. И она ушла... Я не спал, все было наяву, поэтому вскочил было, но вижу, нет её нигде...
Василий полез в сумку и извлек из нее новый чайник небесно-голубого цвета и с оранжевыми цветами. — Вот, возьмите от Аси, она так сказала, поэтому отказываться нельзя... Пусть будет Асина память...
С великим удивлением и замешательством я выслушал историю Василия, особенно потрясенный ее окончанием. С таким чудесным проявлением воли Божьей мне еще не приходилось сталкиваться. Я не мог не поверить Василию, что он действительно видел свою дочь и говорил с нею. Можно было бы заставить себя дать всему рациональное объяснение, основанное на причинах нервного переутомления Василия, впавшего в забытье и увидевшего сон, к которому примешался всплывший из глубин памяти малозначительный факт, придающий сонному видению вид подлинной действительности. Но думать так, значит, обеднять свою веру и заключать ее в скудные границы логики. На душе моей было так хорошо от рассказанного Василием, так утешительно и немножко лестно, оттого что маленький ангел, упокоившийся и бесконечно более счастливый, там, в селениях райских, нашёл нужным вспомнить не только об отце в тяжкую минуту его отчаяния, но и обо мне грешном, совершенно недостойным такой его памяти оттуда, с небесной стороны.
Я не придумал этой истории, она действительно случилась в деревне Введенское, на приходе, где я прежде служил. Потом я уехал из Введенского и чайник забрал с собою, в новое место, где и поныне он теперь стоит на плите, правда, немного закоптился, обтерся, но всегда весело пускает пар из носика и булькает водою как живая Асина память.

Публикуется по: Священник Александр Шантаев . Асина память. "Артос-медиа" Москва, 2004 http://www.nsad.ru/index.php?issue=9999 ... rticle=158
Хотел раздвинуть стены сознания, а они оказались несущими.

Аватара пользователя
Dream
Всего сообщений: 31884
Зарегистрирован: 26.04.2010
Вероисповедание: православное
Образование: начальное
Ко мне обращаться: на "вы"
Откуда: клиника под открытым небом
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Dream »

Мне Господь послал прекрасную болезнь
[/b]
Все удивительно! Я крестился всего девять лет назад 9 мая. Пошел на парад Победы, увидел на Иннокентиевском храме купола, каких ни разу в Хабаровске не видел, – большие, золотые, только поставили. И пошел креститься. Молиться же стал еще с первого курса института, 17 лет назад. Я знал, что Бог есть. Просто не знал, кто меня к Нему приведет и когда.

Один раз мне Господь показал ад. Это было так удивительно: посреди бела дня, я все четко осознавал и понимал, где я и что я. Так вот, явился мне старец… Кто это был? Я чувствовал, что он святой, мне было тепло и хорошо рядом с ним. Как позже понял, это был батюшка Серафим Саровский. И он показал мне ад. Тот ужас, который я испытал, ощутил всеми пятью своими чувствами, я до сих пор не могу забыть: в аду нет завтра, нет следующего момента, нет надежды. Вот мы говорим: «Нет надежды», – а все равно, какое бы страшное состояние здесь ни было, какое бы горе ни посетило, мы знаем, что завтра будет по-другому. А там нет завтра. И этот ор миллионов голосов тех, кто там страшно страдает...

А потом я крестился, но крещение не изменило моей жизни, она была совершенно греховной. Хотя крестик и стал носить. Я как раз закончил институт культуры, когда началось это время безвременья – 90-е годы, крушение всех идеалов. И жизнь была такая жуткая.

И Господь, не хотя смерти грешного, посылает мне замечательную, прекрасную болезнь – рак. Болезнь моя развивается стремительно и вырастает в саркому четвертой степени. Мне 27 лет, я работаю на четырех работах, у меня богатая клубная и общественная жизнь, я преподаю в институте, у меня свой бар, я – директор концертного агентства, привожу сюда звезд. И когда, казалось бы, все впереди, вдруг – хоп! – и всего этого нет.

И я ищу и ищу лекарства, самые лучшие средства. Меня отправляют в Москву – к лучшим онкологам, в НИИ имени Герцена. И там я знакомлюсь с другим хабаровчанином – так все чудно устроил Господь: два хабаровчанина познакомились в Москве! И у него дома я нахожу среди книг (огромного количества всяких Кастанед, Коэльо и всего прочего) большую книгу – житие Серафима Саровского. И когда я уже не могу самостоятельно вставать с кровати и даже поднимать руки (опухоль была огромная – семь с половиной сантиметров в центре груди) и мне колют каждый день по три обезболивающих укола, я начинаю читать житие преподобного Серафима. И погружаюсь в совершенно другой мир, абсолютно чистый, о котором даже не догадывался, что он существует. И из последних сил, осознавая греховность своей жизни, прошу: «Господи, дай мне съездить к нему на мощи!» И даже физическое мое состояние преображается. И мы с моим другом едем.

Уже по дороге он со мной спорит: «Как ты можешь?» Я говорю: «Олег, посмотри, я был мертвый, а сейчас живой. Ты же видел меня мертвым!» И мы оба воцерковляемся (сейчас он иеромонах Макарий, мы вместе служим на Дальнем Востоке).

В Дивееве была моя первая исповедь. Эти две недели в монастыре я до сих пор вспоминаю просто как какую-то сказку. Игумен спрашивает: «Ты что, больной сюда приехал?» Я говорю: «А вы откуда знаете?» – «А к нам здоровые не приезжают». Я говорю: «Какое вы мне дадите послушание?» А сам думаю: «Господи! У меня расшитая грудь, но я уже научился руки поднимать, двигаться! Это ж такая радость – двигаться!» Перед прославлением Федора Ушакова мне дают первое послушание – грузить землю огромной лопатой. Я иду на эту лопату и думаю: значит, Господь дает мне шанс потрудиться. И так три дня. Два года у меня потом были мозоли – так я трудился. Видимо, спасение пришло через этот вот труд, вопреки тому, что врачи говорили: «Больше килограмма не поднимать, швы разойдутся!»

Все, оттуда я приехал в больницу и говорю: «Я живой». Они говорят: «Это спонтанная регрессия, такого быть не может. Но бывает. Редко – один случай на миллион. Давайте мы вас все-таки проверим». Я говорю: «Нет, нет, я уже поехал».

Я приехал сюда, уволился со всех работ и стал просто ходить в храм. И сама собой денежная проблема (когда зарабатывал много денег, их не хватало ни на что) тут вдруг отпала. Однажды мне священник говорит: «Давай, в алтарь заходи». Зашел в алтарь. Но я каждый день жил так, как будто я скоро умру, просто Господь дал мне какое-то время. А потом мне батюшка говорит: «Женись». – «Да я же умру скоро!» – «Ну, умрешь, так в браке, иди женись». Женился. Меня владыка вызвал, говорит: «Будешь рукополагаться». Я говорю: «Я бы рукоположился с радостью, я даже мечтать об этом боялся, но я же больной человек». Он говорит: «А мы больных не рукополагаем».

И вот я уже третий год служу и большей радости, чем труд священника, не знаю. До этого только догадываться мог, что существует на земле такое счастье, а сейчас! У меня жена замечательная, церковная. Любимое дело, любимое служение. Прекрасный священнический коллектив, прекрасный владыка, одно слово – отец родной… У меня сын родился в день Георгия Победоносца. Всегда, с детства, мечтал, чтоб у меня сын был Георгий, а Господь мне дал этого сына. О чем мечтать еще можно? Человек православный с момента крещения должен жить на земле, как в раю. Вот мы здесь и живем, как в раю.

Иерей Дмитрий, 33 года, Хабаровск

http://www.naslednick.ru/archive/rubric/rubric_136.html
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.

Аватара пользователя
Марфа
αδελφή
Всего сообщений: 37777
Зарегистрирован: 20.12.2008
Вероисповедание: православное
Сыновей: 1
Дочерей: 1
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Марфа »

«Дахау»

Священник Ярослав Шипов.

Познакомились мы в читальном зале большого архива: оба запросили одни и те же исторические документы. Соперником оказался немец из бывшей Восточной Германии. Он кое-как изъяснялся по-русски, мы разговорились и, отложив исторические документы, отправились в ближайшее кафе для беседы.

Немец знал всех русских батюшек, служивших сейчас в Германии, называл их по именам и очень обрадовался, когда среди них отыскался один мой знакомый. Затем рассказал о хозяйственных проблемах православных приходов, о ремонте храмов, регентской школе…

Тут уж я говорю: а вы каким, дескать, боком к теме этой прикосновенны? Выясняется, что боком непростым и особенным. Он – историк, занимается изучением гитлеровских концлагерей, а, скажем, в лагерь смерти Дахау ссылали православных священников из Южной Европы. И не только священников, но и высочайших иерархов: например, Сербского Патриарха Гавриила, епископа Николая Велимировича…
Он рассказал, как в недавние времена в Дахау строили православный храм – деревянный, как рядом с ним сажали березки. Там же построили храмы других христианских конфессий и синагогу. Воздвигли общий поминальный крест, у синагоги – менору-семисвечник. Потом, правда, крест пришлось убрать. Менора осталась…

Наши батюшки консультировали его по вопросам, связанным с церковной жизнью заключенного духовенства: ведь в бараках надо было совершать богослужения, причащаться. Писались прошения, их рассматривало лагерное начальство, иногда разрешало, иногда отказывало. Если разрешало, выставлялись какие-то требования… И все это на бумагах – с подписями, печатями, резолюциями, с точным указанием времени. Немец рассказал, что и на расстрельных актах время указывалось в высшей степени пунктуально: выстрел произведен во столько-то часов столько-то минут – подпись офицера, смерть наступила через столько-то минут – подпись врача.

Так же обстоятельно заполнялись в Дахау анкеты – был даже вопрос о вероисповедании. Скрывать что-либо не имело смысла – все одно смерть. Немецкий историк сказал, что через его руки прошли тысячи дел: подавляющее большинство заключенных – советские офицеры. Почти все они – православные, иногда – мусульмане, никаких других – не было. «Других – не было», – внятно повторил он, и между прочим заметил, что войну эту выиграло последнее поколение крещеных русских людей. Потом крестить практически перестали, и все последующие баталии заканчивались не столь впечатляюще.

Тут мы и расстались: допив кофе, он снова пошел в архив – я почтительно уступил ему право на исторические документы.


От себя: обратите внимание на фразу "Немецкий историк сказал, что через его руки прошли тысячи дел: подавляющее большинство заключенных – советские офицеры. Почти все они – православные, иногда – мусульмане, никаких других – не было".
Хотел раздвинуть стены сознания, а они оказались несущими.

Ответить Пред. темаСлед. тема
  • Похожие темы
    Ответы
    Просмотры
    Последнее сообщение
  • Для душевной пользы (комментарии)
    Георг » 02 окт 2009, 20:17 » в форуме Книжный мир
    61 Ответы
    53969 Просмотры
    Последнее сообщение Кира
    05 окт 2010, 00:20
  • Скорость чтения
    Ольгуша » 09 сен 2010, 14:37 » в форуме Воспитание детей
    15 Ответы
    7632 Просмотры
    Последнее сообщение Олександр
    11 сен 2010, 21:12
  • Программа для чтения книг
    Калинушка » 22 апр 2010, 15:30 » в форуме Компьютерный раздел
    25 Ответы
    8324 Просмотры
    Последнее сообщение Калинушка
    26 апр 2010, 14:30
  • Перешедшие, нашедшие Православие (для чтения)
    Irina2 » 13 окт 2011, 20:38 » в форуме События
    29 Ответы
    17797 Просмотры
    Последнее сообщение Агидель
    01 мар 2019, 10:56
  • Рождественские чтения 2012 год. Интернет-секция.
    Юлия.ortox » 22 дек 2011, 07:44 » в форуме События
    1 Ответы
    5308 Просмотры
    Последнее сообщение Юлия.ortox
    26 янв 2012, 15:35

Вернуться в «Книжный мир»