Для душевной пользы (только для чтения)Книжный мир

Обмен впечатлениями о прочитанных книгах, анонсы новинок

Модератор: Dream

Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Нина Павлова
«Иди ко Мне».
Памяти монахини Веры (Барышниковой)

Рассказ большой, поэтому только ссылка на него. Мне очень понравился!!!
Правописание - не моя стихия
Реклама
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Ольга Новикова
С миру по нитке, или как батюшка храм строил


Тем, кто смотрит на Церковь со стороны, порой кажется, что это очень богатая организация, сотрудники которой ездят исключительно на дорогих автомобилях, а новые храмы строятся сами собой – растут как грибы после дождя. «Взгляд-Православие» решил узнать «что стоит храм построить» у настоятеля энгельсского храма во имя святого пророка Божия Илии в Летном городке священника Виктора Лузгана.

ПОДПОЛКОВНИК ЛУЗГАН ДО СВЯЩЕНСТВА СЛУЖИЛ В ЛЕТКЕ

Пророк Илия считается небесным покровителем летчиков. И храм, освященный в его честь, стоит в самом центре Летного городка, или, по-другому, Летки. Это место дислокации знаменитой Энгельсской дивизии дальней авиации. Это ее летчики поднимают в небо тяжелые «Ту»-шки, «бряцают оружием» в приграничном воздушном пространстве, блестяще проводят дозаправки в воздухе и пересекают Атлантику, чтобы пожать руку Уго Чавесу.

О том, что профессия эта героическая и опасная, задумываешься возле стелы с именами погибших летчиков. В списке 12 экипажей. Красивый высокий храм из красного кирпича стоит рядом с памятной стелой. С одной стороны от него располагается Дом офицеров и штабные помещения, с другой – жилые дома. Между ними длинный узкий сквер, место встреч и прогулок.

Свято-Ильинский храм словно устремляется в небо. Крыльца, похожие на крылья, и высокая колокольня придают ему сходство с готовящейся к старту ракетой. Смотришь на него, и кажется, что он был здесь всегда. А ведь еще несколько лет назад никто и подумать не мог о том, что в Летке будет храм. За исключением одного человека — его будущего настоятеля.

Отец Виктор встречает нас возле храма. Поверх рясы надета летная куртка, в руках – ключи от стареньких «жигулей» четвертой модели. На вопросы отвечает кратко и по делу. Признается, что не любит давать интервью:

– Не хочу, чтобы из меня делали героя. Храм строил не я.

– А кто же тогда?

– Господь. От меня требовалось только верить и делать то, что нужно, – говорит он и рассказывает, с чего все начиналось.

Отец Виктор служил инженером по строительству в управлении дальней авиации, когда в дивизии начались разговоры о строительстве храма. Точнее часовни, какие были построены уже во многих гарнизонах:

– И у нас решили строить. Вроде бы даже с местом определились – на солдатском пятачке, где летчики собираются по тревоге или в начале рабочего дня, чтобы могли зайти и помолиться перед полетом. Но передумали. В то время я начал воцерковляться и жил тут недалеко. Здесь раньше штаб стоял, который во время пожара сгорел. Я тогда еще подумал: «Место для храма Господь освободил».

Время шло, в жизни подполковника Лузгана произошли важные изменения: он ушел из армии, поступил в семинарию, стал священником в саратовском храме в честь иконы Божией Матери «Утоли моя печали», переехал жить в центр Энгельса, но о Летке не забывал:

– Душа рвалась в городок. Я знал, какая здесь жизнь, какая служба, был убежден: храм нужен людям. Пошел на прием к епископу Саратовскому и Вольскому Лонгину с просьбой перевести меня в Энгельс. Он меня подробно обо всем расспросил и говорит:

– А вы сами-то верите, что можно будет построить храм?

– Верю.

– Тогда стройте.

И благословил.

Отец Виктор перевелся в Свято-Троицкий храм Энгельса и занялся организацией прихода.

– Надо не с храма начинать, а с людей. Храм для кого Господь строит?

РАСТУТ ЛИ ХРАМЫ КАК ГРИБЫ?

Но убедить людей в том, что храм им необходим, было задачей непростой. Отец Виктор повесил объявления о том, что планируется собрание православной общины. На повестке вопрос: создание местной православной организации и – в скобочках – строительство храма. Батюшка подсчитал: в Летке проживают около 20 тысяч человек. Решил, что хотя бы 200 на собрание придут. Готовился, переживал.

Тогда, осенью 2003 года, пришли только 17 человек. Но отец Виктор не сдавался. Поняв, что большую стройку сразу не сдвинуть, нашел подходящее помещение на территории части, в котором можно было оборудовать храм, и… получил отказ командира дивизии.

– Его можно понять – на тот момент все было развалено, разломано, разбито. Он боялся, что если заикнется о строительстве храма, его, как начальника гарнизона, съедят. Вышел я от командира грустный. Иду мимо Дома офицеров, остановился возле стелы с именами погибших воинов и думаю: «Мы – верим, а они-то – знают. В Евангелии сказано: «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя» (Ин. 15, 13). Они исполнили эту заповедь. Значит, они где-то рядом с Господом. И если обратятся к Нему, Он их услышит».

Отец Виктор попросил в штабе список всех погибших летчиков, выбрал русские имена – получилось 68 человек. И стал вынимать частицы из просфор за каждой литургией – поминать погибших.

– Делаю это до сих пор, – говорит отец Виктор.

Постепенно дело сдвинулось с мертвой точки. Вскоре отца Виктора пригласили на совещание в дивизию. После этого Владыка Лонгин освятил место для строительства храма. На пустыре были установлены камень и Поклонный крест, а отцу Виктору нужно было срочно готовить проект, искать источники финансирования, расчищать площадку для строительства.

Половина друзей по военной академии у отца Виктора стали долларовыми миллионерами. Двое из них согласились помочь – перевели по 500 долларов на счет. Этих денег хватило, чтобы зарегистрировать общину. Дальше храм строился согласно поговорке «с миру по нитке».

Руководитель Торгово-промышленной палаты посоветовал священнику написать письма во все организации в Энгельсе, входящие в палату, пообщаться с их руководителями. Было составлено 29 писем. Полтора месяца священник потратил, чтобы развезти их. Приходилось часами сидеть в приемных, с половиной директоров удалось встретиться лично, с другой половиной – поговорить по телефону. В результате согласились помочь только на Энгельсской ткацкой фабрике. Пообещали дать 2000 рублей и… не дали.

– Везде, где я появлялся, – рассказывает отец Виктор, – люди крутили пальцем у виска. Говорили: «Все это фантазии, бред сумасшедшего. В Летке никогда не будет храма».

Но священник снова и снова добивался встречи, убеждал, настаивал. Нашлись люди, которые поверили. В их числе – Николай Волошенко, руководитель одной из строительных организаций. Половину бетона на фундамент пожертвовал руководитель «Стройсервис-2» Владимир Кремнев.

Храм строился три года. Все это время во временном храме, которым стала обычная трехкомнатная квартира, шли богослужения. В праздничные дни сюда приходили до 140 человек – людям приходилось стоять на лестничной площадке. Каждую среду отец Виктор с прихожанами читали акафисты Божией Матери, пророку Илие, другим святым:

– Ходили крестными ходами на место строительства храма. Поначалу люди, встречая нас, отворачивались, обходили, сторонились. А в последний крестный ход стояли на коленях и плакали.

Так прихожане стали свидетелями чуда смягчения людских сердец.

– «Живых» денег я никогда не просил, – вспоминает отец Виктор, – всегда возил с собой кучу счетов – на кирпич, трубы. И в основном помогали кто стройматериалами, кто техникой. Так, с Божией помощью я «вылез из земли» – вышел на «ноль». Чин основания храма совершил Владыка Лонгин. Надо сказать, что каждый раз, когда Владыка приезжал, начинался новый этап строительства. Помощь и внимание его были постоянные.

Каждый этап стройки отец Виктор фотографировал и показывал снимки в тех организациях, куда приезжал с очередным поклоном. Постепенно люди начинали по-другому с ним разговаривать. Но до окончания работ было далеко.

– Человек, который работал прорабом и крановщиком, – рассказывает отец Виктор, – мне говорил: «Я сорок лет работаю, но такой тяжелой стройки у меня не было никогда». Приходилось преодолевать массу препятствий. За три года сменилось девять бригад каменщиков: опытному взгляду видно, что храм из-за этого получился «слоеный» – у каждого каменщика своя рука.

СТРОЙКА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Но, несмотря на трудности, отец Виктор ни минуты не сомневался – храм будет достроен:

– Еще когда дали разрешение готовить площадку, я уже знал, что храм будет. Потому что Сам Господь его строит. Я тут ни при чем, – улыбается отец Виктор. – Как только я начинал надеяться на свои силы, стройка останавливалась. Как только говорил: ну все, Господи, я все сделал, больше ничего не могу – помоги! Тут же все устраивалось. Однажды закончился кирпич, и бригадир поставил мне ультиматум: «Все, мы завтра не выходим». Я его уговорил выйти, а сам стал бегать, искать, обзванивать всех, кланяться. На другой день прихожу – гора кирпича лежит. Продолжаем работать. Через неделю звонит директор одного предприятия и говорит: «Слушай, мои по ошибке машину кирпича завезли не на тот объект. Не могу ведь я у храма забрать – я тебе жертвую». А я отвечаю: «Я и не отдам, он уже в стенах лежит». Или только бригадир сказал, что заканчивается кирпич, как у меня телефон звонит: сейчас две пачки забросим. Так и строились. Иногда на амвон выходил и говорил: «Братия и сестры! Нет кирпича!», а тут бабушки пенсию получили, скинулись по 500 рублей – еще пять пачек завезли. Для меня было главным не прекращать работу: один кирпич положили в день – и слава Богу!

Был и такой случай: в день, когда Владыка Лонгин приехал освящать купола, и они были установлены на храм, к отцу Виктору подошел незнакомый человек – как оказалось, москвич – протянул конверт, в котором лежали 50 тысяч рублей. Другой человек вызвался помочь – отец Виктор попросил оплатить его счет на паникадило.

– Благочинный меня ругает: «Какое паникадило, у тебя еще крыши нет? Тебе еще строить и строить!». Но я подумал – не заржавеет. Получил паникадило, и на продовольственном складе в одной из воинских частей его припрятал.

А в 2007 году был настоящий праздник – освящать храм приехали Владыка Лонгин и епископ Пермский и Соликамский Иринарх. В храме собралось множество людей, командование авиабазы, благотворители.

– Вот так годы стройки и пролетели, – вспоминает отец Виктор.

Сегодня, оглядываясь назад, он говорит:

– Построить храм – это начало. Важно наполнить его молитвой, сохранить приход. Главное – люди. Их боль, их молитва. Живые души приходят к Богу. В Евангелии сказано: важно, на каком основании строишь дом – на песке или на камне. Храм – это тот камень, благодаря которому человек обретает связь с Богом, обретает основание жизни. А стройку я еще не закончил – впереди строительство воскресной школы.
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

свт. Николай (Велимирович)

Страсть подобна телесной болезни


Нужно увидеть и признать свою страсть, говорят моралисты. Но разве этого достаточно? Пока человек не убоится и не возненавидит свою страсть, как телесную болезнь, не сможет исцелиться. Пусть каждый представит свою страсть подобно телесной болезни. Это важно для исцеления. Например, славолюбие как воспаление легких, блуд как рак, упрямство как туберкулез, зависть как холеру, пьянство как тиф, чревоугодие как оспу, тщеславие как ревматизм, гордость как паралич. Тогда, может быть, человек воскликнет, как некогда пророк Исаия: От подошвы ноги до темени головы нет у него здорового места: язвы, пятна, гноящиеся раны, неочищенные и необвязанные и не смягченные елеем (Ис 1, 6). Или как апостол: Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?

Избавит, и излечит, и помилует только Тот, Кто один взял на Себя наши немощи и понес болезни (Мф 8, 17). Посмотри и ты на Него, как в зеркало, чтобы увидеть свои раны, прикоснись к Нему, чтобы исцелил тебя, поклонись Ему — Богу, чтобы открыл тебе Свои вечные тайны.
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Священник Дмитрий Шишкин

Взгляд старца Паисия


Несколько лет назад довелось мне побывать в Греции. И вот оказался я в церковной лавке небольшого, но славного греческого городка. О, какая это тонкая пытка – бродить среди стеллажей с рядами прекрасно изданных фолиантов, брать их трепетно в руки, чувствовать волшебный запах типографской краски, пролистывать с приятным шуршаньем страницы и… ставить книги на место, потому, что ты не понимаешь в них ни строчки! Вот таким утончённым самоистязанием я занимался, когда звякнул колокольчик на входе и в лавку заглянул по-свойски с улицы грек – знакомый хозяина лавки. Мой добрый гид, монах Серафим, поспешил представить меня как «паломника из России», и грек действительно был тронут, вполне искренне и доброжелательно улыбался, тряс руку, что-то говорил на своём «тарабарском»… Греки вообще, я заметил, зачастую, как будто не хотят признавать, что ты не знаешь их языка и уверенно продолжают беседу, требуя ещё и ответов на свои непонятные вопросы. Но этот грек не был чересчур экспансивным, так – порадовался с нами за компанию обо всём и сразу, перекинулся парой фраз с хозяином и, попрощавшись, отправился по своим делам.

– Знаешь, кто это был? – загадочно начал отец Серафим, хотя заранее знал ответ.

– Нет. А кто это?

– Это человек, которого отец Паисий обратил одним взглядом.

Тут мне настало время удивиться.

– Одним взглядом? Это как же?..

– Ну как… Жил себе человек бестолково, православным был только так – «по крещению», гулял, пил, куролесил напропалую и всё ему ни по чём было. Жена и плакала, и ругалась, и уговаривала его, и о детях просила подумать – ничего не помогало. Пропадал человек и всё.

После очередного загула стала она его умолять отправиться с паломниками на Святую Гору. А от нашего городка Святая Гора совсем не далеко – километрах в восьмидесяти, не больше. И человек этот уж кое-как, скрепя сердце, скорее «чтобы жена отделалась», чем от полноты раскаяния, отправился в эту поездку.

– И вот, – это он уже потом мне рассказывал, – хожу я по Афону как неприкаянный с тяжёлым сердцем, сердитый непонятно на кого и за что, и всё мне здесь скучно, невмоготу, тоскливо – нет сил, только и думаю, чтобы поскорее эта «тягомотина» закончилась. Ни храмы, ни службы церковные не трогают. И вот, уже перед самым возвращением на пристань, взбрело вдруг нашим паломникам в голову посетить «какого-то ещё» отца Паисия. Ну, я чуть не взвыл от досады, но делать нечего – поплёлся вместе со всеми козьими тропами в какую-то дальнюю келью, проклиная тот день, когда я согласился на эту паломническую повинность. Ну что, пришли к хибарке убогой, вышел к паломникам старчик – монах: седенький такой, смиренный, одет простенько, чтобы не сказать худо, – ну, они его окружили радостно, галдят, что-то выспрашивают, а я думаю: «Вот и хорошо, вот и общайтесь себе на здоровье, а я тут в сторонке пока постою, покурю». И действительно, достал сигарету, закурил с удовольствием, да и жду себе, когда это «мероприятие» благочестивое закончится и можно будет отправиться спокойно домой.

Но в какой-то момент отец Паисий точно забыл обо всех, поднял глаза, и посмотрел мне прямо в глаза… И с такой болью, с такой беспредельной, глубочайшей любовью он посмотрел, что я вдруг, понимаешь, так ясно-ясно, до озарения осознал какая же я всё-таки сволочь! Вот как будто увидел живого Христа, и понял, что Он обо мне всегда помнил… и ждал… И так мне стало горько за всё, что я натворил в своей жизни беспутной – словами не объяснить!.. Точно прорвалось что-то в сердце…

А через три часа мы уже плыли на пароме в сторону Уранополиса и я всё вспоминал, думал… не мог не думать о том, что произошло.

Об одном только жалею и буду жалеть всегда, что так и не решился тогда подойти к старчику, не взял у него благословения… а больше я его уже и не видел никогда. Вот только жить по-прежнему я уже не смог после этого взгляда… Понимаешь – вернулись мы домой, и друзья всё те же, и места злачные и подружки… а вот противно мне стало и всё. Стал больше внимание семье уделять, детям… в храм ходить, поисповедовался по-настоящему, честно впервые за несколько лет…

Вот так всю мою жизнь перевернул одним взглядом отец Паисий. Царство ему Небесное! Всегда дома перед фотографией его как перед иконой молюсь, и верю, что он действительно ходатайствует за нас, бестолковых, пред Богом.
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Евгений Верлин
Память сердца: Путь Адрианы (Источник: Русский мир)

Наталия Владимировна Малышева – удивительный человек. В войну служила в медсанбате, вытаскивала раненых с поля боя, потом – во фронтовой разведке, 18 раз ходила в тыл врага. После войны работала конструктором, участвовала в создании двигателя маневрирования и торможения на орбите для гагаринского «Востока» и других кораблей. Затем конструировала двигатель для зенитно-ракетного комплекса С-75. В 1993 году, после почти сорока лет работы в военно-космическом комплексе, Наталия Владимировна приняла монашеский постриг. Теперь монахиня Адриана служит в подворье Свято-Успенского Пюхтицкого женского монастыря в Москве. В декабре 2009 года к ее боевым и гражданским наградам прибавилась еще одна: Наталия Владимировна стала лауреатом премии «За веру и верность», учрежденной Фондом Андрея Первозванного. В Кремле на церемонии вручения премии зал приветствовал ее стоя. Своими воспоминаниями и размышлениями Наталия Владимировна поделилась с «Русским миром.ru».

«Заранее должна вас предупредить, что я монахиня современная, не классическая, не древняя, которая говорит слегка на «о». У меня и мысли своеобразные. Нет, у меня очень крепкая вера, но по-своему изложенная».

Распятие и красный галстук

«Семьдесят первых лет я была светским человеком: в молодости служила в армии, потом работала в космической науке. Но вера во мне была всегда. Я и тогда понимала, что хорошо и что плохо. Я себя почти не угнетала, у меня это как-то инстинктивно получалось. Просто понимала, что вот так нельзя делать. Поэтому я, например, в жизни ни разу не приняла никакой взятки и сама ни разу ее никому не дала. Не то что я следовала постулатам православия, просто это закон моей жизни.

А пошло, конечно, от родителей. Отец из семьи потомственных священников. Мой дед, Петр Павлович Малышев, был последним священником большого священнического рода в Курской губернии. Священнослужители Малышевы от отца к сыну передавали свои приходы. У нас в роду первых сыновей всегда называли Петр или Павел. Если Петр – отец, то первого сына, который у него родится, называли Павел, он и принимал приход. А когда Павел женился, то его первый сын получал имя Петр. Вот так и шли Петры и Павлы. Старший брат моего отца, Павел, тоже должен был стать настоятелем храма, в котором служил мой дед. Но возникла проблема. К тому времени Павел встречался с одной молодой девицей, хотел на ней жениться. Священник же, по заведенному правилу, мог жениться только на чистой девушке, то есть они не должны были быть близки до брака. Он же об этом объявил. Тогда дяде сказали, что он должен ее оставить. А он в ответ: это не по-христиански, и этого я сделать не могу. Ну, говорят, значит, священником тебе не быть. Значит, отвечает, не быть. Тогда дед обратился к моему отцу, второму по старшинству из детей. Всего же их было четыре брата и сестра младшая. Сестренка умерла в 14 лет, в день ее смерти мой отец поклялся, что будет только врачом. Зная, что Павел станет священником, он без всякого греха дал такой зарок. Но ведь следующая очередь оказалась его, раз Павел не мог стать священником. Отец категорически отказался. Так же и остальные братья – они к тому времени тоже выбрали себе призвания. В общем, династия священников в нашем роду кончилась.

Но родители у меня были верующими, и я помню, в детстве меня водили в храм. Это еще до школы, года четыре мне было. Мне было там так скучно, народу много, я видела только ноги, и больше ничего.

Недалеко от нашего московского дома – а жили мы на Малой Дмитровке – был Страстной монастырь. Это место, где теперь кинотеатр «Пушкинский». Когда мне было пять лет, мама меня повела туда. Мне там очень понравилось. Тишина, ходили монахини, спокойные, хорошие. Причем монастырь тогда назывался не женский, как мы сейчас называем, а девичий… Вдруг однажды я увидела там совершенно необыкновенное скульптурное изображение распятого Христа. В человеческий рост. Я так была поражена, что долго стояла напротив. Я видела его, Христа, живым на этом кресте. На всю жизнь этот образ остался во мне. В монастырь я очень любила ходить. Монахини меня иногда оставляли ночевать у себя. А потом монастырь закрыли, храм взорвали. В общем, повлияло это тогда на всю мою жизнь, и вот на склоне лет я вернулась к тому, с чего как бы началось.

Когда я стала ходить в школу, на мне всегда был крестик. А в это время уже начиналась антирелигиозная пропаганда. Особо яростные мальчишки, увидев у меня цепочку с крестиком, бросались ко мне, хватали ее. В пионеры я не вступала. Не хочу – и все! Одна такая осталась в классе. Про меня разное на доске писали, говорили, что позорю честь класса, класс мой отстает. А я в ответ: не хочу – и все! Не хочу никакую пионерскую клятву произносить. Ведь надо было торжественное обещание давать: «верно служить партии нашей…» А в уставе ВКП(б) было написано, что обязательно должна быть антирелигиозная пропаганда. Поэтому я и зареклась быть пионеркой… Потом все это улеглось.

Кто-то в летние каникулы подарил мне хороший шелковый красненький галстук. Я его взяла и надела. 1 сентября пришла на занятия. Это уже в шестом классе было. И никто не обратил внимания. Все уже забыли, как со мной воевали. Правда, уже и состав класса был другой. Короче, я галстук носила, но без всяких торжественных обещаний. А вот в комсомол пошла охотно. Занималась общественной работой. Но не ходила на занятия по атеизму, не участвовала ни в какой самодеятельности, где все это высмеивалось! В общем, держала свой курс.

Однако храм уже не посещала. Мама – ходила. Отцу, по-моему, уже некогда было, он на двух работах работал. Раза три она говорила мне: пойдем. Но в то время много храмов закрылось, и в оставшихся такая толкучка была… Я посмотрела и сказала: нет, мама, мне что-то не хочется. А иконы я любила. Вот и мамины иконы очень любила. Они у нее всегда висели, она их не снимала. Никогда! Какие бы гости у нас ни были».

Рокоссовский

«В жизни пришлось общаться с двумя великими людьми. Это Константин Константинович Рокоссовский и Сергей Павлович Королев. Но раз мы о войне говорим, расскажу о маршале Рокоссовском. У него я служила в разведке. Он ко мне, девчонке, всегда на «вы» обращался. Ведь мое подразделение непосредственно командованию фронта подчинялось, поэтому нам от него и задания давались. Потом, после вылазок в тыл немцев, обсуждались разные мелочи, которыми начальство очень интересовалось. А Рокоссовский особенно. Когда с ним приходилось не на совещании, а просто так разговаривать, он разные вопросы задавал. Спрашивал, например: ну а страшно-то было? Он хотел поближе узнать человека. Спрашивал, что я видела, разглядела ли что еще попутно. Это чтобы решить, можно ли мне поручать какие-то более сложные задания. То есть он лично курировал фронтовую разведку.

А в отряде я только нескольких человек знала. Ведь из соображений безопасности других разведчиков знали как можно меньше. В моем личном воинском деле даже должности записаны совершенно другие. Два послужных списка у меня в армии было: один – закрытый, а другой – тот, что нужен был для исчисления моего воинского стажа, где записывали разные придуманные должности.

Среди прочего в мою задачу при заброске в тыл немцев входило прослушивание их телефонных линий. Приходилось слушать и запоминать. Ведь не было никакой записывающей техники. Нас в разведшколе учили выхватывать основные мысли, основные цифры и места – названия частей, примерный размер и т.д. Иногда ловили их шифровки, которые надо было разгадывать. Мы, например, называли снаряды огурцами. У немцев тоже были свои условные обозначения.

Особенно много на Курской дуге приходилось этим заниматься. Они же первыми хотели удар нанести. Поэтому нужно было кругом все прослушать. В одном месте, в другом, в третьем выхватывать кусочки, и тогда ясно становилось, как и что. Рокоссовскому очень важно было знать, где и какие силы сконцентрировать, чтоб в одном месте врага сдержать, а в другом в это же время ударить. А без разведки не было иной возможности узнать! Среди всех наших маршалов у него наименьший процент потерь был. Он никогда зря, на авось солдат в наступление не бросал. Поэтому когда я первый раз пошла в тыл врага, я не боялась, что попаду под трибунал, если вдруг что-то не получится. А я ведь тогда, по существу, не выполнила задание. Как получилось? Я очень четко выполнила инструкции: несколько раз проверила, есть опасность или нет. И когда поняла, что нет у меня уверенности в отсутствии опасности, пришла к выводу, что надо возвращаться. И ушла, вспомнив, что Рокоссовский мне все время говорил: ему напрасные жертвы не нужны.

А случилось так: там два раза менялся знак, который указывал нам, что в этом месте можно переходить нейтральную полосу. Два раза! У меня было всего несколько минут, чтобы принять решение. И я решила: нет, не пойду, пусть лучше трибунал за невыполненное задание. А позже выяснилось, что там на месте сигнальщика находился человек, который на немцев работал. Когда я вернулась, маршал мне сказал: «Молодец! И не только молодец, вы, оказывается, еще и умница». А будь на его месте какой-нибудь другой командующий, мог бы и под трибунал отдать. И когда потом я принимала решения, всегда вспоминала его слова. О том, что не нужны напрасные жертвы.

Я тогда не знала, что до войны Рокоссовский три года был под арестом и следствием. Летом 42-го я окончила лейтенантские курсы и сразу же получила назначение к нему. Он тогда был еще командующим 16-й армией, но под него уже формировался новый фронт – Донской. Вот эта моя первая неудачная вылазка в то время и случилась, а он, вместо того чтобы всыпать мне за то, что я вернулась без ничего, спросил: чем вас наградить? И я сказала: ничем, только разрешите с вами вместе до конца войны служить. Он тогда засмеялся и говорит: «Почему же до конца войны? В армии служат до конца жизни».

Я очень долго еще у Рокоссовского служила. Война закончилась, а я еще четыре года пробыла в армии, когда под началом Рокоссовского была сформирована Северная группа наших войск на той территории Германии, которую отдали полякам. В Северной Силезии мы стояли. Потом его назначили министром обороны Польши. А нас перевели в Германию. В Польше я больше не захотела служить, потому что у меня от поляков впечатление осталось почему-то хуже, чем от немцев. Они настолько нас не любили… Да, когда-то давно это была Польша, потом немцы эту землю захватили. А после войны по решению союзников победивших государств было решено отдать эту часть обратно полякам, и немцам предложили оттуда выметаться. Трагедии были страшные. Рабочие там были, шахтеры. Некоторые из них кончали самоубийством, прямо не выходя из шахты. Потому что они не хотели уезжать. А их перевозили туда, где ГДР организовывалась.

Был ли Константин Константинович верующим? А кто его знает? Может быть, он и исповедовал втайне католическую веру. Ведь он из польской семьи. Во всяком случае, за это говорил весь образ его поведения, отношение ко всему – дай бог каждому верующему так себя вести, будучи на таком посту…».

Разведка и молитва

«Молилась ли, когда в разведку шла? Да, молитвы были, но свои. В том смысле, что я выбирала их для себя. Нашла несколько красивых молитв, которые мне очень нравятся. Например, вот эта: «Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день». Это же чудесно. Больше ничего не надо. Зачем нагромождать еще что-то!

А во время войны я часто говорила себе: «Господи, помоги мне! Пусть все будет так, как ты скажешь, тогда мне легко будет принять это все. Даже если мне будет трудно, но я тебя прошу: помоги мне, и пусть все случится так, как тебе угодно». Вот такая у меня была молитва всегда. В основном про себя ее проговаривала, но иногда и вслух читала. А когда в тыл врага шла, я просто шла, ничего не произносила. Шла и шла. Вот когда надо было решаться и последний шаг делать, уже на чужой территории, когда нужно было собраться с духом – вот тогда и произносила «Господи, помоги». На него-то и была надежда. Хотя когда я, одетая в крестьянскую одежду, ходила на такие задания, у меня пистолетик был обязательно, а еще приборчик такой, с наушниками.

Но однажды пистолетик мне не помог, меня схватили. Немецкий солдат. Я и не заметила, как это случилось. Видно, очень уж обнаглела тогда: три раза ходила на ту сторону, все гладко было, прекрасные результаты, меня очень хвалили. Это как раз на Курской дуге было. Иду я по лесу, возвращаюсь к своим и вдруг чувствую: что-то не то у меня за спиной. Повернулась – а там немец. Подкрался. Видно, давно следил за мной и знал, что я делала.

А дальше вот что было… Фантастика какая-то. Я ничего не придумываю. Но это похоже на какое-то чудо. Он стоит, а я думаю: по инструкции надо кончать самоубийством, потому что дальше пойдут пытки, расстрел или концлагерь. И я попыталась пистолет вытащить. Но – получила удар по руке, пистолет оказался у него. Я думаю: ну и хорошо, сейчас он меня убьет, и это, Господи, лучше. Тут он так меня взял, повернул спиной к себе. Я опять про себя: пускай убивает. А он – уж не знаю чем, то ли коленом, то ли рукой, – в спину толкнул так, что я упала. И слышу вслед: «С девчонками не воюю». Потом у меня над головой летит мой пистолет, падает где-то впереди меня. «Возьми. Иначе свои расстреляют, если без пистолета вернешься».

Что делать? Я, во-первых, не могла сразу встать: у меня шок был. Но встала, оглянулась, а он идет – только спина видна, длинный такой. Так и ушел. Я рассказала об этом впервые лет через двадцать только. Хватило ума, слава тебе, Господи. А если бы рассказала тогда, меня посадили бы наверняка… Я где-то в середине 60-х рассказала об этом случае на встрече с молодежью. «Что ж вы его не застрелили?» – спросил меня один парень. А я ему: когда будешь в таком положении – попробуй, стрельни, тебя освободят, а ты возьми и застрели этого человека, который тебя освободил. Вот себе тогда и советуй. Доброе дело человек тебе сделал, а ты в ответ… нет, это хуже змеи.

Я очень редко об этом кому рассказывала. Ведь подобный эпизод не укладывается в привычные рамки. Ну а потом я все это еще больше поняла. Когда уже пожила в Германии, когда мне приходилось с немцами в мирное время общаться. Я поняла, что мы страшно ошибались, когда всех настраивали так, что раз немец – убей любого. А ведь у нас были такие случаи. Например, с заблудившимися немцами, когда под Сталинградом армия Паулюса капитулировала и объявили, что они должны идти на пункты, где регистрируют пленных. Некоторые отбивались от основной массы – ну, когда устали уже, не могли успеть – и потом приходили к нашим домам, а наши их расстреливали. Тут же! Потому что такая была агитация. А ведь они уже сдались. После того как объявили, что уже все кончено, они опустили руки, никого не тронули и ни одного человека не обидели. Они ведь дисциплинированные, раз общий приказ прошел – все. Не то что наши. Наши потом еще попробовали бы как-то сопротивляться. У русских другая психология. Мало ли приказ какой...».

О духовности

«Я часто беседую с молодежью. Говорят, мол, не та молодежь, нравы портятся, все плохо. Дело же, на мой взгляд, в том, что меняется время, время меняет людей. Вот неверующим я всегда говорю: вы понимаете, почему люди, начиная с Платона, старались сделать что-то полезное? Например, те люди, которые, желая для будущих поколений только лучшего, старались что-то придумывать, идя на смерть за свои изобретения. И вот теперь я вас спрашиваю: вы уверены, что те люди, ради которых шли на смерть их предки и которые получили плоды изобретений других, очень счастливы? Что они более счастливые, чем те, которые были за много лет до них? Ответов на это нет. Я считаю, что всему свое время. Я не говорю, что тогда люди были лучше или хуже. Я говорю о внутреннем состоянии человека. Сказать, что сейчас, с появлением компьютеров и мобильных телефонов, с которыми так удобно жить, мы стали намного счастливее кого-то – например, моих родителей или кого-то еще, – нет, так сказать нельзя. Я вспоминаю, как мои родители хорошо и весело проводили праздники, какие у них собирались хорошие компании друзей… Я этого сейчас не вижу. Произошло изменение ценностей.

Что сейчас? И как было раньше? Мы воспитывались очень строго в том, что самое главное – это родина, и надо жить ради родины, а потом думать о себе. Мы в это верили, мы действительно приносили себя в жертву, и люди, которые уезжали куда-то поднимать сельское хозяйство, к примеру, делали это действительно не ради себя, а ради родины. Сейчас таких людей очень-очень мало, и если они есть, то их считают не вполне нормальными.

Что мне не нравится и что можно было бы не делать? Я, зная историю России, традиции России, ее народа особенного (что бы там ни говорили, но мы особенные, другие), сказала бы так. Люди наши не привыкли к какой-то общей свободе. Вот так взять и махнуть флажком – все, с завтрашнего дня у вас свобода… Ведь что мы получили в эти самые 90-е? Ужас. Самый настоящий ужас.

Что сейчас? После того, как все вроде улеглось? Я люблю свое правительство, как это ни странно. Они, по крайней мере, делают все, что только можно. И каждый человек, прежде чем критиковать, подумал бы: а что он бы мог сделать, посади его сейчас в правительство, с этими привычками, которые за эти годы сложились у людей? Попробуй, поверни что-нибудь. Как это получится у тебя? Подумай, прежде чем ругать и кричать «сменить, сменить!». На кого? На кого ты сменишь?!
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Игумен Нектарий (Морозов)
Чтобы Церковь и вправду была нашей


Недавно мне случилось разговориться с женщиной, которая много лет провела в секте «Слово Жизни». Живя в Саратове, трудно совсем уж ничего не знать об этой организации, тем более, если ты священник. Но прежде меня больше интересовали те последствия, к которым приводят человека практики, используемые сектантами, интересовало, чем привлекают миссионеры «Слова Жизни» людей, как упускаем и теряем этих самых людей для Церкви мы. А тут беседа как-то сама собой вышла на вопросы, казалось бы, совсем далекие от области духовной. Однако это лишь на первый взгляд.

Проповедь и финансы

Меня неожиданно зацепило оброненное собеседницей выражение — «слово о пожертвовании». Заинтересовался. Оказалось, этот момент является одним из ключевых в богослужении в «Слове Жизни». Я знал, что все члены секты платят десятину. Но как-то не задумывался о том, что щедрость прихожан и их усердие к материальному служению «церкви» этим не ограничиваются. А тут задумался, стал расспрашивать. Как, например, слово о пожертвовании влияет на эту щедрость. Выяснил: лишь только оно заканчивается, по залу собраний расходятся служители со специальными ящичками и прихожане опускают туда деньги, кто сколько может. Никто не обязан, но большинство думает иначе. А остальные… как могут поступить остальные, если стоящие рядом жертвуют? Следуют их примеру.

Но и это еще не все. Время от времени приезжают «странствующие» проповедники. Их ведь надо поддержать? — Безусловно. И производится сбор средств для них. Сбор всегда успешный. И целевые пожертвования существуют — например, на новую аппаратуру для музыкального сопровождения богослужений или на что-то, не менее необходимое. Такое вот усердие…

Послушал я, и сначала возмущение мной овладело: как же обирают бесчеловечные сектанты бедных людей — ведь не только обеспеченные бизнесмены несут деньги, но и пенсионеры, которых впору самих было бы содержать «церкви»! А потом это чувство сменилось другим, более горьким: делают-то это люди добровольно. Да, их, что называется, «раскручивают», с ними «работают», на них воздействуют примером. Но в результате они жертвуют, они отказываются от чего-то своего и при этом не уходят, не бегут от таких «лишений». Почему я характеризую возникшее чувство как горькое? Об этом отдельный разговор.

А как у нас?

Мы не произносим слов о пожертвовании с амвона. Кружка для добровольных приношений, как правило, стоит где-то в районе свечного ящика — кто захочет опустить в нее сдачу, тот опустит, внимание на этом особенно никто концентрировать не будет. Практика обнесения храма тарелочками для сбора денег в большинстве приходов себя потихоньку уже изживает, если еще не изжила. И лично меня это очень радует, радовало, по крайней мере… Зачем искусственно подталкивать людей к тому, что является делом личной совести каждого христианина? Ведь жертва добровольная, свободная имеет перед Богом куда большую цену!

Но вот уже на протяжении довольно-таки долгого времени мне приходится заниматься обычным настоятельским делом: искать средства на благоукрашение и перманентную реставрацию храма, а заодно на строительство еще одного. И еще одного. И деньги не то чтобы становятся центральным фактом моего бытия, но, во всяком случае, занимают в моей настоятельской жизни неоправданно большое место. Есть, впрочем, и положительные моменты: искать-то деньги ищешь, думать о них думаешь, но и расставаться с ними приучаешься очень легко: ведь работы по большей части выполняются в долг, поэтому — что пришло, то и ушло сразу, без паузы.

И вот эта самая усталость от «финансовой неустроенности» наводит на определенные размышления, о возможности которых я когда-то даже не подозревал. И не меня только — мне ведь и с другими собратиями-храмостроителями нередко приходится своими чувствами да переживаниями делиться. Вот храм — реставрируемый, благоукрашающийся, строящийся… Разве он мой? Или архиерейский? Нет. Чей же тогда? Конечно, Божий. Однако и людям он принадлежит — тем, которые в него приходят, здесь молятся, здесь находят примирение с Богом, утешение и успокоение. И большинство из них по-настоящему радуется, когда видит, как вырастает новый иконостас, как кроется медью крыша, как «свежеет» фасад. Но… Даже стыдно об этом говорить, язык не поворачивается… Как же мало тех, кто всерьез задается вопросом: а как принять во всем этом участие лично мне? Кто-то, кажется, искренне убежден, что все «само собой» происходит, делается, кто-то благодарит настоятеля. Но редко кто подходит и спрашивает: «Батюшка, а какая помощь нужна?». И еще реже — когда кто-то без вопросов понимает — как и помогает.

Нужна подсказка?

Безусловно, среди наших прихожан не так уж много богатых людей. Что богатых — и просто обеспеченных маловато! И их пожертвования в большинстве случаев — не решение проблемы, а всего лишь лепта вдовицы. И приходится просить за стенами храма, у тех, кто зачастую и порог церковный-то нечасто переступает. Но именно лепта своих так важна! Даже не потому, что ее особенно ценит и за нее награждает Господь. А потому, что так хочется полагаться на своих, знать, что мы вместе, что ты не один.

Что удивительно — приходят и жертвуют чаще всего те, кто отдает практически последнее. Некоторые бабушки приносят половину своей пенсии. И не откажешься — обижаются, скорбят! Почему они понимают? И почему не понимают те, кто моложе, сильней, состоятельней? Загадка…

Иногда возникает соблазн: обратиться с амвона и сказать: братия и сестры, нужны деньги, помогите! Возможно, это и не соблазн, а совершенно естественное желание. Но, видимо, мешает страх: а вдруг никто не откликнется? Или почти никто? Ведь это так очевидно, что помощь нужна! Или не очевидно? Не знаю, что и сказать.

Другое время

Лет 15–20, даже 10 тому назад мне не приходилось всерьез размышлять о том, о чем я говорю сейчас. Но определенная ретроспектива возможна. Я помню, какое огромное желание было у меня в бытность еще мирянином хоть как-то участвовать в том, что происходит в Церкви, что-то делать в ней, чем-то быть полезным, что-то ей отдавать. Это казалось, упаси Господь, не повинностью, а величайшей честью. И это желание было отнюдь не моим, не исключительным каким-то, а общим. Стоило настоятелю сказать, что в храме нужно мыть полы, как очередь выстраивалась, швабр и тряпок не хватало! И когда не хватало, из дома приносили. Стоило кинуть клич: в трапезной-де, помочь надо, как кухня наполнялась жаждущим потрудиться народом. И все это было проникнуто воодушевлением, радостью. Сейчас по-другому. Это объективно так. Я как на чудо и как на огромную удачу смотрю на каждого человека, который хочет потрудиться в Церкви, за каждого такого человека благодарю Бога. Не потому, опять-таки, что пропали бы мы без их помощи, а потому, что именно это — такая колоссальная поддержка!

Что делать?

Почему я начал разговор с сектантов? Можно много говорить о том, что они плохие, о том, что они используют уродующие сознание человека психотехники. Но они — пусть неправдами,— да приучают своих прихожан к жертвенности. И у тех есть такое важное и такое согревающее душу чувство: я отдал это Богу, и Господь это знает! И некоторые из них даже открыто заявляют: мне не важно, на что пойдут эти деньги — на что-то нужное или же их кто-то украдет, главное, я знаю, Кому их отдал.

И получается, надо учиться у сектантов тому, чему они научились, видимо, у апостола Павла, который тоже проповедовал (и очень убедительно!) о пожертвовании. Точнее, не у них учиться, а у самого апостола. А их — благодарить за напоминание. Видимо, как бы ни было это психологически трудно, надо говорить о необходимости жертвенности с прихожанами. Не боясь показаться «меркантильным» и «любостяжательным», «недуховным». Иначе без этой «материальной связующей» Церковь не станет для нас «общей»: мы, священники, будем в ней жить и служить вместе с горсткой сотрудников, а прочие будут в нее «приходить» и ею «пользоваться».

И окажутся наши прихожане в каком-то смысле хуже сектантов — неприученные отдавать, десятину ли… или чуть меньше, или чуть больше. Похожие на птенцов, сидящих в гнезде с открытыми клювами и ждущих, когда мама забросит туда червячка.

Пессимистично? — Мне кажется, нет. Скорее отрезвляюще должно быть. И более того скажу: мне данный вопрос представляется очень важным, так скажем — нематериальная сторона этой материальной проблемы. Беседовали мы несколько месяцев тому назад с Сергеем Шмеманом, сыном известного писателя и богослова протопресвитера Александра Шмемана. И сказал он вещь, для нас поразительную, а для «них» — православных за рубежами России — совершенно естественную. Там, рассказывал Сергей Александрович, где готова община содержать приход, он есть, а где не может — его нет. Сурово? Жестоко? — Оправданно. Ведь если люди не хотят отвечать за свою Церковь, то зачем она им? Что она для них? Что-то на периферии их жизни, не более того.

Для нас такой подход в полноте своей невозможен — отчасти в силу ряда событий новейшей истории, порядком травмировавших народное сознание в России, отчасти — в силу причин чисто финансового характера: уровень жизни в нашем Отечестве и на Западе слишком уж разнится. Но учиться содержать свой храм, свой приход — необходимо. В чем-то — на уровне денежных пожертвований, в чем-то — в виде мытья полов и чистки подсвечников даром, во славу Божию, в чем-то — в виде какой-то иной, так же во славу Божию выполняемой работы. Тогда, говоря, к примеру: «наша Церковь учит…» или «в нашем храме так бедненько!», мы никого уже не будем обманывать — ни других, ни себя, потому что Церковь и вправду будет нашей. А свое всегда — и ближе, и дороже. В духовном смысле этого слова.
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Это было небо на земле.
Воспоминания прот. Максима Козлова и проф. Алексея Светозарскогоо праздновании Пасхи в советское время


Сегодня оцепление вокруг храма на Пасху будет означать запрещенный проезд: скоро крестный ход, и машины должны объезжать храм. Лет тридцать назад оцепление ставили против верующих. Те же, кто умел его преодолевать, не могли причаститься на ночной службе. О страхах и ликовании Пасхальной ночи тридцатилетней давности, кексе «Весеннем» и субботниках под Пасху вспоминают профессора Московской духовной академии протоиерей Максим Козлов и Алексей Константинович Светозарский.
Крестный ход, 70-е годы
Крестный ход, 70-е годы
Алексей Светозарский: Чтобы войти перед началом Пасхальной службы в храм, нужно было обмануть так называемых дружинников – это были не дружинники, а работники райкома комсомола. Я запомнил в один год, что у них были особые комсомольские значки с золотой веточкой, так называемый «ленинский значок». У простых людей таких не было, это была некая особая отмеченность активиста, уже профессионального комсомольского работника.

Мимо них надо было идти твердым шагом, делая вид, что ты идешь мимо храма, и прямо у ограды резко свернуть в ворота и пройти. Надо сказать, что это удавалось, а на территории они уже не хозяйничали – было, видимо, какое– то распоряжение. В храме однозначно не подходили, а во дворе начинали брехать: «Мы вас дождемся». Но они не дожидались – у них потом было другое мероприятие. По-своему они тоже праздник отмечали, и с размахом.
Смотрящие за молящимися,70-е годы
Смотрящие за молящимися,70-е годы
Или надо было обмануть их бдительность, проходя, скажем, переулком (московские храмы в переулках, как правило), сделать вид, насвистывая и глядя по сторонам, что ты просто гуляешь. Причем это должно было быть в 10, а иногда и 9 вечера, потому что в 11 – уже все, не попадешь. Если только тебя знает священник, если он подойдет к оцеплению и скажет, чтобы пустили, то они пускали.

Запомнился и горький момент. Я был в одном храме на Пасху, уже когда ощущал себя вполне сознательным христианином. Может быть, я был еще непонимающим и несмыслящим, но я вошел уже в церковную жизнь и ощущал и принадлежность, и единение людей, которые собираются в храме. Я был поражен тем, что священник отказался помочь моим друзьям пройти через оцепление. Я зашел во двор храма, а мои друзья остались – не успели, замешкались. Их было не много, человека два. Но они тоже не поглазеть уже приходили. И их не пустили. То есть мне удалось пройти оцепление, я попросил священника помочь, все как положено, взял благословение. И священник мне отказал: «Ну да, я вижу, что ты свой, а их-то я не знаю, я за своих прихожан только отвечаю». Это было очень горько. Хотя я прекрасно сейчас понимаю этого священника.

Прот. Максим Козлов: Когда не пускали в храм, мотивировали это тем, что кругом ходят какие-то странные зеваки, а дружинники охраняют верующих от зевак и хулиганов. Но на самом деле они старались не допустить в храм молодежь. Поэтому молодому человеку нужно было не показывать, что он как-то робко стремится попасть в церковь, не зная толком, чего он хочет. Нужно было идти очень уверенно, демонстрируя, что он знает, куда он идет.

А. С.: Я помню: двор Пименского храма, 9 вечера, читают Деяния. Можно послушать, но ты понимаешь, что впереди ночь, целая служба, и выходишь куда-то во дворик. Тепло, конец апреля-май, все в ожидании праздника, и у тебя уже настрой соответствующий. Посидеть негде, потому что те две-три скамейки, что есть, заняты людьми. Стоишь, смотришь на людей. Какого-то контакта нет: это храм, куда приезжало несколько московских спальных районов, и люди совсем мало общались. Конечно, какой-то свой круг был, но я к этому кругу никак тогда не мог принадлежать. Подходят эти ребята, на лацканах пиджаков особые комсомольские значки, повязка «дружинник»:

– Что вы здесь делаете?

– Я пришел в храм на службу.

Во дворе они ничего не могли уже сделать, но поговорить подходили. Дальше

– Да? Интересно. Ну, и где вы учитесь? – начинают подбираться.

Я говорю: «Это не ваше дело». А внутри-то, понятное дело, думаешь неспокойное – может быть, даже не столько о себе, сколько о родителях и так далее, о том, что можешь их, мягко говоря, сильно огорчить. Все равно, юношеская горячность же внутри сидит, это не дает пойти на попятную. И они обещают: «Мы дождемся конца службы». В общем, пасхальная радость была иногда растворена печалью – но они не дожидались.

Позже, когда я был уже довольно взрослым, я ходил на Пасху в Обыденский храм, и низкий поклон и память вечная батюшкам, отцу Александру Егорову, отцу Петру Дьяченко, ну и вообще, всем священникам, которые нас тогда опекали. Там тогда был совершенно замечательный настоятель отец Николай Тихомиров. Это был один из тех священников, с которым я начал общаться и который проявил некое неформальное внимание и заботу.

Прот. Максим Козлов: Я помню, нас всех в алтарь собирали на Пасху, благословляли стихарь. Этого дня ждали, а еще позовут – не позовут – неизвестно, и волновались, как тут будет. Как-то под своим крылом оберегали. Мы стояли заутреню и уже литургию все вместе, я даже помню входной стих, который отец Николай произносил, как сейчас его вижу. Это совершенно неизреченное торжество. Как-то в Обыденском всегда было удивительно, хотя очень много народу.

Алексей Светозарский: До этого я бывал в других храмах на Пасху, мне очень нравился всегда храм в Сокольниках, он и сам весь какой-то такой пасхальный, светлый, радостный. Я там был раза два на пасхальном ночном богослужении. В Елоховский было не попасть, потому что там было по билетам.

Прот. М.К.: Было два храма, в которые на Пасху попадали по билетам. Это очень едко подмечено в фильме «Блондинка за углом». В Елоховский Богоявленский и в Новодевичий на Пасху попадали по билетам. Билеты распространялись частью по церковной линии, а часть какими-то таинственными путями расходилась – это были какие-то крутые люди, советская интеллигенция, советская торговля и обслуга Кремля: врачи, обслуживавшие кремлевское управление и т.п. Верхи советской торговли – это была скрытая элита. Тогда в публичном сознании было немножко стыдно работать в торговле, но правильные люди знали, где деньги делают.

А.С.: В том числе это играло роль некоего товара: эти билеты могли менять на что-то. Где-то мне недавно попался такой – когда будет музей Русской Церкви ХХ века, надо туда обязательно отдать.

Прот. М.К.: Дружинники, конечно, не дожидались, пока литургия кончится. К этому моменту окрестность была пуста. Уже даже к часу ночи можно было попасть в храм. После крестного хода уходила совсем внешняя часть людей, а за время заутрени и к ее концу уходили многие. Это было отчасти связано с тем, что добраться до дома было непросто. А во-вторых, не все понимали, когда служба кончается.

Тогда на Пасху не причащали почти нигде. Причащались люди до того – в Великий Четверг, в Субботу. В четверг была тьма причастников. На Пасху только духовенство причащалось. Я, кстати, не причащался на Пасху: я знал, что это не принято, и не причащался. Тех, кто ходил на крестном ходе в стихарях, – этих молодых людей особым порядком в алтаре, в минимальном количестве причащали. Но народ – никогда. Поэтому многие расходились раньше. В конце пасхального богослужения храмы были уже не переполнены.

А.С.: У меня был потрясающий случай на Пасху – это тоже с Пименовским храмом связано. Там был очень уютный переулочек (сейчас его уже нет – его составляли красивые угловые домики, такие двухэтажные старомосковские, которых уже нет). Между домами стояло уже оцепление, причем и из дружинников, и из милиции. Мы замешкались, и был уже 11-й час. Удивительно: меня и моих друзей провел майор милиции (!), потому у нашей соседки дочь работала в отделении милиции. Я как-то ухитрился позвонить, вышел майор милиции и нас провел.
Храм, 70-е годы
Храм, 70-е годы
Прот. М.К.: Я на первую свою Пасху после Крещения не попал – меня не пустили родители. К тому моменту дома уже выяснилось, что я крестился, и это был грандиозный скандал и перманентный острый конфликт. Службы Страстной я еще как-то отбил (единственный был способ– это исполнение домашних обязанностей по дому, забота о малолетних братьях и учеба такая, чтобы не придраться. А если находился повод, что плохая успеваемость, ну – не плохая, а несколько хуже, чем они от меня ожидали, или что я филоню от братских обязанностей, то не пускали. А тут я говорил: «Что вы от меня хотите, я все делаю, как надо, а это мое, хочу и хожу»). А на Пасху не пустили: «Вот, там милиция, ты попадешься, маму-папу с работы выгонят, ты этого хочешь? Ты знаешь, что там делается?» Не пустили, и все.

Я попал в первый раз на Пасху только на следующий год. Очень боялся, что не попаду, поэтому пришел настолько рано, что еще оцепления не было, – часов в восемь вечера, еще куличи освящали. В храме еще никого не было. И вот с 8 аккурат до 11 я и ждал. Сначала три часа выстоял до начала полунощницы, а потом ночную службу.

В Обыденском на крестный ход народ из храма не выходил. Было так тесно, что выходило только духовенство, хор и люди в стихарях, с хоругвями, со свечами – молодые и немолодые мужчины, которых, правда, было много. В Обыденском была традиция, которая была не во всех храмах, – много-много выводить людей, сколько было стихарей и свечей разноцветных. Выходило двадцать пар – сколько в алтарь помещалось, сколько могли одеть. Это был крестный ход.

Первая Пасха – это удивительное торжество. Я вообще в жизни не представлял, что такое может быть. Что это – вот так. Сейчас не так, конечно: столько лет прошло, уже собственное восприятие другое, и место в богослужении другое, но тогда это было, без всякого ложного пафоса, – небо на земле. Это что-то удивительное было.

Я был тогда с сестрой, мы не стояли до конца службы: вполне естественно и вместе с очень большим количеством людей мы уходили где-то к концу канона, после стихир Пасхи. Это тоже было что-то особенное: идешь по ночной Москве, и это была, пожалуй, единственная ночь, когда люди, встречающиеся ночью, были такие же – свои. Можно было сказать: «Христос воскресе!», видя других людей пасхальной ночью и понимая, что они идут из Хамовников или из Филипповского на Арбате, или из Брюсова, а ты идешь из Обыденского. И ты говоришь: «Христос воскресе!», а тебе отвечают: «Воистину воскресе!» Что это было в Советском Союзе – это нечто, это почувствовать нужно.

А.С.: После службы гуляли, куда деваться, перекусив на какой-то лавке (все очень просто, яички, куличики – что у кого было). Однажды на станции, которая тогда называлась «Проспект Маркса», компашкой идем, спускаемся в метро, и нас встретили девчонки, которые на курс младше учились и которые были в совсем другой роли. Они были посланы в Новодевичий монастырь в оцепление, потому что, видимо, ответственных работников не хватало. Мы все их прекрасно знали. Повисла пауза, и одна из них наконец сказала: «Христос воскресе». И мы ей ответили. Все-таки знали люди, что говорить друг другу, как отвечать, раз в такой день встретились.

Прот. М.К.: Были такие опознавательные знаки. В Вербное воскресение ехать в метро с вербами – демонстративно, в открытую, никто тебе ничего не скажет. Но те, кто ехали в Вербное воскресение с вербами, знали, что это свои едут, православные. Ты в вагон зашел, а там несколько человек с вербами. И радостно становится. Со святой водой меньше, может быть, а с вербой было видно. На Пасху идешь – этот бумажный цветочек несчастный куда-нибудь воткнешь. Тогда была традиция украшать куличи бумажными цветочками. Сейчас она ушла уже. Тогда их делали самодеятельные ремесленники-кустари, которые всплывали перед Пасхой, – из проволоки, оплетенной бумажкой, цветочки. Их втыкали в куличи.

А.С.: Вспомним еще предпасхальные радости. Обязательно поездка на рынок: Черемушкинский, Преображенский. На Преображенке кустари торговали деревянными яйцами – расписанными, красивыми. У меня долго они хранились, может быть, где-то еще есть несколько, потому что я их раздавал радостно, хотя накупил целую кучу. А цветы – это дореволюционная традиция, я видел на старых фотографиях украшенные ими куличи, – там видно, что они бумажные.

Прот. М.К.: Это уже ушло. Бумажных цветов нет, деревянные яйца какие-то промышленные стали. Нет такой наивности, которая тогда была, – она утратилась.

А.С.: С кладбищенской традицией Пасха у нас никогда не была связана. Этого не было дома. На кладбище ездили, естественно, навещали могилы близких, но это не было на Пасху. Тоже, видимо, в подсознании сохранялось, что Пасха – это радость, праздник живых и мертвых, которых мы поминаем и ощущаем как живых. А в общественном сознании это было явление, связанное с кладбищем.

Прот. М.К.: Чем Пасха была приметна для людей в советское время – в булочной появлялся кекс «Весенний» или «Славянский». Это был такой псевдокулич, который продавался только в это время и потом исчезал. К Пасхе он регулярно появлялся. Еще приметны были фильмы, которыми отманивали молодежь. В ночь на Пасху во всех кинотеатрах во время, когда обычно не было сеансов, в 11 ночи показывали какой-нибудь крутой западный фильм: боевик, что-нибудь с элементами эротики, комедию французскую. В другие же дни последний сеанс был в девять вечера. А по телевизору в ночь на Пасху пели звезды зарубежной эстрады: ABBA, Бони-М и прочее, даже еще что-то более крутое. Это был самый крутой концерт, который шел по советскому телевидению.

А.С.: Система уже была настолько внутренне мертва, уже дух тогда ушел, что ничего не сделаешь. В школах накануне были вечера, но, в принципе, при желании человек мог пойти и на вечер, и в церковь, потому что в десять всех разгоняли – не хотелось сидеть до ночи. Даже непонятно, зачем этих людей на вечера заводили.

Прот.М.К.: Формально вроде как боролись, но боролись «как-то». Субботник могли закатить. Было обычное дело: в Великую Субботу – субботник. Среди мелких пакостей, которые устраивала советская власть в наши годы, было непременное желание ленинский субботник (день рождения Ильича 22 апреля) при какой-то возможности, хотя бы относительной близости к этой дате Великой Субботы, – устроить в Великую Субботу. Уже в университете я помню, как старался записаться на овощебазу, чтобы в другой день отработать, заранее или потом, а в Великую субботу попасть в церковь.

А.С.: У меня был однажды очень неприятный случай, настоящее испытание, искушение, как принято говорить. Первый год моей работы в школе (после университета я по распределению три года там работал). И времена уже были другие, 1986 год, Горбачев, но при этом все по-прежнему. И Пасху в тот год сделали рабочим днем – ради праздника солидарности трудящихся что-то переносили. Это была манера удивительная – что-то перенести так, что в том году стишки появились: «Спасибо партии родной за доброту и ласку, что отменила выходной и запретила Пасху». А когда Пасха совпадала с первым мая, то поздравляли друг друга и говорили: «Ну, с народным тебя и с международным», – значит, с Пасхой тебя и с Первым мая. А в тот год я оказался работающим в день Пасхи. После службы пасхальной, после дружеского разговения я вынужден был пойти в школу и увидел, что у меня нет двух третей детей в классе. Это было Лианозово – район-новостройка, но очень многие из учеников были детьми выходцев из деревни – родители по лимиту работали и так далее. У них еще было отчасти патриархальное сознание. Они взяли и не послали детей в школу.

Уроки я не стал проводить – у меня их было штуки четыре. Это был ужас. Детей я поздравил с праздником и сказал, что они могут делать, что хотят. Только в такие годы можно было вытворять такие вещи. Они у меня шумели, кричали, рисовали, кидались бумажками. Я понимал, что это страшный антипедагогический поступок. Но что-то им запомнилось в результате. Это произвело некое впечатление. Я был не склонен следовать рассказу Льва Николаевича Толстого «Свечка», где барин заставил крестьянина пахать на Пасху, и тот свечечку к плугу затеплил. Я считал, что это очень большой грех, и поэтому я не трудился в тот день, а светло праздновал.

Конечно, нервов ушло довольно много. Я нарвался на крупный скандал с директором – она была довольно молодой энергичной женщиной, идеологически правильной. Но был такой парадокс. В другие рабочие воскресения, если переносы были, дети приходили в школу. А здесь как они объясняли: «да вот, мы на кладбище, да вот, мы в деревню». Понятно, что связано это было с праздником только.

А.С.: В некоторых храмах еще была ночная служба на Страстной седмице, в ночь с Пятницы на Субботу. Например, в Хамовниках. В Обыденском не было ночной, а в некоторых храмах были. Утреня с Чином погребения переходила в литургию Великой субботы, заканчивалась очень рано, и начиналось освящение куличей. Куличи начинали святить тогда в этом храме в 7 часов утра. Обычай этот отменили году в 89, потому что очень тяжело две ночи подряд. Я пару лет подряд – может быть, даже больше – ходил на эту ночную службу. Удивительное ощущение от этого богослужения, но народу мало было. Опять же, связано с транспортом. Кто-то из окрестностей приходил, кто-то специально приезжал. Но за две ночи устаешь, тем более что напряженная Страстная седмица, все эти службы, хотя суббота тогда уже не была рабочим днем.

Прот.М.К.: Куличи приходили святить кто ни попадя. Тьма народа, непрекращаемый поток людей. Когда у меня появились церковные друзья, мне дарили, а потом уже, во второй половине 80-х, у нас свои уже были куличи, или кто-то из семейных друзей давал, и я ходил освящать подаренные куличи, яйца. Это было тоже особенным шествием. У меня не было корзинки, но я нес какой-то пакет с куличом. А в церковных семьях пекли куличи, хранились рецепты, переписанные от руки. Для церковного человека было важно, что у тебя не кекс «Весенний» из булочной, который все покупают, а настоящий, руками испеченный кулич. Это я, помню, очень ценил тогда.
Кулич и пасха, 70-е годы - 28484.p.jpg
Кулич и пасха, 70-е годы - 28484.p.jpg (73.26 КБ) 1104 просмотра
Пасочницы тогда уже уходили. У нас в семье была какая-то старая – по образцу старой резал знакомый резчик. А когда я во второй половине 80-х уже отдельно жил, появилась своя пасочница. Но тогда это уже уходило: люди могли делать пасху как-то в кастрюльке, а чтобы в пасочнице – уже нечасто это было, не у всех, потому что взять их уже было неоткуда, объективно говоря. Если у тебя не было какого-то знакомого человека, который мог пасочницу изготовить, а это крайне редко могло встретиться, то и вовсе неоткуда.

А.С.: В 50-60-е годы это продавалось на рынках, а потом как-то ушло. Новую мы купили в Вологде в начале 90-х. Тогда пошли какие-то кооперативы, какой-то магазинчик был. Вполне такая классическая, хорошая формочка.
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Архимандрит Тихон (Шевкунов)
Еще об одном нарушении Устава, или О том, как отец Рафаил оказался Ангелом

По Правилу святых апостолов, священник, ударивший человека, подлежит каноническому наказанию и запрещается в священнослужении

Произошло это в 1977 году. Отец Рафаил был тогда совсем молодым иеромонахом, недавно рукоположенным в Псково-Печерском монастыре. Однажды солнечным июньским утром он в самом прекрасном расположении духа вошел в Успенский пещерный храм служить литургию. Но первое, что он там увидел, были три пьяных хулигана. Они стояли у иконы Божией Матери, и один из них под хохот приятелей прикуривал от лампады папироску.

Дальше, по словам отца Рафаила, он помнит все очень смутно. Как потом рассказывали прихожане, присутствующие при этой сцене, молодой иеромонах сгреб хохочущего курильщика (а отец Рафаил обладал совершенно выдающейся физической силой), выволок его на улицу на паперть храма и нанес такой удар, о котором до сих пор вспоминают очевидцы…

И в тот же момент отец Рафаил пришел в себя.

Как в замедленном кино, он с ужасом видел, как несчастный хулиган отделился от земли, воспарил над папертью и, грохнувшись оземь, остался недвижим…

Двое насмерть перепуганных товарищей бросились к нему и, озираясь на отца Рафаила, за руки поволокли приятеля прочь от храма к воротам монастыря. А отец Рафаил, осознав, что произошло самое ужасное и что он теперь не сможет служить литургию, схватился за голову и опрометью бросился в келью отца Иоанна, своего духовника.

Отец Иоанн в этот час как раз совершал монашеское молитвенное правило. Ворвавшись без стука в келью к старцу, отец Рафаил рухнул перед ним на колени. В отчаянии он поведал о своем преступлении и стал умолять, если возможно, простить ему этот грех и сказать, что же ему теперь делать.

Отец Иоанн внимательно выслушал и сурово отчитал своего воспитанника:

– Ты что ко мне под епитрахиль лезешь? Это не ты ударил, это Ангел!

Но все же прочел разрешительную молитву, благословил и отправил его служить литургию.
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Священник Александр Дьяченко
Время пошло


Молодая женщина, лет тридцати, обращается ко мне, доверительно, и немного волнуясь: – Батюшка, я выхожу замуж и мы с моим мужем хотим венчаться. – А знаете ли, голубушка, – поучаю привычно, – что венчание – шаг ответственный, и, решаясь на него, вам нужно взвесить серьёзность ваших чувств и намерений? – Да, батюшка, мы всё взвесили и решили сперва расписаться, и в тот же день повенчаться. И, потом, сколько ещё испытывать эти самые чувства? Я от него уже третьего ребёнка рожаю, а всё никак не решусь, сколько же можно!? – убеждает себя молодая женщина.

Говорят, сейчас стало модным венчаться, не знаю. Мы в своём храме много крестим, ещё больше отпеваем, а вот венчаем крайне редко. Да ещё и просим за венчание самое большое пожертвование. И делаем так специально, чтобы люди, прежде чем решиться на такой шаг подумали даже не семь, а семьдесят раз. Но, всё равно не помогает, и разводов среди венчанных браков хватает. Я здесь как-то поинтересовался у священника, который принимает в епархии просителей о церковном разводе, и выходит, что в среднем за год по области мы имеем около трёхсот таких семейных катастроф. Человек надеется, что после церковной молитвы, словно по мановению волшебной палочки, в его семье наступит идиллия, а она не наступает. Нет понимания, что венчание – это благословение на начало трудного жертвенного пути двух любящих сердец по созданию семьи, как малой домашней церкви, а не уже готовый конечный счастливый результат.

Начинаешь объяснять невесте, что в браке она должна подчиняться мужу, и оставлять за ним принятие всех главных решений. Девушка смотрит на меня и улыбается. Спрашиваю: – Ты чего улыбаешься? – Батюшка, неужто мне придётся ему во всём подчиняться, а если он неправ? А если он вообще, человек неумный? – Так зачем за него идти, если он неумный?

Никогда не забуду, находят меня двое, он и она. Она выше мужа чуть ли не на полголовы, да и остальными формами покрупнее будет. Он (жена его называет «Дусик», причём именно называет, к нему не обращаясь, и постоянно говоря о муже в третьем лице) всё время молчит, зато она не говорит не умолкая. – Мы с Дусиком решили повенчаться, – смотрит в сторону супруга, тот обречённо вздыхает и соглашается: «Угу». – Батюшка, это так ответственно, так ответственно. Мне же, снова придётся подвенечное платье покупать. – А вы давно вместе? – Да у нас ребёнку уже семь лет. – Тогда вам нет смысла покупать такое дорогое платье, вы просто оденьтесь чистенько по-церковному. Женщина, задыхаясь от возмущения: – Что значит «чистенько»!? Я, что же, не могу для такого случая позволить себе новое платье?

Я немедленно соглашаюсь с её требованием о новом платье, она успокаивается, и мы договариваемся о сроках венчания. У «молодых» до назначенного мною дня оставалось ещё месяца полтора. Надеясь за это время хоть немного воцерковить ребят, я предложил им походить на воскресные службы, и разрешил звонить мне, соглашаясь ответить на все интересующие их вопросы. И она звонила чуть ли не каждый день. – Можно венчаться в фате? – А, может, вместо фаты мне ленточку повязать? – А если коленочку открыть, будет ли это «по-церковному»? Я стал бояться её звонков, я же не Юдашкин, откуда мне знать, что такое оборки и фонарики на рукавах?

Недели через три, в сопровождении Дусика, она приехала продемонстрировать свой наряд на предмет соответствия его требованиям «церковности». Маленький мужичёк покорно стоял передо мной в простеньком костюмчике, и почему-то зелёного цвета. Не удивлюсь, если он в нём ещё в школе аттестат зрелости получал. Зато супруга поражала оригинальностью и эксцентричностью одежд. Не стану их описывать, всё равно не смогу, но априори соглашаюсь на всё. Женщина задумчиво смотрит в сторону супруга. – Батюшка, последнее время меня волнует несоответствие идеи моего платья цвету его костюма, я боюсь, что нарушается гармония. «Невеста» мельтешит на фоне зелёного супруга, а я, понимая всю нелепость происходящего, но, боясь обидеть людей, только молча развожу руками. Вечером она вновь позвонила и сообщила, что решила заказывать новое платье.

Зато венчание прошло великолепно. Зрителей понаехало множество, правда «невеста» слегка паникуя, часа за два до прибытия к храму эскорта автомобилей, спрашивала меня о какой-то очерёдности входа в храм, но все недоумения к счастью удалось разрешить.

Потом, уже выходя из храма, она бросала в толпящихся сзади незамужних девушек свой букет. А те, подобно волейболисткам, визжа и смеясь, выпрыгивали ему навстречу. Довольный действом народ, устремился вслед за королевой бала к машинам, а сзади, не поспевая за всеми, и видимо, боясь потеряться, смешно семеня ножками, спешил Дусик в нелепом костюмчике зелёного цвета.

Но, всё-таки, таинство, даже если люди и забывают о его сути, остаётся Таинством, и наблюдаешь порой, как человеческая слабая плоть не выдерживает присутствия благодати.

Во время венчания девушки нередко теряют сознание. Мамочки жалуются на спёртый воздух в храме и на жар от горящих свечей, хотя мы никогда не венчаем прилюдно, и такого рода объяснения мною не принимаются. Причина скорее в том, что всё чаще широкие юбки белоснежных подвенечных платьев невест скрывают уже значительные сроки беременности. Помню, венчал юную девочку шестнадцати лет и мужчину лет тридцати пяти. На его фоне она выглядела совершенным ребёнком, и в тоже время этот ребёнок сама уже готовилась стать мамой. Тонкая высокая шейка, такие же худенькие ручки. Во время венчания девочка вдруг медленно, словно свечечка, начала оплывать на пол. Потом, заметив вдоль стены стоящую лавку, улеглась на неё вместе с ногами.

Я неспешно продолжаю читать молитвы, сродники, в том числе и жених, в растерянности обступают молодую. Та лежит и в прострации улыбается своим видениям. Но через минуту жених уже стоит на положенном месте с юной супругой на руках. Он держит её, точно бездыханное тело, с запрокинутой головой и безжизненно свисающими вниз руками. Однако мужчина твёрд в своём намерении продолжить венчание, и всем видом старается мне это показать. Спрашиваю: – И что будем делать? – Венчаем дальше, батюшка. – Так венец не фуражка, как мы его на её головку крепить станем? Благо, мои помощницы подсуетились и прохладной святой водичкой привели девочку в чувство. Правда, до последней минуты её приходилось поддерживать под руки, а венчальную свечу передали свидетельнице.

Если теряют сознание молоденькие девчонки, то это в порядке вещей, но когда на пол храма опрокидывается большой сильный мужчина, то здесь на беременность уже не спишешь. Идёт венчание. Поворачиваюсь лицом к открытым царским вратам и, воздев вверх руки, готовлюсь произнести венчальный возглас: «Славою и честию венчай их», как слышу звук рухнувшего тела. Оборачиваюсь и вижу жениха распростёршимся на полу. Невеста отскочила в сторону, на её лице недоумение и испуг. Общими усилиями приводим незадачливого жениха в чувство. Он не совсем понимает, чего от него хотят, но потом всё-таки встаёт на место. Вновь воздеваю руки, произношу возглас, и молодой человек опрокидывается навзничь, да так резко, что чуть было не увлекает за собой свидетеля. Жених падает, а его ноги в ботинках сорок четвёртого размера с новыми кожаными подошвами по инерции взлетают вверх. Его вновь поднимают и усаживают на табурет. Он сидит, прислонившись головой к невесте, так и венчаем.

Правда, этот случай с сильной половиной человечества на моей памяти единственный. Но если, кто-то думает, что мужики народ менее чувственный и ранимый, чем женщины, то он глубоко ошибается. Года два назад я присутствовал на росписи в загсе. Помню, как после всего к жениху подошёл свидетель и пошутил: – Не понимаю, как ты решился расстаться со свободой и стать семейным человеком? Каково же было моё удивление, когда через год я, просматривая видеозапись уже с его свадьбы, увидел как этот большого роста могучий крепыш в момент, когда они оба с женой поставили подписи под одним документом, не совладал с чувствами и заплакал. Он стоял и плакал, как дитя, а жена успокаивала его и гладила по волосам.

Такие мы мужики, какие бы мы ни были большие и сильные, нам очень важно, чтобы нас любили. Мой друг отец Виктор этой зимой заболел и попал в больницу с двусторонним воспалением лёгких. Он сгорал от высоченной температуры, и врачи как могли, боролись за его жизнь. В самый критический момент к нему пустили матушку. Она наклонилась над ним и просит: – Витенька, ты только не умирай, держись. Ты же сам знаешь…». Батюшка, предвосхищая её слова, подумал: «Сейчас она скажет «как я тебя люблю», и так, – говорит, – на душе хорошо стало. А матушка продолжает: – … детей кроме тебя, кормить некому. А их у тебя вон сколько, и кому они, если помрёшь будут нужны»? – Действительно, – согласил батюшка, – никому», – поболел немного, и на службу.

Разные случаи случались с моими молодожёнами, один раз даже трагический. Семья находилась на грани развода. Муж сильно выпивал, и жена ухватилась за идею повенчаться как за последнюю соломинку. Он согласился, и по её просьбе даже закодировался, но мне об этом ничего не сказали. Во время венчания молодые пьют общую сладкую чашу вина, вот он её и выпил. Сорвался и запил, а месяца через три семья распалась окончательно.

А один раз жених со свидетелем перед самым венчанием чем-то видать обкурились. Родственников понаехало, а их развезло, стоят и хохочут. Невеста плачет, а они заливаются. Вот беда какая.

***

Много случалось всего, и забавного, и грустного, но было одно венчание, которое меня потрясло и осталось в памяти на всю жизнь.

С Галиной мы познакомились в храме. Она подошла ко мне после службы и попросила соборовать и причастить её мужа. У Андрея, так его звали, обнаружили опухоль. Ему тогда ещё не было и сорока. Будучи по природе человеком терпеливым, он научился скрывать от окружающих боль, потому и болезнь открылась уже на последней стадии. После операции Галина привезла мужа домой. Тогда она и просила его соборовать.

Мы разговорились с Андреем. Вера в нём была, но правда очень маленькая, а вот надежды не было совсем. А без надежды в таком деле нельзя. Всё время, пока я его соборовал, он смотрел на меня с таким выражением лица, словно говорил: «Я понимаю, ты делаешь своё дело и хочешь мне помочь. Но только зря ты, парень, стараешься. Всё равно из этого ничего не получится. Я обречён». И, тем не менее, он даже было пошёл на поправку, но его настроение от этого не улучшилось. Она поменяла квартиру, чтобы у Андрея была отдельная комната, и дети ему не мешали. А он спешил сделать в ней ремонт, чтобы ей потом, после него, было меньше мороки со всеми этими мужскими делами.

А месяца за два до кончины Андрея она попросила их обвенчать. Я назначил день, и они приехали в храм нарядные и торжественные. И ещё, может мне это показалось, но они были счастливы. Не смотря на то, что время их оставшегося счастья уже можно было исчислять часами. Остался в памяти землистый цвет лица Андрея и проступающая порой в их глазах боль от близкой и неминуемой разлуки.

– Ты хочешь связать себя навсегда? – спросил я её перед венчанием. – Да, я хочу и в вечности быть вместе с ним. Здесь мы были вместе до обидного мало. – Ты ещё молодая женщина, подумай, у тебя двое детей, и их нужно поднимать, хватит ли тебе сил? – Бог не оставит, батюшка, моей бабушке после войны было ещё труднее.

Прошло уже много лет, и я иногда встречаю Галину. Она освоила мужскую специальность, занималась извозом, торговала запчастями к автомобилям. Сейчас купила огромный «патриот», чтобы ездить на дачу. Сыновья выросли, родились внуки. Так что, забот у неё, что говорится, «полон рот». Я иногда её встречаю, но никогда не вижу рядом с мужчиной.

Недавно она меня подвозила, и я спросил: – Не жалеешь о том венчании? Она помолчав: – Вспоминаю то время, оно шло, и я понимала, что теряю мужа, наступало отчаяние, и я не знала что со всем этим делать. Но после того, как мы повенчались, я вдруг отчётливо поняла, что теперь всё, мы навсегда остаёмся вместе. Никогда ещё, как в те дни, я так остро не ощущала времени. Оно стало для меня управляемым, он уходил, а я каждую секундочку нашей жизни словно перебирала между пальцами, как ты свои чётки. Те два месяца научили меня ценить, то малое, что у меня есть, и быть благодарной, за то, что у меня есть. Я не думаю об Андрее «был», для меня он продолжает «быть».

Он умер на моих руках, и я сама закрывала ему глаза. Может от того, что я знала о его скорой кончине, и делала всё, чтобы ему было покойно, у меня нет на душе чувства вины, или какой-то недоговорённости. Словно он переехал в другую страну, а я остаюсь ждать его вызова. Когда-то он обязательно придёт, и я пойду за ним вслед».

А вскоре вся страна узнала о взрывах в метро. И думаешь, ведь никто из тех, кто погиб, не собирался умирать в тот день. Люди уходили по своим обычным делам, строили планы, а потом, буквально в мгновение их жизнь прервалась. Мы жалеем погибших, но жалеть нужно тех, кто остался. Теперь день изо дня месяцами они будут вспоминать, всё одно и то же. Ту самую минуту, когда любимый человек уходил из дому в то злополучное утро. Возможно, это было так: « – Быстренько иди сюда, целую и я побежал, уже опаздываю! – Беги, беги, я умываюсь, вечером поцелуешь», или звонок по телефону: « – Я хочу тебе сказать что-то очень важное для нас обоих. – Прости, мне сейчас некогда, вечером скажешь, мы же договорились о встрече». Может, это было так, а может, как-то по-иному, точно не знаю, могу только предполагать.

Только не будет теперь этого вечера. Никто так и не скажет им оставшимся тех заветных слов, никто больше так не обнимет и не поцелует. Лишь остаётся подушка, которую можно обнять в надежде уловить запах того, кто уже не придёт. Мы неисправимы, и начинаем понимать, что были счастливы только тогда, когда его теряем.

Ночь, табло на часах говорит, что сейчас где-то около трёх. Проснулся и почему-то вспомнил про тот разговор с Галиной в её вездеходе, и то венчание. Рядом со мной, свернувшись калачиком, мирно спит моя матушка. В памяти всплывает и рассказ отца Виктора, который, помирая в больнице, ждал от своей половины признания в любви. И я делаю неожиданное открытие: а ведь моя матушка за все двадцать пять лет совместной жизни так ни разу и не сказала, что она меня любит. Вот это здорово, а как же мы так поженились, без констатации самого факта? Спать сразу же расхотелось, и так стало себя жалко. Нет, так дело не пойдёт, матушку определённо следует обличить, утром, сразу же, как проснёмся.

Для сбора компромата мысленно возвращаюсь в те наши далёкие годы, и почему-то сразу вспоминаю, какими счастливыми глазами смотрела она на меня, когда я делал ей предложение. Потом, как старалась она подложить мне на тарелку самый большой и вкусный кусочек, как обшивала, стирала, гладила до появления всех этих чудо машин. Нужны обличающие факты, а в голову лезет всякая ерунда, как всеми силами она старалась дать мне поспать, когда появился на свет малыш. Потом, как вместе пришли в церковь, и она терпеливо выслушивала моё дилетантское «богословие». А когда, став священником, я получил самостоятельный приход, она ушла с прежней работы на зарплату в пять раз меньшую, ради того, чтобы быть рядом и организовывать клирос. Вспомнилось, как перед первой нашей Пасхой, когда не было денег на красные облачения, она пошла на рынок и продала свою единственную ценность новую шапку из голубой норки.

Воспоминания, тесня, и наплывая друг на друга, выстраивались в одну большую непрерывную цепь обличений, но только уже меня самого. Вот так, Саша, получается, что рядом с тобой, вот уже целых 25 лет, живёт человек, который и живёт-то ради тебя, а ты этого до сих пор не понял. А для любви слова, оказывается, вовсе и не обязательны.

Вглядываюсь в её лицо, и хотя на дворе ещё темно, отчётливо вижу ту самую девчонку, которая согласилась идти по жизни рядом со мной, и идёт вот уже целую четверть века. Мы привыкаем, что кто-то живёт рядом, для нас становится нормой быть кем-то любимым, что о нас кто-то постоянно заботится, и на него можно свалить кучу всяких домашних рутинных дел. И, кажется, что так будет всегда, но в том-то и дело, что «всегда» в нашем конечном мире не бывает, когда-то это «всегда» рано или поздно заканчивается. И можно так и не успеть научится быть благодарным, а потом ненавидеть себя, что вовремя не целовал эти глаза и эти руки.

Пытаюсь вспомнить, а когда сам ей говорил, что люблю, когда последний раз дарил цветы? И хотя в комнате темно, понимаю, что мои щёки начинают пылать. Нет, нужно в корне всё поменять, завтра же, нет уже сегодня, я скажу ей, что люблю её, и очень сильно. Нет, это неубедительно, что значит «очень сильно»? Скажу просто, что люблю её, но зато целых пять раз, или лучше десять, и так каждый день, или, в крайнем случае, через день. Правда, она может заподозрить, что я где-то в чём-то проштрафился. Ну и пусть, потом перестанет, пора ей привыкать к новой хорошей жизни, вот с этой самой минуты.

Засыпаю довольный собой, успевая краем глаза заметить цифры на электронном светящимся табло. Всё, время новой жизни пошло.
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Нина Павлова
«Проси у Господа драгоценного». (Рассказы о помощи святых)

Московская художница Елена Евдокимова рассказала мне однажды о том, как она чуть не ослепла. Зрение у неё ухудшалось так стремительно, что художница в ужасе понимала: она теряет профессию, погружаясь в мир тьмы. Друзья Лены мобилизовали все связи и устроили её на операцию к знаменитому академику Святославу Фёдорову. Операция была опять же образцово-показательной – на ней присутствовали американские врачи, ибо Фёдоров считался кудесником и лучшим специалистом в глазной хирургии. Тем огорчительней был результат – зрение не восстановилось.

Нужна была повторная операция, и Елена поехала за благословением к архимандриту Иоанну (Крестьянкину). А старец благословил так:

– Какой врач ведёт приём, к тому и иди, и ложись на операцию в любой назначенный им день.

Приём в Фёдоровском центре вёл на этот раз совсем молодой хирург-офтальмолог.

– В какой день вам удобней лечь на операцию? – спросил он.

– В любой.

– Вот и хорошо. Запишу вас на четырнадцатое февраля.

После операции, сделанной четырнадцатого февраля молодым хирургом, зрение быстро и полностью восстановилось.

– Только позже я догадалась, – рассказывала Елена, – что четырнадцатое февраля – день памяти мученика Трифона, известного своей помощью людям со слабым зрением. Если бы вы знали, сколько чудотворений совершается по его молитвам! Обязательно побывайте в храме мученика Трифона. Это великий святой.

* * *

Выбраться в храм святого мученика Трифона Апамейского удалось не скоро. Приезжаем с подругой и удивляемся: храм расположен прямо посреди шумного московского шоссе и с двух сторон его огибают потоки машин. А почему так, мы узнали уже от прихожан храма.

Оказывается, раньше на этом месте был лес – Сокольники. А назывался лес Сокольниками потому, что здесь велась соколиная охота. Однажды на охоте у царя пропал его любимый сокол. И царь в гневе повелел казнить своего сокольничего боярина Трифона, если тот не отыщет царского сокола. День и ночь искал боярин сокола в лесу, плакал, молился и особо взывал о помощи к своему небесному покровителю – святому мученику Трифону. Измучился боярин, устал и задремал, присев на пенёк. А в тонком сне ему явился святой мученик Трифон и указал на ель, где сидел на ветке пропавший сокол. Обрадовался боярин, отыскав сокола, и на месте явления святого мученика Трифона воздвиг храм в его честь. Для этого храма и была написана чудотворная ныне икона мученика Трифона, где на плече у святого сидит сокол.

У чудотворной иконы мученика Трифона исцеляются, говорят, многие. Во всяком случае, когда после службы прихожане потянулись прикладываться к чудотворной иконе, то и дело слышались разговоры о том, что Павел Петрович после молебна мученику Трифону перестал носить очки, а у Ванечки, ослепшего после аварии, стало восстанавливаться зрение.

– Мне лично святой Трифон помогает от беснования, – вмешалась в разговор женщина, убиравшая в храме. – У меня муж как выпьет, так начинает всё крушить. Сын ругается, чуть ли не в драку лезет, а я уговариваю его: «Давай лучше молиться мученику Трифону». Сын сначала не верил, а потом убедился: только начинаем читать акафист мученику Трифону, как муж утихает, прощения просит и, как зайчик, ложится спать. Так-то он хороший, а выпьет – беда.

– А мне мученик Трифон помог с работой, – тихо сказала молодая женщина, просившая не называть её имени.

Мы разговорились, и она рассказала свою историю. Она окончила сценарный факультет ВГИКа в разгар перестройки и обнаружила, что не может работать в современном коммерческом кино.

«Пипл теперь хавает только обнажёнку и кровавики про бандюганов», – убеждал её знакомый продюсер. Но она не могла пересилить брезгливость, как не могла считать русский народ тем самым «хавающим пиплом». Безуспешно попытавшись найти другую работу, поехала на совет к своему духовнику архимандриту Иоанну (Крестьянкину). А старец благословил её петь на клиросе в храме мученика Трифона и молиться, уповая на помощь святого. И выпускница ВГИКа влюбилась в это особое молитвенное церковное пение.

– Я всегда жалею, – рассказывала она, – что литургия кончается так быстро, будто минута пролетела, а не два часа. Надо, оказывается, уходить из храма, а не хочется уходить.

Как-то навестил её однокурсник, работающий теперь в рекламе и разбогатевший на ней. Посидели за столом, вспоминая талантливых ребят из ВГИКа, работающих ныне кто в бизнесе, а кто в кочегарке.

– Помнишь, как мы мечтали делать настоящее кино? – спросил однокурсник. – А теперь по телевизору только кровь и секс. У меня к тебе предложение: я готов вложить деньги в кино. Давай соберём наших ребят и попробуем снять человеческий фильм!

Так возникла небольшая киностудия, о которой, может быть, пока ещё рано говорить: ею снят только один православный фильм. Но условия работы на ней роскошные – делай то, о чём просит душа. А это редкость в наш век.

* * *

Выходим из храма с подругой, а нас нагоняет пенсионерка, тоже желающая рассказать о помощи святых.

– Святой Антипа, запомните, помогает от зубов, – наставляла она нас, – а великомученик Пантелеимон – от электричества.

– Как-как? – засмеялась подруга. – От электричества?

– А вы не смейтесь, – сказала старушка. – Я из опыта говорю.

Опыт же был такой. Сломался у бабушки электросчётчик, и как платить за электричество, было непонятно. Отнесла она заявку на ремонт в Энергонадзор, там пообещали прислать электрика. Месяц прошёл, потом полгода, а электрика нет и нет. Старушка уже несколько раз ходила к главному начальнику энергетиков, но тот разговаривал сразу по трём телефонам и лишь нервно отмахивался: «Знаю, пришлём. Не доставайте меня!» В общем, полгода пенсионерка не платила за электричество, ужасаясь нарастающему и уже огромному долгу. Конечно, она пробовала откладывать с пенсии, но после перенесённого в ту пору инфаркта откладывать не получалось. Врач в поликлинике выписывал ей столько лекарств, что на них уходило полпенсии. Без лекарств болело сердце. А с лекарствами не получалось копить.

Тем не менее, однажды утром старушка решила отказаться от лекарств, чтобы заплатить за электричество, и стала читать акафист великомученику Пантелеимону, умоляя его о помощи.

– Мне 80 лет, Пантелеимон милостивый, – говорила она святому, – умру я скоро. А меня мама с детства учила, что неотданный долг страшней воровства. «Грехи, – говорила мама, – Господь, возможно, простит, а долги утянут душу на воровское мытарство». Я не воровка, дорогой Пантелеимон. Помоги мне, миленький, продержаться без лекарств.

Только кончила старушка читать акафист, как позвонили в дверь и в дом вошла бригада электриков, объявив с порога:

– Проводим плановую замену старых электросчётчиков на новые. Не волнуйтесь, бабулечка, это бесплатно. А ваш антиквариат давно пора на помойку снести.

– Я же полгода не платила за свет, – повинилась старушка.

– Хуже того, – сказала весёлая женщина-инспектор, – вы нам справку об инвалидности не принесли. Хорошо, хоть из собеса догадались прислать. Вам по инвалидности льгота положена, а у вас уже год переплата идёт. Деньги, к сожалению, вернуть не можем, но эта сумма на будущее в уплату пойдёт.

– Милость явил святой Пантелеимон, и я теперь умру без долгов, – завершила свой рассказ старушка.

* * *

Возвращались мы с подругой домой и всё вспоминали эту старушку в белоснежной и аккуратно заштопанной блузке. Она была из того поколения, в котором не стыдились жить в долг лишь авантюристы и моты. Даже люди скромного достатка предпочитали придерживаться правила: «По одёжке протягивай ножки». Брали взаймы только в крайнем случае, да и то с великой опаской: вдруг внезапно умрёшь, не успев расплатиться, и попадёт твоя душенька на воровское мытарство? Помню ещё дореволюционный рассказ о шамординской монахине, которая после смерти являлась сёстрам, говоря, что она застряла на мытарствах, потому что взяла у прихожанки в долг 10 копеек и не вернула их. И только после того, как сёстры разыскали прихожанку, возвратив долг, усопшая перестала являться.

Но всё это в прошлом. А сегодня люди охотно берут кредиты для покупки предметов роскоши, не подозревая, что попадают в хитрую долговую ловушку. Знаю лично двух бездомных горемычных скитальцев, вынужденных продать свои квартиры, чтобы расплатиться с долгами по кредитам.

– Ох, сегодня же верну все долги, тем более что батюшка Серафим Саровский так чудесно помог, – сказала подружка и раскрыла набитую деньгами сумку. – Смотри!

– Ты что, банк ограбила? – спросила я, зная, что подруга-библиотекарь уже за неделю до получки начинает одалживаться, и слава Богу, что помогает сын, добавляя к нищенской зарплате мамы свои обязательные сто долларов.

– Ты мне не веришь, – продолжала подруга, – а я сегодня утром помолилась Серафиму Саровскому и пошла в обменник разменять сто долларов. А батюшка Серафим Саровский вон какую уйму денег преподнёс! Тут, наверно, на тысячу долларов, не пересчитывала ещё.

Как сто долларов превратилась в тысячу, было понятно – наверняка ошибка кассира, поставившего лишний ноль на автомате, пересчитывающем купюры. Нет-нет, моя подруга – человек щепетильно честный и никогда не возьмёт чужого, но есть у неё вот какая особенность. Прочитала она однажды Житие преподобного Серафима Саровского и воскликнула в восторге: «Всё, избираю своим небесным покровителем дивного старца Серафима Саровского!» С тех пор и пошло: дали ей должность старшего библиотекаря – это батюшка Серафим похлопотал за неё в верхах. А если повезло купить в сэконд-хэнде буквально за копейки абсолютно новое роскошное пальто, то это опять же чудо по молитвам преподобного Серафима. Словом, как же не взять деньги, если ей сам святой Серафим преподнёс?

Уличать подругу в присвоении чужих денег было неловко. Но она сама вдруг сказала испуганно:

– Господи, да я же чужие деньги взяла. Бежим скорее в обменник!

Обменный пункт был уже закрыт, но внутри кто-то всхлипывал и возился. Стучали мы с подругой, стучали, и уже собрались уходить, когда из дверей выглянула молоденькая зарёванная кассирша. Она сначала даже не поняла, что ей собираются вернуть деньги, выкрикивая в слезах, что зря хозяин обозвал её воровкой, а она никогда, ни разу, ни копеечки!.. В общем, потом она бросилась целовать нам руки и мы вынуждены были бежать.

Из Москвы я тогда уехала, и увиделись мы с подругой лишь через три года.

– Как теперь, – спрашиваю при встрече, – преподобный Серафим даёт тебе денежки?

– Даёт, – ответила она. – По шее даёт. Недавно попросила старца Серафима, чтобы Господь по его молитвам даровал мне смирение. И меня сразу все так засмиряли, что еле живая приползла на исповедь. А батюшка – нет чтоб утешить, цитирует Исаака Сирина: «Проси у Господа драгоценного». Погоди, сейчас зачитаю.

И подруга зачитала мне слова преподобного Исаака Сирина: «Проси у Господа драгоценного, чтобы не оскорбить Его ничтожностью и суетностью просьбы своей. Елисей просил у Бога сугубой благодати, бывшей в пророке Илии, и был возвеличен… Израиль же просил мяс египетских, и был посрамлен».

– Батюшка, говорю, я маленький человек с маленькой зарплатой, – продолжала подруга. – Вот и прошу у Господа египетских мяс, то есть прибавки к зарплате. Где мне дотянуться до великих святых?

– А батюшка что?

– А батюшка твердит своё: «Проси у Господа драгоценного – смирения и спасения». Нет уж, знаю теперь, как просить смирения – приподнимет, прихлопнет, и каюк котёнку.

Вот так мы и общаемся с подругой с перерывами в несколько лет. В последний раз она сказала:

– Знаешь, познакомилась я с одной несчастной женщиной. Они с мужем оба некрасивые и перед рождением ребёнка молили Господа, чтобы даровал им красивое дитя. И родился у них сын неописуемой красоты, но глухой и больной. А может, действительно надо просить у Господа смирения и спасения, а то вымолишь неизвестно что?

А ещё подруга сказала грустно:

– Люди в церкви меняются в лучшую сторону, а я чем дальше, тем хуже и грешней становлюсь.

Впрочем, это обычный путь, когда человек острее, чем прежде, чувствует повреждённость лжеименного разума и множество незамечаемых раньше грехов. А как же радостно всё начиналось, и мы с подругой бегали от одной чудотворной иконы к другой, дивясь изобилию Божьих чудес, случавшихся также и с нами!

А может, это было дано для того, чтобы возмужала душа для борьбы со страстями и взалкала уже не «мяс египетских», но того главного и драгоценного, когда хочется молиться словами: «Спаси мя, Господи, ими же веси судьбами»? Во всяком случае, именно так молится теперь моя подруга.
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
м. Фотина
пушистый ежик
Всего сообщений: 13752
Зарегистрирован: 13.12.2008
Вероисповедание: православное
Сыновей: 2
Образование: высшее
Откуда: 5 этаж
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение м. Фотина »

Тут есть интересные вещи http://bazilevs.narod.ru/page6.html
Вот пошлёшь кого-нибудь сгоряча. А в душе переживаешь... дошёл?... не дошёл?...(с) Втомлений їжачок
Превратим баг в фичу!
Аватара пользователя
м. Фотина
пушистый ежик
Всего сообщений: 13752
Зарегистрирован: 13.12.2008
Вероисповедание: православное
Сыновей: 2
Образование: высшее
Откуда: 5 этаж
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение м. Фотина »

Митрополит Иерофей Влахос. Православная психотерапия. ( увы, ресурс не очень, но другого не нашла)
http://www.krotov.info/libr_min/v/veber/vlahos00.html
Вот пошлёшь кого-нибудь сгоряча. А в душе переживаешь... дошёл?... не дошёл?...(с) Втомлений їжачок
Превратим баг в фичу!
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Пояс Богородицы (непридуманная история из жизни бывшего протестанта)

Эту непридуманную историю игумен Варсонофий (Подыма) услышал во время поездки по США в русском монастыре в Джорданвилле.

В моём родном Рочестере было много церквей, но я, как и родители мои, и прародители, ходила в англиканский храм. Наша семья всегда отличалась благочестием, была хранительницей традиций. И хоть попали наши предки лет 200 тому назад в Америку, мы сохранили дух старой доброй Англии.

В воскресенье мы всегда поднимались рано. Надо было хорошо подготовиться. Ведь к Богу в гости идём. Все чистенькие, отглаженные, а главное — воротнички все накрахмаленные. Беленькие-беленькие. Аж блестят. Аж слепят.

Кроме традиции была ещё одна причина, по какой в День солнца я всегда была в храме. Это — наш пастырь, отец Джеймс. Назвать его удивительным, замечательным было бы недостаточно. Что ни возьми: репутацию, внешний вид, манеры, он был сама безупречность, само совершенство!

А проповеди! Они проникали в самую душу. Сколько раз плакала я в умилении. Все мы слушали его, словно загипнотизированные. Беседы продолжались и за чаем. Тогда мы всей общиной засыпали пастыря вопросами. Не отказывал он в общении и при встрече на улице. Его кругозор был широчайшим. Он владел несколькими языками и даже древнегреческим.

Особенно хорошо разбирался он в различных религиозных верованиях, распространённых в Америке. Называя нашу общину «высокой церковью», отец Джеймс аргументированно критиковал демократизм крайних протестантов, отрицающих церковную иерархию, и настоятельно призывал иметь дома портрет королевы Елизаветы II и принца Чарльза.

Неизменно доставалось нашим фермерам — то ли анабаптистам, то ли меннонитам, которые поселились в сельских хуторах. Отец Джеймс осторожно высмеивал их отрицание благ цивилизации — телефона, телевизора, автомобиля.

«Неужели Господь будет любить меня меньше с моим "фордом", чем с дурно пахнущей лошадью?» — спрашивал пастырь.

Серьёзнейшему разбору мы подвергли Римскую церковь. Кто-то из наших прихожан вскользь спросил о православных. Пастырь так же вскользь и ответил: «Это более фанатичное ответвление от католиков с массой заблуждений и суеверий. Они, например, поклоняются всевозможным святым, их изображениям, их останкам и даже вещам».

Однажды после такой проповеди я не шла, а летела как на крыльях домой, с радостным воодушевлением, ничего и никого не замечая. Вдруг, будто из другого мiра, я услышала крик: «Осторожно, леди!». Но было поздно. Все прохожие успели отскочить от падающей тяжелой лестницы, а мне она упала прямо на голову...

«Растяпа. Рот не разевай», — корила я себя уже позже, когда, по милости Божией, боли прекратились и рана быстро зажила...

Идя на очередное воскресное богослужение, я вдруг с удивлением заметила, что листья клёна в сквере посинели. А жёлтая стена банка вдруг стала розовой. Уже в церкви у меня резко потемнело в глазах и закружилась голова. Всегда питаясь здоровой пищей, я впервые в жизни ощутила сильную тошноту. Мои родные вывели меня на воздух.

На такси отвезли меня домой, где мне стало легче. Совсем отпустило, когда вечером отец Джеймс со старостой проведали меня. Но ночью я вдруг проснулась от того, что кто-то душит меня. Включила свет: никого. Попыталась опять уснуть, но удушье повторялось, и я уже боялась спать.

Утром, разбитая, еле побрела к врачу, но, едва преодолев ступени клиники, я потеряла сознание...

Белый потолок. Белые халаты. Отдалённые голоса. Боль в спине. Равнодушный приговор доктора: эпилепсия. Теперь жизнь моя потекла от припадка к припадку, между которыми были лишь тоска, злоба, страх.
Лечение медикаментами не помогало. Сочувствие наших прихожан и внимание родных порой только раздражало. Я часто кричала на них, а они снисходительно пожимали плечами: «Ну что с неё возьмешь? Всё больше лишается рассудка».

А какие страшные были ночи! По многу раз я вскакивала от кошмаров. Однажды во время плача я увидела возле себя Женщину, Которая ясно сказала мне: «Приложись к Моему поясу, и сразу исцелишься».

По Её величавому виду сразу поняла: это — Богородица. Боясь внезапного припадка или помутнения, сразу позвонила отцу Джеймсу. Тот сонным голосом произнёс: «Не обращайте внимания. Это бред».

Богородица приходила ещё раз с теми же словами. Профессор психиатрии повторил слова Джеймса: «Не волнуйтесь. Острый пароноид — нормальное при вашей болезни явление. Бред».

Когда явление повторилось в третий раз, я твёрдо решила найти этот Пояс во что бы то ни стало. Из жалости отец Джеймс решил помочь мне: «Раз вы не хотите лечиться нормально, попробуем развеять вашу иллюзию — исцелиться от простого материального предмета».

В городе мы довольно быстро нашли семью православных: пожилую гречанку и её древнюю 99-летнюю мать.

«Насколько я знаю, пояс Богородицы находится только в одном месте. Это монастырь Ватопед на Святой горе в Греции», — сказала гречанка. Отец Джеймс аж присвистнул: «Я слышал об этом странном месте, называемом Афон. Туда женщин уже полторы тысячи лет не пускают».

Мне вдруг стало плохо. Сильная головная боль свалила на диван, но пока пастырь пытался дать мне воды, древняя старуха потянулась за карандашом и блокнотом.

«Она у нас уже два года не говорит из-за склероза, но немного писать не разучилась», — дочь помогла старухе взять предметы. Только минут через десять мы еле-еле прочли на листке: «Русский монастырь в Джорданвилле».

Отец Джеймс оживился: «Но это же совсем рядом. Два-три часа езды. Можем ехать прямо сейчас. И что, у них есть пояс Девы Марии?».

Гречанка пожала плечами, а мы вскоре уже мчались к обители. Нас встретила величественная колокольня над главным входом. «Колокола — ненужное обрядоверие», — прокомментировал Джеймс, но я не слышала его, а только стук своего сердца. Неужели где-то тут моё исцеление?.. Моё спасение...

Из ворот вышел, а вернее, выбежал юноша в чёрной шапочке и грязном, серочёрном платье с потёртым, слегка оборванным подолом.

Отец Джеймс остановил юношу: «Извините. Добрый день! А правда, что у вас в монастыре есть пояс Девы Марии?».

Молодой человек отрицательно замотал головой, а я чуть опять не упала в обморок. «Не Пояс, а его частичка, ниточка из древнего сирийского монастыря. Пойдёмте».

Такого великолепия я не видела нигде и никогда. На стенах, на сводах бурых колонн, в золотых окладах было множество святых, которые будто говорили мне: «Добро пожаловать домой». Ведь это дом Бога! Это рай! Рай и его обитатели!

«Вот то, что вы ищете», — сказал юноша и побежал по своим делам...

Господи, такая маленькая иконка Богородицы и такая маленькая-маленькая ниточка...
Для душевной пользы только для чтения  - 28945.p.jpg
Для душевной пользы только для чтения - 28945.p.jpg (77.24 КБ) 882 просмотра
«Ну что, успокоились? Лечиться поедем всё-таки?» — спросил Джеймс меня уже в «форде», но я опять его не услышала. Я опять потеряла сознание, но не от эпилептического припадка. Я уснула глубоким, крепким сном.

В больнице пастырь всё время справлялся о моем здоровье, а профессор психиатрии только разводил руками: «Здорова. Абсолютно здорова. Чудо какое-то. Сейчас послал её в санаторий, и думаю, надо ли было?».

После санатория я, уже став прихожанкой Покровского храма Рочестера, зашла в свою бывшую церковь поблагодарить отца Джеймса. Знакомые прихожане только прошептали мне «Нет его здесь. Говорят, он Православие принял и в русском монастыре живёт».

Через несколько часов под звон колоколов я вновь вошла в обитель Святой Троицы, уже в свою обитель.

«Отца Джеймса вам? Не отец Джеймс он уже, а иеромонах Иаков. Он у нас в семинарии древнегреческий ведёт. Сейчас позову...»
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Ольгуша
Народный философ
Всего сообщений: 9883
Зарегистрирован: 04.02.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 2
Дочерей: 1
Ко мне обращаться: на "ты"
Откуда: с полей ополья
Контактная информация:
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Ольгуша »

Свадьбы не будет
Разбираясь в шкафу, я нашла пакет со стопкой льняных кухонных полотенец и обнаружила в них белоснежный носовой платок. Ажурное шитье, кружево. Та самая вещь, при виде которой накрывает воспоминаниями; люди вздыхают, прижимают ее к груди, нюхают или просто печально улыбаются. Ну, и плачут, бывает. У меня расшитый платок тоже вызвал вздох, но скорее – вздох облегчения. Я сжала его и тихо произнесла: «Спасибо Тебе, Господи».

Я хорошо помню тот летний день. Подъем в семь, пробежка около дома в парке, и я помчалась по делам. К середине дня я успела побывать в трех местах, навестила бабушку в больнице, и еще хватило сил поехать на ярмарку-распродажу. Я прошла все ряды, меня интересовали ночные сорочки из Иваново, расшитые полотенца и фартуки для кухни. Доставляло особое удовольствие приглядываться, мерить, прицениваться. Среди льняных салфеток я и заметила красивый расшитый платочек.

– Последний остался. Все разобрали. Вот в театр с ним, например, пойти – как красиво, –заметила мне продавщица.
Я полезла за кошельком и, не удержавшись, пояснила:
– Как раз мне под свадебное платье.
– Замуж выходите? – заулыбалась она.
– Да, – у меня все было написано на лице. Я прямо чувствовала, что сияю.
– Поздравляю. Счастья вам!

Да-да-да, я выхожу замуж, люди, дорогие мои, милые люди!

Я готова обнять весь мир и всем рассказать, что это случится уже через три недели!
Все главные сложности позади: платье куплено, зал в кафе заказан, гости приглашены, тамада найден, куплены венчальные иконы и свечи.
Остались приятные мелочи. Такие как звонки Кости: «А ты хотела кремовые розы? Есть розовые, я не понял, будут ли к нашей дате кремовые, позвони сама, наверное… А если все-таки из Самары приедет тетя с племянницей, то надо их будет куда-то устроить». Я просыпалась каждое утро и с благодарностью смотрела на икону Христа, висящую напротив моей кровати:
– Господи, спасибо Тебе! Как же я счастлива!

…Через два дня Костя неожиданно заехал ко мне вечером в каком-то смятении, не такой, как всегда. «Нет, это не предсвадебное», – подумала я, и сердце защемило.

– Лера, тут такие дела… Аня попала в аварию. На встречную полосу занесло машину… Подруга была за рулем – насмерть. Аня сейчас в больнице, позвонила мне, я вчера и сегодня у нее был…

Аня – бывшая девушка Кости, они расстались год назад, и тяжело – как я поняла. Инициатива исходила от Ани, они расставались, потом возвращались друг к другу, пока девушка окончательно не поставила точку. И оба выдохнули: наконец-то все разрешилось, они стали чужими друг другу, осталась простая привычка.

Костя еще что-то рассказывал, но я уже почти не слышала. Внутри у меня все кипело, я чуть было не закричала: «Да, Аня попала в аварию, но мы с тобой тут причем?! И с чего она тебе позвонила?! Она ведь не одна на белом свете, сиротинка? У нее есть родители, друзья, Костя – это прошлое, у него своя жизнь, он женится, ему сейчас надо о свадьбе думать!»

Костя словно читал мои мысли.
– Аню будут оперировать, ногу буквально по частям собрали, предстоит несколько операций. Мать ее видел – невменяемая, сидит, плачет… Отец у них умер, надо хоть как-то помочь… – он виновато смотрел на меня.

На моем лице все было написано. Я с трудом выдохнула и постаралась говорить помягче:
– Но, Кость, у Ани ведь есть… и другие друзья… И вообще, слава Богу, она жива.

– Ну да, просто уж так получилось, что я первый отреагировал, штифты помог заказать, съездил, оплатил. Нет, деньги у них есть, не волнуйся.
– Какие штифты?! Костя, тебе надо сейчас не об этом думать – не выдержала я. – Они так и будут тебя использовать! Нашли безотказного… Что, больше ни у кого из ее друзей машины нет?! Только ты один на свете?

– Лера, – лицо любимого стало каменным. – Человек попал в беду. И ко мне обратились за помощью. Если ты этого не понимаешь, это твои проблемы…

Короче, в тот вечер мы поссорились, у меня сдали нервы, я разрыдалась и заперлась в ванне. Костя уехал. На следующий день он приехал с цветами, мы помирились, и я, проглотив обиду, решила ехать в больницу к Ане вместе с ним. Пусть видит: вот его невеста. Я уговаривала себя: разбитую вазу не склеить, что было между ними – прошло, нельзя войти в одну реку дважды, они просто друзья теперь… Но сердце ныло от ревности.
Увидев Аню, я неожиданно успокоилась – ее жалкий вид меня ободрил. Обритая перевязанная голова, синяки на руках, и бинты, бинты… Такая способна только жалость вызывать. Мы недолго пробыли у нее, Костя отчитался по этим штифтам и лекарствам. На тумбочке у Ани стояли два букета – розы и лилии.

– Розы как-то быстро завяли, а вот твои лилии, смотри, как раскрылись.
Меня снова словно обожгло внутри. «Ну ладно тебе, просто он привез больной девушке цветы», – уговорила я себя, изо всех сил сдерживая эмоции.

До свадьбы оставалось двенадцать дней, когда ко мне ввалился Костя – какой-то совершенно неузнаваемый – и чужим голосом сказал, что свадьбу надо отложить.

– Что-о-о? Ты с ума сошел?! А гости? А аренда кафе? Да как можно откладывать?! Да ты чего?!
У меня была истерика. Я понимала: нет, это неспроста, если сейчас он не согласится не переносить свадьбу, то что-то будет… что-то страшное, нет, нет, ни в коем случае я не должна этого допустить! Господи, что люди скажут? Мои родные, подружки, все мои?
Спустя четыре года я содрогаюсь при мысли, что бы было, если б тогда Костя сдался, и у него не хватило бы решимости отказать мне.
Но Костя был на редкость упрямым.

Свадьбу отложили. И я понимала, что это – конец. Ее вообще не будет.
Еще через три дня мы встретились с Костей на нейтральной территории – домой ко мне он ехать не захотел.
– Я не знаю, как тебе сказать, скажу все прямо – так будет лучше. Я запутался. Аня всегда для меня так много значила, я считал, что даже самая крепкая любовь может износиться, мы расстались, да… но Аня изменилась, я многое понял, и она многое поняла.
– Да она тебя использует!!! И ты ей веришь?!

У меня снова началась истерика… Я не помню, как попала домой, как отпаивали меня валокордином родители.

…Свадебное платье моя лучшая подруга продала кому-то по интернету. Родственникам все объяснили. Я была жертвой, невинно пострадавшей, но мне было бы легче жить, если бы родители объяснили всем, что мы с Костей просто расстались. Именно расстались, а не он меня бросил. Если б даже так было на самом деле! Но меня бросили, бросили перед самой свадьбой!!! Господи, да за что?!

Я помню тот период: мне хотелось что-то сделать с собой. Нет, на самоубийство я бы никогда не решилась – все-таки смертный грех, да и вообще я трусиха и себе зла никогда не причиню. Мне хотелось именно исчезнуть – чтобы меня не стало, чтобы все обо мне забыли… Побросать бы шмотки в сумку и уехать за океан – работать официанткой в кафе. Чтоб никто не знал, откуда ты, не задавал никаких вопросов…

У меня был нервный срыв, депрессия, мне даже пришлось побывать у психиатра. Ни с родителями, ни с сестрой, ни с друзьями я почти не говорила. Только один раз выплакалась лучшей подруге, но легче мне не стало. Я была обижена на судьбу и на Бога. Я тупо глотала выписанные врачом антидепрессанты и жила какое-то время по инерции. Постепенно стало отпускать. Родители предложили мне отправиться в автобусный тур по Европе – развеяться, восстановить силы. Я согласилась, больше, правда, из-за того, чтобы хоть на три недели исчезнуть из поля зрения родных и соседей. Не то чтобы я была в восторге от поездки, нет, просто это была смена впечатлений – и никто тебя не трогает и не смотрит сочувственно: «Бедная, брошенная прямо перед свадьбой».

Вскоре я стала замечать, что один парень из нашей группы, Андрей, как-то особенно ко мне внимателен, всегда с улыбкой что-нибудь спросит, подойдет незаметно: «Давайте я вас сфотографирую», в отеле за завтраком ищет меня глазами, всегда предупредителен – словом, ухаживает, но ненавязчиво.
Мы были в Венеции, и вдруг в какой-то момент мне стало тоскливо и грустно, и я осталась в отеле, не пошла на экскурсию. Андрей заботливо расспросил, что со мной, не нужна ли мне помощь врача. Я поблагодарила и отказалась.

Утром, когда мы уезжали из Венеции, я обнаружила в автобусе на своем месте маленький букетик белых цветов (не знаю, как они называются, но они были замечательные) и сверток, в котом была яркая красивая подвеска на шнурке.

Когда представилась возможность, я подошла к Андрею и поблагодарила его.
– Особенно спасибо за подвеску. Вы мой вкус угадали, правда.

– Это венецианское стекло. Я подумал, оно так к вашему сарафану подходит.

… Я вернулась в Москву другой, мне снова захотелось жить. Через полгода я вышла замуж за Андрея. Не только я, но и мои родители, близкие друзья были поражены тем, насколько мы друг другу подходим. Две половинки. С Костей было все по-другому, было много противоречий. «Ну да, острые углы есть у всех, надо учиться их сглаживать», – уговаривала я себя. С Андреем я поняла, что такое настоящее понимание.

Нашей семье четыре года, дочке – три. Про Костю я узнала от общих знакомых, что он женился на Ане. А не так давно я нашла его в «Одноклассниках». Специально зашла посмотреть их фото. Ну надо же – и у них дочка! И счастливые лица.

Я кладу свадебный платочек в комод. В субботу мы сдадим Люлю бабушке и пойдем с Андреем в театр. Пожалуй, этот платок я возьму с собой.

Валерия В.

Источник: Журнал «Наследник» № 29, тема Благодарность, рубрика Спутник
Ну а что поделаешь, осень.....
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Нина Павлова _ Последнее колечко. Рассказ

– Всё, больше никакого странноприимства, – строго говорит старец.

– Батюшка, но вы же сами благословляли принимать паломников…

– Раньше благословлял. А только общежитие в доме вам не полезно – и отныне на странноприимство запрет.

Надо слушаться батюшку... Но стыдоба-то какая, когда отказываешь в ночлеге многодетной семье. Младенец плачет на руках у матери. Уже поздно, ночь и хочется спать, а в монастырскую гостиницу с малышами не пускают. Растерянно объясняю, что старец не благословляет принимать паломников, и виновато прошу: «Простите!»

– Правильно, надо слушаться батюшку, – говорит усталая мать. – Вот вам, детки, важный урок святого монастыря. Некоторые у нас не любят слушаться. А что главное у монахов и хороших детей?

– Послушание!..

Чувствуется, верующая семья. И дал им Господь за эту веру добрых друзей и приют. Из монастыря возвращается на дачу моя подруга Галина и забирает семью к себе:

– Дом у меня большой, всем места хватит, и малины спелой полно. Интересно, может, кто-то не любит малину?

– Нет таких! – веселятся дети, поскорее забираясь к Гале в машину.

Но бывает и по-другому. Захожу с огорода в дом – дверь-то открыта, а незнакомый молодой человек прямо рукой вылавливает пельмени из кастрюли.

– Простите, вы кто?

– Из монастыря выгнали крутые начальнички, пришёл поселиться у вас.

Здесь попытка рассказать про запрет старца на странноприимство оборачивается скандалом.

– Да будьте вы прокляты с вашим старцем! – неистовствует гость. – Провозглашаю – анафема всем святошам!

Позже выясняется, что из монастыря его выгнали поделом – пил.

* * *

Батюшка прав, говоря, что общежитие в доме мне не полезно, потому что как ни стараюсь, а не могу избавиться от человекоугодия. Это в генах, наследственное, от моей сибирской родни, свято верующей, что гость – от Бога и всё, что есть в печи, на стол мечи. Тут все дела забрасываются – надо обслуживать гостей. Приготовить им что-нибудь повкуснее, а потом водить по Оптиной пустыни, рассказывая, разъясняя и пристраивая на исповедь к батюшке. Словом, паломники уезжают довольные, а я – как выжатый и очень кислый лимон.

Разные люди селились в доме ещё во времена странноприимства: приезжие монахи, монахини и ещё лишь обретающие веру мои московские друзья. Но каким ветром занесло в мой дом воинствующую атеистку – этой загадки не разгадать.

Татьяна была психологом из Молдавии, двое детей, оба с мужем безработные, жившие уже на грани нищеты, продавая всё ценное из дома.

– Продала последнее колечко, села в поезд и приехала к вам, – объяснила она историю появления в моём доме.

И тут припоминаю, как три года назад перед смертью моя молдавская подруга Лидия Михайловна просила меня принять некую Таню и обязательно окрестить её.

– Нет-нет, я категорически не желаю креститься, – опережает мой вопрос Татьяна. – Я и Лидии Михайловне говорила: как можно свести всё богатство духовной жизни до уровня нескольких узколобых догм? И при этом мы не враги христианству. Мы лишь стараемся обогатить его и вывести за рамки православного гетто.

Татьяна говорит «мы», потому что учится в Академии Космических (или кармических?) наук. И тут я с нежностью вспоминаю былые времена, когда курсы кройки и шитья назывались курсами, а не академией для кутюрье. Короче, Татьяна учится на курсах, разумеется платных. Продала ради этого шубу и влезла в долги. Муж в бешенстве и угрожает разводом, а Татьяна лишь самозабвенно воркует: «карма», «чакры», «выход в астрал». И теперь это астральное словословие изливается на меня.

– Я привезла вам в подарок наши учебники, – достаёт она из сумки стопку оккультной литературы. – Да не шарахайтесь же вы с такой брезгливостью от этих источников мудрости, но попробуйте расширить ваше зашоренное сознание.

А не расширить ли мне сознание настолько, чтобы сказать словоохотливой даме: а извольте-ка выйти вон? Останавливает предсмертная просьба подруги, умолявшей помочь Танечке. Но как тут помочь, если при одном лишь упоминании о православии эта воинствующая атеистка начинает обличать наше «узколобое гетто»? Вспоминается мудрый совет преподобного оптинского старца Нектария, говорившего, что хорошие житейские отношения можно иметь и с неверующими, но споров о религии заводить нельзя, чтобы имя Божие не осквернялось в споре. Старец даже предупреждал, что споры такого рода могут нанести сердечную язву, от которой очень трудно избавиться. Вот и пытаюсь перевести разговор на житейские темы: как муж, как дети, как жизнь в Молдавии? И тут воительница начинает плакать:

– Работы нет. Муж уже отчаялся, а я последнее колечко продала!

Слёзы ручьём и отчаянные речи, что если бы не дети, то лучше в петлю, потому что муж обещал подать на развод.

Знакомая картина. Вот и недавно так же плакала женщина, приехавшая в монастырь за благословением на развод:

– Я пятнадцать лет души в муже не чаяла! А теперь он часами сидит в позе йога и при детях твердит свои мантры: «Я центр вселенной. Вокруг меня вращается мой мир». Батюшки-светы, он теперь пуп земли! Главное, дочку назвал Чандраканта. Представляете, имечко – Чандраканта Ивановна! Правда, я дочку окрестила Верой, так он Верочкой называть не велит.

– Будь она проклята, проклятая йога! – сказал тогда старец, но посоветовал не горячиться с разводом и отмаливать мужа вместе с детьми.

* * *

Рассказываю Тане, как в былые времена, ещё до крещения, я познакомилась со знаменитым московским «гуру» по имени Гарри. По паспорту он, кажется, Игорь и после института работал в НИИ пищевой промышленности, пропадая там от тоски, тем более что за работу платили гроши. И вдруг по соседству с НИИ открылась секретная лаборатория, где изучали ауру, телепатию, йогу и регулярно выходили в астрал. Зарплаты в лаборатории были сказочные, и Гарри быстренько переметнулся к «астральщикам».

Через год он уже давал сеансы исцеления в московских салонах. Однажды на такой сеанс пригласили и меня, правда в качестве кухарки. Хозяйка квартиры знала о моём резко отрицательном отношении к «целителям» такого рода, но умоляла помочь накрыть стол, тем более что исцеляться прибудут знаменитости – писатель Л., правозащитник С. и прочие властители дум. В общем, позвали, как говорится, осла на свадьбу воду возить, но я согласилась на роль кухарки, преследуя свои корыстные цели. В ту пору я ещё училась в аспирантуре и надо было подготовить реферат о методах манипулирования сознанием, а тут готовый экспериментальный материал.

На сеансе Гарри был великолепен – бархатный голос, царственная осанка и завораживающая речь. Похоже, он владел методами нейролингвистики, впечатывая в сознание пленительные образы мудрой магии и противопоставляя им жалкую участь невежд – болезни, дряхлая старость и смерть. Гарри звал всех к духовной радости – туда, в заоблачные Гималаи, где с древних времён живут Мудрейшие, вечно молодые, уже бессмертные и способные исцелить даже рак. Правда, дальше родимой Анапы сам Гарри нигде не бывал, но скромно давал понять, что с заоблачными Гималаями у него налажен астральный контакт. Сам сеанс «исцеления» Гарри превратил в некий стриптиз. Он при всех объявлял, что властитель дум С. страдает хроническими запорами, переходящими в неукротимый понос. Но если методом йоги почистить его чакры, то можно достичь почти что бессмертия и удалить морщины с лица. Особенно Гарри разошёлся, когда речь зашла о чакрах, отвечающих за детородные органы. Тут Гарри наглядно изображал, у кого эта чакра «о-го-го», а у кого «увы».

Всё это было очень стыдно. А Гарри почувствовал, что я возмущаюсь, и пошёл в атаку уже на меня:

– О, у вас такая мощная аура и прирождённый дар ясновидения. Вы не хотите попробовать развить этот дар?

– Руки прочь от моей ауры! – сурово отрезала я, возвращаясь к процессу изготовления салатов. А потом я с изумлением наблюдала, как образованные люди, интеллектуалы и властители дум, доверчиво набирали в бутылки воду из-под крана, которую Гарри потом «заряжал», превращая жёстко хлорированную московскую водицу в «лекарство» чудодейственной силы.

Однако кульминация этого шоу пришлась на застолье. Надо сказать, что люди собрались в основном непьющие, но как прийти в гости без подарка? Словом – «исцелённые» тут же выставили на стол кто коньяк «Хенесси», а кто водку, уточняя при этом: «Мне, вообще-то, нельзя, врач запретил».

– Да что они понимают, наши убогие врачи? – пылко воскликнул Гарри. – А вот в Гималаях!..

Короче, Гарри тут же «зарядил» бутылки, превращая это коньячно-водочное изобилие в гималайский целебный нектар. И понеслось – гипертоники, язвенники, сердечники хлопали водку стаканами. Что было дальше, уже понятно. Больше всех пострадал бедняга Гарри. При гостях он ещё как-то держался, а потом позеленел и рванулся к тазику. Он очень мучался и стонал, вопрошая меня:

– Ты меня презираешь?

– Да что ты, Гарри? Такой спектакль, что МХАТ отдыхает! Интересно, а откуда ты знаешь нейролингвистику?

– Ничего я не знаю. Наугад говорю.

Позже Гарри поставил жёсткое условие: не допускать меня на сеансы исцеления, ибо моя необузданная дикая аура создаёт помехи при выходе в астрал.

Много лет я ничего не знала о судьбе Гарри, а недавно знакомые рассказали – он сошёл с ума и бегает по улице с криком: «Я пришёл на землю убить Христа!»

– Заигрывание с тёмными силами нередко кончается безумием, – рассказывал в Пюхтицах архимандрит Гермоген. – И сколько же людей, занимавшихся йогой «для здоровья», лечились потом в психиатрических больницах!

Собственно, рассказывал он это не мне, а бывшему йогу, приехавшему в монастырь креститься.

– А вы не боитесь, – спрашивал его архимандрит, – что после крещения начнётся такая духовная брань, когда уже не выдержит психика?

Тот твёрдо ответил: «Ради Христа я готов на всё».

– Да-да, ради истины и пострадать можно! – воскликнула Таня, внимательно слушавшая мой рассказ. – Вот и нас в Академии предупреждают, что в астрал надо выходить грамотно. А может, Гарри просто не хватило опыта и он незащищённым вышел в астрал?

Мама родная, и ради чего я рассказывала о Гарри? В общем, мои миссионерские потуги завершились тут полным крахом.

* * *

Поведение Тани было загадкой. В самом деле, как объяснить – безработная, бедствующая мать двоих детей продала своё последнее колечко, чтобы приехать в Оптину пустынь, и при этом не желает идти в монастырь? Еле-еле уговорила Таню посетить знаменитую Оптину, но в храм она отказалась зайти:

– А зачем? Молиться Высшему Разуму можно в поле и дома. Или как раньше загоняли людей на партсобрания, так теперь надо в храм загонять?

И так далее, всё в том же духе – «клерикализм», «гетто», «узколобые догмы». Господи, помилуй! Я уже изнемогаю и прошу монастырских насельников помолиться о Тане.

– Да, беда, – вздыхает иеромонах-иконописец. – И ведь за вашу некрещёную Таню даже записку в церкви подать нельзя. Что же, будем молиться келейно. Помните, что старец Силуан Афонский писал: «Любовь не терпит, чтобы погибла хоть одна душа». Вот и потрудимся во имя любви.

Но не все готовы явить любовь. Послушник Д., бывший комсомольский вожак, говорит в гневе:

– Гнать эту оккультистку метлой из монастыря, чтобы не поганила святую землю!

Наконец навстречу идёт иеродиакон Илиодор, известный тем, что он привёл к Богу и окрестил сотни, если не тысячи людей. Отец Илиодор не может иначе – плачет его душа о погибающих людях, не знающих своего Спасителя и Милостивого Отца. Игумен Тихон даже сказал о нём однажды:

– А вот идёт отец Илиодор, наш оптинский Авраам. Он выходит на большую дорогу и ищет, кого бы обратить.

Отец Илиодор тут же устремляется к Тане:

– Ты любишь детей?

– Очень люблю. Я ведь раньше работала психологом в детской больнице.

– Тогда поехали со мною в приют.

Возвращается Таня из приюта уже вечером и рассказывает:

– Сегодня учила деток читать. Знаете, есть такая игровая методика, когда дети очень быстро начинают читать.

На всякий случай, для пап и для мам, расскажу об этой методике. Для начала надо вырезать из картона или бумаги четыре карточки и написать на них какие-нибудь простые слова: мама, папа, Ваня, Маша. Потом начинается игра в угадайку. Ваня вытаскивает из стопки карточку и радуется, угадав: «Мама». Суть этой методики в том, что наш мозг сразу же опознаёт образ слова, а не считывает его по слогам. Научить читать по буквам гораздо труднее. Ребёнок читает: «Мы-а-мы-а». А на вопрос, что за слово, отвечает: «Мыло». В общем, Таню долго не отпускали из приюта. Число карточек увеличилось уже до двенадцати, а дети, окрылённые успехами в чтении, упрашивали Таню: «Ещё почитать!»

Перед сном мы долго говорили с Таней о творческих методах обучения детей, уже открытых учёными, но не востребованных на практике.

– Как я соскучилась по своей работе, – говорит она, засыпая, – и как же хочется деткам помочь!

На следующий день Таня опять уезжает с отцом Илиодором. Оказывается, благотворители привезли в монастырь продукты в помощь многодетным семьям и неимущим старикам, и теперь о. Илиодор вместе с Таней развозят их по домам. Старики, конечно, рады продуктам, а ещё больше вниманию. Они одиноки, поговорить не с кем, а потому усиленно приглашают на чай. А за чаем, как водится, идёт беседа.

– Отец Илиодор, я сейчас изучаю науку об эволюции и никак не могу понять, – недоумевает ветеран Великой Отечественной войны. – Значит, сначала на сушу выползла рыба и стала, допустим, четвероногой собачкой, а потом от обезьяны произошёл человек. Но ни мой дед, ни прадед ни разу не видели, чтобы собачка превратилась в мартышку!

– Человек произошёл от Бога, а не от какой-то там паршивой обезьяны! – величественно парирует иеродиакон.

– Да, но души у человека нет. В организме есть печень, желудок, а души в организме нет.

– Отец, скажи, ты учился в школе?

– А как же.

– Значит, изучал, что есть неодушевлённые предметы и одушевлённые. Вот камень неодушевлённый. А ты кто?

– Я одушевлённый! Это от слова «душа»?

Потом эти люди приходят в храм. И дело здесь, вероятно, не в словах, убедительных или наивных, а в том, что люди чувствуют сердцем – отец Илиодор любит их. Он очень добрый, хотя и выглядит суровым. Вот сидит он за рулём «газели», этакий мрачный неулыбчивый армянин, и говорит сердито:

– Искушение. На трассу выехать нельзя – кругом одни пешеходы!

А проехать мимо инвалида или ветхой старушки отец Илиодор не может. Его машина всегда полна людьми. Однажды отец Илиодор сломал ногу. Но как только наложили гипс, он тут же сбежал из больницы, чтобы, как всегда, кому-то помочь.

– Отец Илиодор, – бежали за ним следом медсёстры, – вы без ноги останетесь, у вас сложный перелом!

– Что нога? – сказал иеродиакон. – Нога сгниёт, а душа останется. О душе надо думать, а вы «нога, нога»!

А может, чтобы обратить кого-то, надо иметь эту огненную любовь к Богу и к людям? И тогда любовь обжигает любовью, а от свечи загорается свеча.

Через два дня застаю Таню в храме, где под присмотром о. Илиодора она читает записки на панихиде и молится об усопших.

– Отец Илиодор, – говорю опасливо, – она же некрещёная.

– Сразу после панихиды идём креститься. Так батюшка благословил.

– Да-да, мне срочно надо креститься, – с горячностью подтверждает Татьяна. – Мне батюшка дал на исповеди нательный крестик и иконой благословил.

Слушаю и ушам своим не верю, но всё было именно так. Раба Божия Татьяна крестилась, уверовав в Господа нашего Иисуса Христа. Как свершилось чудо – необъяснимо, но всех охватила такая радость, что Таню буквально задарили подарками. В общем, уезжала она домой уже с солидным багажом. В последний вечер мы сидели с Таней у костра. На дворе уже осень, и надо сжечь палую листву и сухие обрезанные сучья яблонь. Искры взлетают высоко в небо, а Таня рвёт и бросает в огонь свои «академические» учебники по оккультизму. Но мы об этом не говорим. Что слова? Сотрясение воздуха. И ничтожны все земные слова, когда душа пламенеет любовью к Спасителю и, исчезая, сгорает прошлое.

На прощанье Таня подарила мне привезённую из Молдавии книгу «Житие и писания молдавского старца Паисия Величковского», изданную Оптиной пустынью в 1847 году.

– Эту книгу, – рассказывала она, – мне дала перед смертью Лидия Михайловна и сказала: «Однажды, Танечка, ты поедешь в Оптину пустынь и поймёшь, что Оптина начинается с Молдавии – с нашего молдавского старца Паисия Величковского. А когда мы читаем святых отцов, они молятся за нас. И однажды старец Паисий возьмёт тебя за руку и, как деточку, поведёт за собой».

Дивен Бог во святых Своих! И святые, действительно, молятся за нас, а дивный старец Паисий Величковский и доныне приводит кого-то в монастырь, как привёл он сюда нашу Танечку.

Историческая справка. Оптина духовно связана с Молдавией, и возрождение захудалого некогда монастыря началось с издания трудов и переводов родоначальника старчества Паисия Величковского. Именно высокий дух этих творений породил тот феномен Оптиной, когда святость сочетается с учёностью, а сокровенное монашеское делание – с открытостью и любовью к людям.

* * *

Через полгода я получила от Тани письмо, где сообщалось, что у них с мужем всё хорошо. Они обвенчались, окрестили детей, а Таня устроилась на работу в колонию для несовершеннолетних.

В конце письма было признание: «Перед поездкой в монастырь я хотела повеситься». И тут я ужаснулась, вспоминая, как повесился Димочка, единственный сын нашего участкового врача Л. Однажды мама узнала, что Дима попробовал в компании наркотики, и тут же отвела его в Центр здоровья, где лечили от наркозависимости приёмами из практики оккультизма – дианетика, йога, и бесконечные медитации, разрушающие, как известно, психику. За лечение в Центре брали огромные деньги, но именно это убедило доверчивую маму, что такие деньги не станут зря брать.

– Родная моя, – умоляла я Л., – немедленно забирай Димку из Центра. Это, поверь мне, дорога в ад.

Но Л. не поверила и даже настаивала, чтобы Дима аккуратно посещал занятия. Господи, как трудно вырастить ребёнка и как легко потерять его! После смерти Димочки Л. так и не оправилась. Болеет, плачет и не хочет жить, а я всё уговариваю её сходить в церковь.

Вот и Таня писала о своём прошлом: «Мне не хотелось жить, а временами охватывал такой ужасающий страх, что я прятала от себя ножи и верёвки. Я понимала, что погибаю, но мне было уже всё равно. И вдруг однажды утром я продала своё последнее колечко и побежала к поезду. Я не хотела ехать, сопротивлялась, но кто-то повелевал: “Беги!” И я бежала с одной мыслью – только бы успеть добежать!»

Таня успела. Она добежала…

Дай нам познать Тебя, Милостивый Господи, ради Димочки, матерей и погибающих детей, уже отравленных ядом богоборчества.
Правописание - не моя стихия
Ответить Пред. темаСлед. тема
Для отправки ответа, комментария или отзыва вам необходимо авторизоваться
  • Похожие темы
    Ответы
    Просмотры
    Последнее сообщение
  • Для душевной пользы (комментарии)
    Георг » » в форуме Книжный мир
    61 Ответы
    65543 Просмотры
    Последнее сообщение Кира
  • Скорость чтения
    Ольгуша » » в форуме Воспитание детей
    15 Ответы
    8976 Просмотры
    Последнее сообщение Олександр
  • Программа для чтения книг
    Калинушка » » в форуме Компьютерный раздел
    25 Ответы
    9738 Просмотры
    Последнее сообщение Калинушка
  • Перешедшие, нашедшие Православие (для чтения)
    Irina2 » » в форуме События
    29 Ответы
    19224 Просмотры
    Последнее сообщение Агидель
  • Рождественские чтения 2012 год. Интернет-секция.
    Юлия.ortox » » в форуме События
    1 Ответы
    5536 Просмотры
    Последнее сообщение Юлия.ortox

Вернуться в «Книжный мир»