Для душевной пользы (только для чтения)Книжный мир

Обмен впечатлениями о прочитанных книгах, анонсы новинок

Модератор: Dream

Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Священник Ярослав Шипов _ Африканский брат (рассказ)

Как-то видим на богослужении – а дело происходило в Москве – негритянского прихожанина: стоит себе, молится, да крестное знамение совершает не по-католически: слева направо, а по-нашему, то есть как раз справа налево… После службы спрашиваем его: какого он роду-племени и почему православный. Отвечает на англо-французском: дескать, он наипервейший наш африканский брат по имени Анатолий, а далее переходит на неведомый нам язык, и мы ничего не уразумеваем.

– Короче, – не вытерпел отец диакон: – Ты хоть из какой страны?.. Ну, из какой кантри! – Диакон у нас молодой и вполне современный. Африканский брат сказал какое-то слово, которым, возможно, обозначается название отеческой его стороны, однако никто из нас повторить в точности это слово так и не сумел, а потому пытаться изображать его теперь буквами русского алфавита было бы слишком дерзко.

Побеседовав таким образом еще с полчаса, мы узнали, что Анатолий приехал чему-то учиться, но до начала занятий целых два месяца, и пока он живет в посольстве той самой страны, название которой у нас никак не выговаривалось, однако хочет потрудиться на благо вселенского Православия, и просит за труды совсем немного: – раз в день кормиться обедом.

– Толян! – расчувствовался отец диакон и положил руку на плечо своего нового брата:

– Мы тебя и три раза накормим – не сомневайся! Правда, батюшка?

– Потом вздохнул: – Видать, в посольстве у них с харчами не задалось: одни бананы, наверное. Да и те, может, зеленые…

И стал африканский молитвенник каждое утро приходить в храм: отстоит службу, потом – на трудовые свершения: у нас реставрационные работы шли, и всякого мусора было много – вот Анатолий и возил его куда-то на тачке. В свой час – обед в трапезной: помолимся, скорехонько поедим, снова помолимся, и – опять по своим послушаниям. А как только колокол зазвонит к вечернему богослужению, Анатолий – тачку на место (у нее и специальное место под строительными лесами расчищено было – вроде гаража), со всеми попрощается, и – в посольство несказанной своей страны. Он бы, конечно, и на вечернее богослужение с превеликою радостью оставался, да у дипломатических его соотечественников были какие-то свои режимные строгости, которые с нашим уставом не совпадали. И вот что примечательно и потому требует неотвлекаемого внимания: ни русского языка, ни церковнославянского Анатолий не знал, да и музыкальная культура наша была ему незнакома, однако каждую службу он проводил в благоговейной сосредоточенности, крестился и кланялся в нужное время, не озираясь при этом на других… Так давалось ему с небес – по его искренности и смирению.

И пока африканец ходил к нам, он, сам того нисколько не ведая, служил укором представителям несчастного племени русских интеллигентов, забегавшим иногда, словно в капище огнепоклонников, чтобы единственно «поставить свечку», и тут же вылетавшим обратно, поскольку «ничего у вас не понятно». Бедолаги… Жертвы кропотливой селекционной работы, начатой еще в пятнадцатом веке старательным иудеем Схарией, сумевшим привить к православному русскому древу ветвь иудейского богоборчества. В конце концов удалось выпестовать трагическую химеру: ветвь эта от корней наполняется чистой водою Истины, но вместо листьев – смердящие серой копыта, рога и хвосты. И от гибельного этого запаха вянет соседственная листва, сохнут другие ветви…

Впрочем, Анатолий успел послужить укором не только этим заблудшим людям, первейшим родовым признаком которых является подобострастное отношение к потомкам незабвенного Схарии, но и представителям иного человеческого сообщества, сильно размножившегося в девяностые годы нашего печального века. Однако тут следовало бы ненадолго отвлечься, чтобы в самом кратчайшем виде обрисовать страничку церковной жизни, со стороны обычно не замечаемую.

В наши дни среди просящих милостыню редко увидишь искренних – под искренними я подразумеваю людей, действительно терпящих материальные бедствия: страдальцев этих быстро вытесняют закоснелые паразиты. Которые, конечно же, не могут обделить своим хищным вниманием ни один приход. И вот бредут они каждодневно неутомимою чередою от храма к храму, аки паломники, но внутрь, как правило, не заходят: в доме Божьем чувствуют они себя неуютно, что свидетельствует о невидимом духовном родстве с первым племенем, укорявшимся Анатолием.

И ведь чем они отталкивают? Даже не ложью, которая, понятное дело, оскверняет их души. В конце концов – они безусловные коммерсанты, а правила коммерции, как ни прискорбно, включают в себя и хитрость, и лукавство. Самый отталкивающий грех нового племени – лень. Беспредельная и непоколебимая.

Снимая облачение, слышу через раскрытое окошко голос отца диакона:

– Знаю, знаю: обокрали, не на что уехать… В Ростов что ли?..

– Да тебя наш батюшка в Ростов уже один раз отправлял. И соседский – тоже.

– Ты уж, поди, десять раз мог вокруг света объехать.

– Ну хотя бы в Пермь для разнообразия попросился, а то заладил: в Ростов да в Ростов…

В Пермь не попросится – думать лень: хоть мгновение, а – лень.

Вот еще одна: «иногородняя, попала в больницу, выписали, не на что доехать до Харькова, помогите». Эта тоже давненько ходит, несколько раз мы ей уже насчет Харькова отказывали, однако она не запоминает – даже запоминать лень-то.

– А в Пермь не желаете? – интересуется диакон.

Далась ему эта Пермь – родом он что ли оттуда?.. Но и она не хочет в Пермь.

– Хорошо: давайте купим билет до Харькова, – предлагает ей диакон и уже не впервые.

Но она не помнит и соглашается, рассчитывая перепродать.

– Я даже посажу вас на поезд, – и это уже говорилось не раз, так что он успел утомиться от однообразия.

Это ее не устраивает – в Харькове делать ей нечего. Женщина поворачивается и уходит. Но через неделю опять придет и опять весь разговор повторится. При этом ни один психиатр не обнаружил бы у нее значительных отклонений: ведь ни в одном медицинском справочнике – лень не значится, хотя вполне может стать смертельной болезнью души. Однако психиатрия занимается лишь с-ума-сшедшими, но никак не душевно-больными

Потом как-то, когда мы шли к метро по бульвару, отец диакон указал мне на компанию бомжиков, устроившую пикник под старинными липами:
– Час назад Вы благословили одарить во-он того мужичка продуктами. Теперь этими харчами коллектив и закусывает. И ведь каждый из них выпивает по бутылке в день, тридцать бутылок в месяц – и откуда деньги такие, если никто из них не работает?.. Между прочим моей зарплаты на такую жизнь не хватило бы. Да и здоровья тоже…

Назавтра я этому мужичку отказал. Тогда собралась вся бродяжья компания – человек семь или восемь и давай взывать к моей совести: мол, соотечественников, братьев своих родных обижаю.
– Ну, коли братья, – говорю, – поработайте, сколько можете, на благо отеческой Церкви нашей, а мы уж вас от души накормим.

Они в ответ лишь ухмыляются. Тут из-за угла выруливает со своей тачкой пламенный Анатолий и проходит в точности между мной и моими соотечественниками, не обращая, впрочем, на нас никакого внимания – наверное, трасса у него так проложена…

– Вот, – говорю: – Один единственный человек только и помогает восстанавливать православный храм, и тот – негр из далекой африканской страны неповторимого наименования. А вы – целыми сутками по канавам валяетесь…

Они ушли и больше не появлялись – надо полагать, отыскали другую кормушку. Анатолий же, честно отработав два месяца, переехал в институтское общежитие. Там неподалеку есть храм, куда он ходил по воскресеньям: освоив русский язык, брат наш стал исповедоваться и причащаться. Иногда навещал отца диакона – они были очень дружны и легко понимали друг друга.

Когда учеба окончилась, Анатолий приехал попрощаться: приятели обнялись, дьякон, всхлипывая, бил его рукой по спине, повторяя: «Толян! Толян!». Тот плакал молча. Потом отец диакон говорил мне, что даже не соображает, с чего это он так расчувствовался.

Просто до сего времени он не ведал еще, что родство духовное возвышеннее и крепче всякого другого родства, даже кровного.
Правописание - не моя стихия
Реклама
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Священник Ярослав Шипов _ Учительницы (рассказ)

Пригласили в сельскую школу. Долго не решались, а потом вдруг и пригласили: эпидемия гриппа началась, и учителей не хватало. Пришел я в старое двухэтажное здание, строенное, похоже, еще до того, как люди повели свое родословие от обезьяны, и узнал много нового и неожиданного. Во-первых, обнаружилось, что старшеклассники читают еле-еле, словно толстовский Филиппок, – по складам.

– Чему вы удивляетесь? – спросили учительницы. – Дети давно уже книжек не раскрывают – теперь с утра до вечера телевизор да магнитофон…

Во-вторых, меня попросили «не напрягаться насчет души, поскольку всем цивилизованным людям известно, что человек – сумма клеток и ничего более». Заодно учительница биологии объяснила теорию эволюции: «Один побежал – стал зайцем, другой пополз – стал змеей, третий замахал передними конечностями – и полетел, четвертый поднялся на задние лапы – стал человеком… Но вообще – все животные вышли из воды: это надо запомнить…» По поводу происхождения видов я даже не возражал: ну, такое вероисповедание у людей, что тут поделаешь! А с водой какая-то неурядица получилась:

– Как же, – спрашиваю, – крокодилы там разные, черепахи? Древние животные, а рождаются на земле и только потом лезут в воду…

– Вы, – говорит, – что: биолог?

– Нет.

– Тогда не задавайте псевдонаучных вопросов.

Я больше и не задавал.

Учительница истории сообщила, что Советский Союз участвовал во Второй мировой войне на стороне великой Америки, которая разгромила фашистов – оказывается, так теперь принято трактовать памятные события. Завуч, в соответствии с последними рекомендациями министерства, предложила рассказать, кто я по астрологическому календарю, кто – по восточному, кем был в «прежней жизни» и что ожидает меня в жизни будущей… Этих тоже не о чем было спрашивать.

Определили мне: занимать «окна» – уроки, на которых учительниц по какой-то причине не было. А причин таких на селе много: и уборка картошки, и ягнение козы, и приобретение поросенка, и заготовка клюквы с брусникой, и, понятное дело, хвори… Иной раз «окна» растягивались на целый день. Однажды, в конце такого дня директриса полюбопытствовала, чем занимал я урок истории, темой которого было Смутное время? Отвечаю, что рассказывал о Смутном времени, о Патриархе Ермогене, который отказался помазывать на престол польского королевича, о том, как оборонялась Троице-Сергиева лавра, как ее келарь Авраамий Палицын плавал туда-сюда через Москва-реку, замиряя противоборствующие русские полки…

– А на уроке физики: «Подъемная сила»?

Про подъемную силу я, конечно, рассказал, а заодно – про авиаконструктора Сикорского и его богословские работы.

– А на уроке литературы: «Снежная королева»?

– Эта сказка, – говорю, – христианская по своему духу, так что мы никуда не уклонялись, а беседовали о добре, любви, самопожертвовании…

Историю и физику мне простили, поскольку я просто «ввел дополнительную информацию», что методическими указаниями не запрещается, а с литературой вышла беда. Приглашают на педсовет:

– В каких, – спрашивают, – методичках раписано насчет христианского духа сказки «Снежная королева»?

– Это, – отвечаю, – и так видно, невооруженным глазом.

А они пристали: подавай им методичку – без методички никак нельзя! И отстранили меня от занятий! Вспомнились мне тогда слова апостола Павла: «А учить жене не позволяю… Ибо прежде создан Адам, а потом Ева». Апостол говорит здесь об изначальной зависимости женщины, – вот и ждут они указаний. Само по себе это нисколько не страшно, вполне естественно и целесообразно, но когда ожидание «методичек» из поколения в поколение прививается мальчикам… Боярских детей поди в семилетнем возрасте отнимали от мамок и нянек и передавали в войско, где начиналось мужское воспитание: вот и вырастали великие полководцы – спасители Отечества. Да и просто – нормальные мужчины, готовые самостоятельно принимать решения и нести за них ответственность, ведь именно ответственность, пожалуй, и является главным отличительным качеством мужчины. А то дожили: военные министры один за другим жалуются, что армию разоряют, – и что делать в таковом случае они не ведают: указаний ждут…

Хорошо еще, литературная учительница после нескольких дней раздумий отыскала исчерпывающее объяснение моим рассуждениям:

– А ведь Андерсена и зовут-то Ганс Христиан. – И на следующем педсовете решено было снять с меня суровую епитимью.
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

священник Ярослав Шипов _ Равелин (рассказ)

Дом этот сохранился. И доныне пассажиры дальних поездов, непрестанно снующих в обе стороны, могут через окошки вагонов наблюдать диковинное сооружение, напоминающее собою мощный дот, которому дерзкий зодчий постарался придать черты классического европейского коттеджа.

Перед домом — а фасадом своим он обращен к железной дороге — один ряд тополей — ровесников дома, давно переросших его двухэтажную высоту. И более ничего рядом нет: ни строений, ни столбов с электричеством. Посему внимательный наблюдатель не может не удивиться и не задуматься: какая жизнь возможна в этом фортификационном сооружении, когда расположено оно в таком нежилом и даже пустынном месте?.. Прав будет внимательный наблюдатель: нет здесь никакой жизни.

Но она была. Было электричество, был колодец, баня, сарай, была дорога, переезд, шлагбаум, будка стрелочника, стрелка, ветка на торфоразработки, еще стрелка и тупичок... А в самом доме частенько собирались битые жизнью, веселые люди, называвшие дом равелином. И был у равелина хозяин: военлет Ермаков, вдосталь налетавшийся над германской землей и после войны вознамерившийся построить дом наподобие немецких, но покрепче. Без проекта, так, по одному лишь творческому произволению, но этого оказалось достаточно.

Военлет Ермаков, прозывавшийся для краткости Ермаком (при этом имя его за ненадобностью забылось), всегда был притягателен для меня. Вероятно, потому, что в жизни его воплотилось нечто, чего бы и мне хотелось, да вот не сподобился. Жизнь эта разделялась в моем восприятии надвое: самолеты и охоту. Была, впрочем, еще одна часть, может, даже эпоха, длившаяся всего три дня, однако она существует особняком, потому что в ней — запредельное чудо. Что же до архитектурных изысканий героического военлета, то они, при всей их несомненной художнической дерзости, на самостоятельную часть претендовать не могут, хотя и отражают некоторые черты этой оригинальной личности.

В кругах авиаторов Ермаков был человеком довольно известным. Некоторые военные историки как раз с его именем связывают случай, раскрывший неожиданные возможности штурмовика Ил-2. А дело было так. Возвращаясь с задания, новехонькие, только что поступившие на вооружение штурмовики попали под обстрел. Один из них получил значительные повреждения, отстал от своих и еле-еле тянул над лесной дорогой к линии фронта. Впереди показалась колонна пехоты противника, направлявшаяся на передовую. Боезапас был израсходован, и пилот, снизившись до двух с половиною метров, так и прошел над колонной... Когда он вернулся, обнаружилось, что в полк прибыла группа конструкторов, желавших узнать, как показывает себя новый самолет в боевых условиях. Они уже расспросили других пилотов, вернувшихся раньше, и теперь набросились на изрешеченную машину, которую уже и не чаяли дождаться.

С пробоинами им все было понятно, но непонятно было, почему фюзеляж заляпан какими-то ошметками и отчего лопасти винта оказались наполовину обгрызенными. Летчик был вынужден доложить всю правду и, надо полагать, ожидал наказания, потому что обычно за правду бывает от начальства неуклонное наказание, но против ожидания и вопреки всякому смыслу на сей раз наказания не случилось: и генералы, и дядечки в черных штатских пальто молчали, — и неведомо было, какие технологические соображения свершались в их конструкторских головах. Потом один спросил:

— И как же машина вела себя при этаких параметрах?

— Как утюг, — понуро отвечал летчик. И, похоже, в его ответе содержалась некая научная точность, потому что лица и генералов, и штатских вмиг просветлели.

— Да это еще что! — летчик воспрянул духом. — Мы тут, когда праздновали день рождения нашего комэска... — он собирался рассказать нечто еще более впечатляющее, но командир полка судорожно перевел разговор на другую тему.

Теперь, конечно, достоверно не установишь: Ермаков ли воевал таким образом или не Ермаков. А может, и Ермаков, и кто-то другой, и третий... Но воевал он много и довоевался до Золотой Звезды.

После войны он освоил другой редкостно замечательный самолет — Ил-28, на котором возросло множество военных и гражданских летчиков. Самолет был послушен и прост в управлении, как трактор, однако судьба его оказалась печальной: все машины были изведены во время разоружения, затеянного Никитой Хрущевым — первым в череде безблагодатных правителей, не умевших вместить в себя ни географию России, ни ее историю. Ермаков служил летчиком-инструктором, пока не исчезли «двадцать восьмые», потом вышел в отставку и впредь уже занимался только охотой.

Собственно, в основном для охоты и строился равелин. Дело в том, что торфяные карьеры, выработанные в тех местах, со временем наполнились водой, обросли кустарником и превратились в замечательнейшие охотничьи угодья. Писатель Пришвин, знавший, как известно, в охоте толк, наведывался в те края и, по слухам, не раз останавливался в равелине. Надо сказать, что настоящими охотниками в тогдашние времена почитали лишь избранных, то есть тех, для кого охота — неодолимая страсть, вроде любовной, а может, и посильнее, словом — пуще неволи. Были еще «мясники», гонявшиеся за мясом, обычно за лосем, и, наконец, промысловики, профессионально занимавшиеся добыванием пушного зверя. Если к «пушнякам» настоящие охотники относились хоть и без восторга, но с уважением, то «мясников» откровенно презирали: охота — праздник страсти, а страсть всегда расточительна... Какие уж тут могут быть поиски выгоды? И «мясник» ни при какой погоде не мог попасть в компанию к любителям вальдшнепиной тяги или, скажем, к гончатникам. То есть путь в приличное общество был ему навсегда заказан. Ермаков, понятное дело, принадлежал к числу охотников настоящих, потому-то и построил свой равелин в этом месте: утиная охота — дело азартное, только успевай мазать да перезаряжать. Общество ему составляли самые разные люди, но главных приятелей было двое: друг детства, ставший известным писателем, и дальний родственник, вышедший в большие железнодорожные начальники. Без этого родственника, кстати, равелин бы и не построился — поди-ка завези в этакую глушь цемент, кирпичи, доски... А ему все это было легко — он и на охоту ездил в отдельном вагоне: в Москве вагон подцепляли к скорому поезду, на ближайшей к равелину станции — отцепляли, и далее паровозик-кукушка доставлял вагон в тупичок.

Построив равелин, Ермаков стал пропадать в нем сначала неделями, а потом, по мере ухудшения отношений с женой, и месяцами. Жена приезжала «на дачу» только однажды и сразу же возненавидела и тянувшуюся до самого горизонта сырую низину, столь милую сердцу Ермакова, и сам дом, который, при всей своей наружной замысловатости, был внутри необыкновенно уютен. Думается, однако, что причиною оказался не унылый пейзаж и не мрачность равелина, а то, что в отношениях этих людей доброжелательность стала сменяться неприязненностью.

Отчего уж так дело складывалось — не знаю, знаю только, что жена Ермакова была мало того что красивой, она была — величественной женщиной. Хотя я видел ее только весьма пожилой, когда о прежней ее красоте оставалось только догадываться, величественность сохранялась в походке, осанке, в манере садиться, в повороте головы — в каждом движении...

Познакомились они после войны, быстро расписались, а потом все пошло как-то нескладно, не так... Была у нее дочь от первого брака, заводить второго ребенка она не хотела, и, прожив вместе лет десять, супруги незаметно для себя разбрелись. Даже не разводились, просто Ермаков в конце концов перебрался в равелин на постоянное жительство. Сначала он помогал им деньгами, но потом дочь ее удачно вышла замуж и необходимость в Ермакове совсем отпала.

И вот тут началась у него такая жизнь, какую и самое мечтательное воображение придумать не сможет: он охотился едва ли не круглый год. Скажем, десятидневный весенний сезон растягивался у него на четыре месяца: начинал он в марте на Сальских озерах, потом перемещался в залитые половодьем заволжские степи, где сезон открывался чуть позже, потом в Мещеру, из Мещеры — в свой равелин... Затем ехал в Костромскую область на тетеревиные тока, оттуда — в Вологодскую за глухарями... А заканчивал где-нибудь на Ямале, где охота открывалась в июне.

Конечно, никакой пенсии на такие путешествия не хватило бы, но Ермаков воспитал столько пилотов, что во всяком месте непременно обнаруживал кого-то знакомого, а кроме того, любой профессионал сразу чувствовал в нем матерого, и потому всюду, куда только летали самолеты или вертолеты, Ермакова доставляли бесплатно. Интересно, что добытую дичь он почти никогда не ел — отдавал тем, у кого останавливался, мог даже приготовить — и очень неплохо. Каких-либо кулинарных предубеждений у него не было, просто он считал, что достаточно ему удовольствия от охоты, а уж дичью пусть побалуются другие. Сам же потреблял хлеб и консервы. Хирург, который впоследствии делал ему операцию, очень ругал Ермакова, мол, эти дрянные консервы его и погубили. Но Ермаков только посмеивался в ответ: ему было жалко доктора, который ничем не мог помочь, и хотелось как-то утешить его...

Узнав, что Ермаков смертельно болен, жена, с которой они не виделись двадцать лет с лишком, забрала его из больницы и ухаживала за ним. С полным, впрочем, равнодушием. Собственно, никакого особого ухода он и не требовал: есть не мог вовсе, принимал иногда обезболивающую таблетку да запивал ее глоточком воды. И так, претерпевая мучительные боли, Ермаков умирал.

Если о предыдущих событиях я знал в основном от охотников, то о чуде последних дней его мне рассказывал знакомый священник, а кое-что довелось свидетельствовать и лично.

Однажды, зайдя к нему в комнату, жена обнаружила его сидящим на кровати. Это поразило ее, так как у больного давно уже не оставалось сил, чтобы подняться. Но еще более поразили ее глаза Ермакова: они сияли тихим радостным светом. Да и весь вид его был каким-то новым, неожиданным, просветленным: небритый и нечесаный доходяга превратился вдруг в седобородого старца с ясным взором. Впоследствии, рассказывая об этом, она говорила: преобразился, — и вспоминала сказку о гадком утенке.

Твердым голосом, исполненным силы и спокойствия, он сообщил, что через три дня умрет, и попросил пригласить для исповеди священника.

— Так ты, поди, и некрещеный, — возразила жена. — Ты ж сам говорил, что не знаешь, крестили тебя или нет.

— Крещеный, — улыбнулся Ермаков. — Теперь точно знаю: крещеный.

— Откуда ж ты все это взял?

— Господь открыл, — сказал Ермаков.

Она махнула на него рукой.

Явился священник. Пробыл у больного с полчаса и вышел в состоянии блаженной задумчивости. Следом за ним вдруг вышел и причастившийся Ермаков: попросил накрыть на стол и принести водки. Супруга вопросительно посмотрела на батюшку.

— А чего? — пожал он плечами. — Можно.

И они вполне по-праздничному посидели за столом, и Ермаков выпил целых три рюмки водки. Настроение у него было возвышенное и радостное — он сам говорил, что никогда в жизни не чувствовал себя таким счастливым.

— Да ты чему радуешься? — испуганно недоумевала жена. — Тут хоть у тебя этот каземат есть...

— Равелин, — улыбнулся он. — В равелине хорошо, но и он — временный. А там, — Ермаков указал взглядом сквозь потолок, — вечный...

Он рассуждал непривычно, и женщина совсем не понимала его.

Ермаков прожил отпущенные ему три дня в счастливом состоянии духа и совершенно неболезненно. Тот же батюшка, пришедший без всякого дополнительного приглашения, но в заранее оговоренное время, прочитал отходную, а когда Ермаков умер, поведал, что Ермакову являлся Господь, открыл ему время кончины и велел исповедаться и причаститься. Причем, по словам священника, ему за его многолетнюю практику еще не доводилось слышать такой полной и искренней исповеди.

— За что же ему такие чудеса? — неприязненно поинтересовалась супруга.

Батюшка сурово посмотрел на нее, словно хотел высказать нечто нелицеприятное, но сдержался и лишь холодно промолвил, что пути Господни неисповедимы.

Я присутствовал при сем в качестве пономаря — разжигал угольки в кадильнице, и, когда мы вышли из дома, тоже, признаться, не сдержал любопытства. Однако и мне священник отвечал точно так же, добавляя разве, что и год жизни с такою бабою можно приравнять к мученическому подвигу... Так что тайна чуда осталась в неприкосновенности.

Похороны были бедными. Большинство приятелей Ермакова давно уже оставили этот мир, а если кто и жив был, так жена ермаковская никого из них не знала и никому ничего сообщить не могла. Присутствовали только дочь с мужем да еще какие-то родственники. Проводив Ермакова на кладбище, священник ехать на поминки отказался и денег за отпевание не взял.
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Архимандрит Тихон (Шевкунов) _ Августин (рассказ в трёх частях)

Часть 1 - читать здесь

Часть 2 - читать здесь

Часть 3 - читать здесь

==========
Рассказ интересный, но тяжёлый (особенно в конце). И ещё он большой, поэтому только ссылки
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

священник Ярослав Шипов _ Крестины (рассказ)

Возвращаюсь из соседнего района — по благословению архиерея совершал первое богослужение в восстановленном храме, а прямых дорог туда нет, надо давать большого крюка и даже выбираться в другую область, чтобы проехать на поезде. Вот и еду.

Ночь. Клонит ко сну. Прошу проводника разбудить меня возле нужного полустаночка и засыпаю. А он сам проспал, и пришлось ехать до следующей станции.

Ночь, метель, кроме меня, никто не сошел с поезда. Бетонная коробочка — вокзал, расписание: обратный поезд после полудня, промерзшие скамьи... Постучался в дверь с надписью: «Посторонним вход запрещен». Говорят: «Войдите». Вхожу: теплынь, и женщина-диспетчер сидит перед пультом. Объясняю ситуацию, прошу погреться. Разрешила и даже угостила чайком. Над пультом — схема железнодорожного узла: два магистральных пути и один тупичок — не больно сложно, надо признать. Работой она определенно не была перегружена, и мы потихоньку разговорились. Выяснилось, что мужа у нее нет, то есть он, конечно, был, но, как водится, сильно пьющий, и потому пришлось его выгнать, и от всей этой канители остался непутевый сын-школьник, которого надо бы, пользуясь случаем, немедленно окрестить. Еще выяснилось, что я смогу выехать в восемь утра на путейской дрезине, а до того времени в нужную сторону вообще никакого движения не будет.

Крестить — так крестить. Осталось только дождаться сменщицы.

— Как только кто-нибудь появится, пошлю за ней, чтобы пришла пораньше, она рядом живет.

Тут же и появился, да не кто-нибудь, а милиционер.

Сказал, что в леспромхозе убийство и ему надо срочно ехать на следствие. Его и сгоняли за сменщицей, а диспетчер тем временем связалась по рации с машинистом попутного поезда, состав притормозил, и наш посыльный отправился изучать унылые обстоятельства ординарной попойки, завершившейся столь печальным исходом.

После передачи дежурства сходили в бедную квартирку диспетчерши, окрестили парнишку, потом вернулись на станцию, где уже тарахтела дрезина. Просторная будка была забита путейцами в рыжих жилетах: они заботливо усадили меня поближе к чугунной печурке, топившейся углем, а требный чемоданчик и сумку с облачением пристроили у кого-то на коленях.

По временам дрезина останавливалась и кто-либо из рабочих выходил: в этих местах обыкновенно неподалеку от дороги стоял сарайчик — с инструментом, наверное. Остановились у переезда. Здесь был большой сараище, а кроме него целый хутор: дом, хлев, дровяник, колодец, стог сена... Стояли долго: рабочие уходили, приходили, совещались и уходили снова. Наконец выяснилось, что у хозяина хутора — путевого обходчика — недавно родился сын, и надо бы окрестить, а народ меня подождет: в графике — «окно», дрезина никому не мешает.

Крестить — так крестить. Пошел в дом. Спрашиваю, как назвали младенца. Оказалось — мой тезка, да еще полный: и отчества одинаковые. Обстоятельство это было воспринято как добрый знак и произвело на путейцев столь сильное впечатление, что уже через полчаса после совершения Таинства некоторые уложили свои светлые лики в тарелки. Остальные присоединились чуть позже.

Вышел на крыльцо, чтобы проветриться от табачного дыма, гляжу: стоит состав с углем. Я — к тепловозу: кричу машинисту и его помощнику, что все уже потеряли управленческие способности и некому стронуть дрезину с места. А они спокойно кивают и даже позевывают: ну, думаю, на пути духовного делания ребята достигли очень больших высот — полнейшего то есть бесстрастия...

Я полагал, что дрезину подцепят спереди и будут толкать, однако вместо этого помощник показал мне, как увеличивать скорость, как тормозить, и благословил отправляться.

...Перед входным светофором я снизил скорость — и хорошо сделал, потому что меня бросили на тупиковый путь, и дрезина запрыгала на стрелках, грозя соскочить в снег. Еще издали увидел я человека в красной фуражке, решил, что предстоят серьезные разговоры,

и пошел сдаваться. Однако человек сказал мне: «Приветик», и таким обыденным тоном, словно именно я каждое утро пригонял сюда эту дрезину.

— А где Семен-то? — спросил еще он.

Я честно признался, что не ведаю.

— Дак он что — не приехал?

Я даже огляделся: не вышел ли кто-нибудь, кроме меня, из пустой дрезины. Но нет: кругом никого не было.

— И Алик не приехал? — недоверчиво поинтересовался человек в красной фуражке.

— И Алик.

— И Федотыч?

— И Федотыч.

— А все-таки, где Семен-то?..

— Наверное, у тезки.

— У какого?

— У моего.

— А-а, — и пошел на станцию.

По главному пути прогрохотал товарняк. Знакомый помощник машиниста смотрел в окошко. Я помахал ему рукой, однако ответа не последовало: лишь проводил меня задумчивым взглядом.

Подвернулась попутка: водитель был из нашего района и знал меня. Он рассказал, что у него тяжело заболел сын и надо бы срочно окрестить.

Крестить — так крестить. Сил у меня уже не оставалось: на всякий случай приметил, как переключаются скорости, и заснул.
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Священник Александр Дьяченко _ Мужики

Оказывается, не так и давно в церковных хорах пели одни мужчины, а исполнять обязанности псаломщиков женщинам благословили только на поместном соборе в начале прошлого века. Нет, я вовсе не собираюсь спорить и умолять роль женщины в Церкви, просто иногда кажется, будто мужиков, на самом деле, в храмах не было и вовсе. И от этого становится грустно.

Прошла всего какая-то сотня лет и уже нормой стало услышать: – Это, что, у вас на клиросе бас появился? Интересно, как это вам удалось мужичка заполучить? Ещё и с музыкальным образованием? И поёт Христа ради?! Батюшка, да ты кудесник! Рассказывай, и как это тебе удалось?

Мужчин в храме ценят. Порою, расхваливая священника, его пасторские качества, в подтверждение этих самых качеств, говорят с уважением: – У них в храме много мужчин.

И причащается сильная половина рода человеческого сразу же после детей. Сперва несут и ведут малышей, а потом, окруженные женским большинством, подталкиваемые и направляемые, идём мы, те, кто когда-то строил храмы и дома, защищал свои семьи, воспитывал будущих мужчин. Теперь нас в храмах осталось мало, впрочем, такое положение дел отражает и реальный расклад роли мужчины и вне церковных стен.

Рассказывают, как-то, это ещё в пятидесятых, в одном из московских храмов служил литургию митрополит Николай Ярушевич, известный проповедник и церковный дипломат. Один из тех трёх святителей, кто был приглашен на приём к товарищу Сталину в 1943 году. Так вот, выходит он в конце литургии с чашей на амвон. Людей в храме полно, много причастников, и только одни женщины. Владыка с досадой: – Что, только женщины, ни одного мужчины? И вдруг в толпе слышится сдавленный мужской голос: – Есть, есть, владыка, я причастник, вот, только никак сквозь толпу не пробьюсь. И тогда митрополит громко с воодушевлением произносит: – Православные, расступитесь, дайте возможность мужчине первым подойти к чаше, и, вообще, берегите мужчин!

Вот и исполняют марфы и марии благословение владыки Николая, берегут нас изо всех сил, всё больше и больше подменяя мужичков, взваливая их обязанности на свои хрупкие плечи. Любят «немощные сосуды» своих мужей, переживают. А раз так, то и пытаются всеми силами их спасать. Но путь к спасению лежит через храм, а попробуйте затащить неверующего человека на службу. И поскольку мужчине здоровому и сильному до храма практически не добраться, то остаётся единственный и спасительный шанс, когда к нему, больному и слабому можно будет пригласить батюшку. Может, именно это и имели в виду, когда впервые сформулировали бессмертную фразу: «Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе». В нашем случае роль «Магомета» всякий раз примеряет на себя очередной батюшка.

Хотя, знаете, дело это такое, не всегда безопасное. Представьте, вот он, нормальный здравомыслящий мужик, который всю жизнь смотрел на веру жены, как на какое-то чудачества, а на её робкие просьбы: – Вань, ну, давай хоть разочек сходим вместе на службу, в ответ неизменно ворчал: – Мало в нашей семье одного сумасшедшего? Хватит и того, что ты все деньги в церкву перетаскала. Он хозяин, его уважают, и даже побаиваются, и тут раз, как снег на голову: инсульт со всеми вытекающими.

Лежит такой бедолага, а жена ему: – Вот, и ладно, Ванечка, вот и ладно. Я тут батюшку пригласила, он тебя причастит, а ты, глядишь, и поправишься. В его душе растёт законный протест, но теле беспомощно, и язык не слушается, потому и остаётся в запасе последнее испытанное средство. И выглядит это приблизительно так.

Как-то захожу в квартиру к одному такому больному, помню, что жена его называла «Коленька». Стою в прихожей, а она приоткрывает дверь к нему в комнату, и робко так: – Коленька, а к тебе батюшка пришёл. Коленька молчит, женщина, обнадёженная его молчанием, перекрестившись, подталкивает меня в проём двери.

Захожу, в постели под одеялом лежит давно небритый пожилой человек. Казалось, он дремлет, но как только я стал к нему приближаться, больной открыл глаза и молча остановил меня взглядом. Потом спрашивает: – Ты и есть батюшка? – Я и есть, – отвечаю, – можешь не сомневаться. – Тогда получи, – и в меня летит костыль. Едва увернулся.

Недавно по телевизору смотрел, как в одном городе врачи скорой помощи тренируются отражать нападения психопатов, и подумал, может и в курс подготовки будущих священников стоит ввести занятия по уворачиванию от запущенных в них костылей и пресловутых стаканов с водой?

Конечно, это крайний случай, и таких случаев немного, но они есть. Чаще бывает по-другому, священника приглашают к больному умирающему человеку, и священник обязательно приходит. Но если, живя полноценной здоровой жизнью человек он не думает о вере и вечности, то как это сделать, когда болит всё тело и затуманивается разум?

На днях звонит один мой хороший знакомый и просит встретиться с их главным механиком, Николаем Ивановичем, он у них в фирме лет десять проработал. Хороший такой дядька, весёлый. На днях его как раз на пенсию проводили всем коллективом, и буквально спустя пару месяцев цветущий жизнерадостный человек превратился в немощного старика. Его к врачам, те только руками развели. Поздно, мол, вот если бы на полгодика пораньше.

И просит мой друг поговорить с их товарищем, может, тот покается и его можно будет причастить. Я попросил, если это возможно, для начала привезти больного в храм.

Николая Ивановича привезли, и посадили на скамейку, и он сидел, словно большая нахохлившаяся птица. Он перестал бриться, и потому сразу же превратился в старика. Специально, что бы повидаться с ним, в храм заехало несколько человек из тех, кто работал с ним раньше. Помню, как плакала одна женщина: – Батюшка, не поверите, всего два месяца назад это был совершенно другой человек, а сейчас – старый престарый дед.

Разговаривая с Николаем Ивановичем, я спросил его: – Вы верите в Пресвятую Троицу, и что Христос наш Бог? Сперва, он утвердительно кивнул головой, а потом добавил: – А как же? Конечно, верю. Я продолжил: – А в чём выражается ваша вера? Вы молитесь Христу, участвуете в церковных службах? Может, вы когда-нибудь исповедовались, причащались? – Нет, до болезни я никогда не причащался, но вот уже десять лет, всякий раз, проезжая мимо церкви обязательно крещусь.

Мы проговорили с ним около получаса, я дал ему литературу в помощь кающемуся и просил читать Псалтирь. Судя по всему, времени у него оставалось немного, и потому я предупредил Николая Ивановича, что уже через неделю приеду к нему домой. – Вот, пусть и жена вам поможет, почитайте книжку отца Иоанна Крестьянкина, вместе помолитесь. Николай Иванович посмотрел в сторону супруги, та стояла рядом с нами почему-то с совершенно счастливым выражением лица. Я ещё тогда удивлялся, обычно родственники не выражают подобных эмоций, когда страдают их близкие. Хотя, это может ничего и не значить, вполне возможно, что она просто старается не волновать умирающего, а что уж там на самом деле творится в душе у человека, одному Богу известно. – Больной помедлил с ответом, потом отвернулся от жены и произнёс: – Нет, я один буду молиться.

Назначенная мною неделя пролетела быстро. Я вёл машину и думал о предстоящем разговоре. Попробуйте поставить себя на место умирающего человека. Ему больно и страшно. Умирать всегда страшно, это ещё и от того, что наступает неизвестность. Что там дальше, что тебя ждёт? В священнике он надеется увидеть того, кто ему поможет. А вдруг батюшка помолится и он не умрёт, пускай продолжится страдание, но он будет жить. А ты понимаешь, что ты не волшебник, и твоя молитва, скорее всего, не остановит болезнь, и не прекратит телесного умирания. Твоя задача предотвратить катастрофу умирания души. От человека нужно добиться покаяния, укрепить в нём веру в Бога и вселить надежду. И на всё это времени не больше часа, больной быстро устаёт, и ему уже не до тебя. И всякий раз такой разговор складывается по-особому, нет единого рецепта.

Помню, прихожу в дом, где хозяин много лет проработал водителем автобуса, только не рейсового, а заводского, что развозит людей по рабочим сменам. У него гангрена, часть одной ноги уже отрезана, а на второй, пальцы ног почернели, и будто обуглились. Он знает, что обречён, и, что болезнь не остановить, но не жалуется и не сетует на жизненную несправедливость. Он просто лежит и смотрит в потолок. Меня к нему пригласила его жена, одна из наших прихожанок. – Батюшка, он добрый человек, и всегда по-хорошему относился к людям.

Я и сам помню, зима, стоишь на остановке, автобуса нет, и не предвидится, холодно. Мимо проезжают машины, и никому до тебя дела нет. А он никогда не бросал людей, особенно в непогоду, и никогда не брал денег. Люди выходили из его автобуса и желали ему здоровья. Время прошло, а желаемого здоровья он так и не получил. Наоборот, лежал в одиночестве и умирал в страданиях. Когда я вошёл, он мельком взглянул на меня, и отвернулся. – Зачем ты пришёл? – спросил он. – Меня пригласила твоя жена. Он вспоминает: – Ах, да, точно, она говорила. Потом улыбается: – Так тебе что, грехи мои нужны?

– Нет, – отвечаю ему, – твои грехи мне совершенно не нужны. От своих не знаешь куда деваться. Я священник, и пришёл к тебе в первый и, скорее всего, последний раз. И, если честно, то мне другое интересно: почему меня позвали к тебе? Вокруг умирает множество людей, и никто меня не зовёт. Так и уходят, без напутствия и причастия. А к тебе позвали. Может, из-за того, что ты людей жалел, и Господь на тебя внимание обратил. Поверь, мне не нужны твои грехи, мне нужно, чтобы ты заплакал о них. Ты покайся, и я уйду.

И разговор получился. Он рассказал мне о своём старшем друге, всю жизнь проработавшем на шахте. Как тот говорил: «Ты понимаешь, я прожил на земле 65 лет, а где они эти мои годы? Оборачиваюсь назад в прошлое. Да, вот они события моей жизни, вот оно отмеренное мне время, подставляю под него ладони и пытаюсь собрать, а оно, словно вода, просачивается сквозь пальцы, оставляя на ладонях только жалкие капли. Я ничего не успел сделать хорошего в своей жизни. Прожил 65 лет, а зачем? Знаешь, дам тебе совет, пока ты в силах, делай добро, как можешь, так и делай. Чтобы потом не жалеть».

– Вот, после того нашего с ним разговора, я и стал людей в непогоду с остановок собирать и до посёлка подвозить. А чтобы автобусники на меня не роптали, денег ни с кого не брал.

С тех пор, всякий раз, когда меня приглашали к мужчине, я начинал искать причину, почему меня позвали к нему. И такая причина, как правило, находилась. Один человек рассказал мне, как спасал детей. Удивительная, просто мистическая история. Ещё, будучи молодым парнем, он вынужден был, идя на работу, проходить какое-то расстояние вдоль реки. Однажды, проходя привычным маршрутом, он увидел как провалившийся под лёд ребёнок пытался самостоятельно выбраться из полыньи. Малыш никого не звал на помощь, но было понятно, что самому ему не выбраться. Тогда молодой человек, сняв с шеи шарф, осторожно пополз по льду и, действуя шарфом как верёвкой, смог вытащить ребёнка из полыньи. Прошло всего несколько месяцев, и на том же самом месте, но уже летом, при сходных обстоятельствах он спасает брата того самого мальчика, что зимой провалился под лёд. Прошла целая жизнь, а Господь ему этих детей не забыл.

Но не всегда бывало так гладко. Как-то позвали меня в соседний подъезд, в моём же доме. Сосед умирал от тяжёлой неизлечимой болезни. Не знаю, кто посоветовал им пригласить священника, но, совершенно нецерковные люди, попросили меня придти к их отцу. Болел он уже давно, поэтому почти и не появлялся на улице. Во всяком случае, не помню, чтобы я его раньше видел. Дети переживают: – Батюшка, отцу жить осталось всего ничего, а о том, чтобы со священником поговорить, душу облегчить, и слышать ничего не хочет. Что делать? Советую: – Закажите по нему сорокоуст, и сами, пожалуйста, молитесь. В последний день сорокоуста, и это я замечаю уже не в первый раз, больной дал согласие встретиться со священником.

Вхожу в комнату. Передо мной пожилой измученный болезнью человек. Вижу его глаза и радуюсь, что пришёл вовремя, он способен мыслить и болезнь ещё не поглотила его разум. Старик оказался человеком интересной и очень трудной судьбы, будучи молодым специалистом, это ещё в конце сороковых, он возглавлял шахту по добыче редких металлов в районах крайнего севера. А работали тогда под его началом, разумеется, большей частью, враги народа, кстати, многие из них были людьми верующими, попадались даже священники. Он вспоминал, как жалко было ему этих людей, и как всеми возможными ему способами пытался облегчить их страшную участь. Бывало, что и спасал людей от неминуемой смерти.

Потом наш разговор плавно перешёл на духовные темы, я стал расспрашивать его о крещении. Действительно, в детстве его крестили, но он не помнит, чтобы когда-нибудь заходил в храм, или молился. – Батюшка, я с большим уважением отношусь к Церкви, и к патриарху Алексию, и даже готов просить прощения за свои плохие поступки, но, – и здесь он почему-то заговорил шёпотом, – я не верю в Бога, не верю в Его любовь. То, что я видел там, в лагерях, те десять лет, среди этого ужаса…, и если бы Он действительно был… Потом откинулся головой на подушку и замолчал.

Добрый совестливый человек прожил десять лет среди страдальцев, но так и не понял, что Христос и был, как раз-то, вместе с этими мучениками. Он провёл с ними десять лет, но он не был одним из них. – Как же мне вас причащать Телом и Кровью Того, в Кого вы не верите? Больной молча лежал, и было видно, что ему всё равно. – Давайте, я приду к вам недельки через две, а вы пока подумаете о нашем разговоре, может, всё-таки, в вашей душе что-то и проявится. Попросил близких молиться об отце и ушёл.

В назначенный срок я вновь пришёл в тот же дом. Всего две недели, а как они отразились на его лице. Заострились скулы, и в глазах появилась, словно какая-то пелена. Эта пелена свидетельство того, что человек потихоньку отдаляется от нашего плотского физического мира и начинает принадлежать уже двум мирам тому, и этому одновременно.

Он встретил меня уже как старого знакомого. Мне даже не пришлось его о чём-то спрашивать. Я только стоял и смотрел на него. Старик, виновато покачал головой: – Ничего не получается, я не верю.

Когда дней через десять я всё-таки пришёл к нему в последний раз, то он меня уже не узнавал. Потом, сделав усилие над собой, очнулся, вышел из забытья, и улыбнулся. Он помнил меня, но ему уже было не до меня. Его губы улыбались, а глубоко ввалившиеся щёки, покрытые седой старческой щетиной дрожали. Он едва прошептал: – Не верю, – и глаза умирающего вновь стали покрываться знакомой мне пеленой.

Почти бегом я спускался по лестнице с четвёртого этажа, а перед глазами всё стояли эти ввалившиеся небритые щёки, и в ушах раздавался громоподобный шёпот: – Не верю!

Вид целого посёлка новых коттеджей прервал мои мысли, вот я и приехал.

С Николаем Ивановичем сперва мы долго беседовали, потом я его исповедовал, соборовал и причастил. Никогда раньше мне не приходилось человека уговаривать исповедовать грехи. Просто он считал, что нехорошо взрослому мужику грешить, а потом подобно малому ребёнку просить о прощении, непорядочно, как-то. Он так и говорил: – Ты же мужик, набедокурил, так имей мужество ответить.

Всю жизнь прожил он в одном и том же городе, здесь же его и крестили, здесь же похоронены родители. – В последние годы я всё искал чего-то настоящего, а в храм зайти стеснялся. Всю жизнь был партийный, а в конце, значит, что? Видите ли, уверовал и в церковь пришёл? Так я, батюшка, и не решился, хотя родителей всегда поминал, и молился тайком, как умел.

Я уходил от него и думал: – Почему Господь спасает этого человека? Ведь таких главных механиков сотни, а выбор пал именно на него? До машины меня провожала жена Николая Ивановича, всё с тем же радостным выражением лица. В конце концов, я не выдержал и сказал: – Вижу, вы очень мужественный человек, стараетесь не выдавать своих переживаний, просто удивительно. – Женщина продолжает улыбаться: – Батюшка, я и на самом деле радуюсь. Сейчас Коля умрёт и выйдет из своей биологической оболочки, а я помогу ему задержаться не ниже пятнадцатого уровня сознания. А когда придёт моё время, и я перейду в духовный мир, то постараюсь подтянуть его душу до своего уровня, а потом мы воплотимся вновь. Ведь я, батюшка, не только бухгалтер, но и практикующий эзотерик с многолетним стажем.

Слушаю бухгалтера-эзотерика, и чувствую, как у меня под шапкой начинают шевелиться волосы: – А, Николай Иванович, что, тоже практикующий эзотерик? Господи помилуй, кого же я тогда причастил?!

– Увы, к сожалению, нет. Если бы он согласился стать посвящённым, всё было бы значительно проще. Десять лет я пыталась его увлечь, и все эти годы Николай упорно стоял на своём, он, мол, православный. Мама его, видите ли, крестила, и он своей вере не изменит.

Она жалуется, а у меня внутри всё ликует, и главное, мне становится понятно, за что Господь спасает эту душу.
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Матушка Галина Трегубова _ Чудесная помощь святого Германа Аляскинского

Некоторое время назад, в 1990-х, наш приход пригласил местного лесника, Лео М., срубить несколько больших засохших деревьев на заднем дворе за храмом. Он позвал на помощь свою жену Кетлин, и вдвоём они справились с работой быстро и аккуратно. Но от оплаты категорически отказались, настаивая на том, что хотят принести свой труд в дар нашей церкви. Поскольку Лео и Кетлин не были православными, мы заинтересовались причиной такой их щедрости. Тогда они рассказали нам об одном событии, произошедшем с ними несколькими годами раньше, после того, как они поженились.

Молодожёны серьезно увлекались альпинизмом и скалолазанием, и поэтому в свое свадебное путешествие они решили отправиться на Аляску: покорять самую высокую вершину Северной Америки – гору Денали, высотой 20 320 футов. Они остановились в лагере у подножия горы и тщательно готовились к экспедиции: выясняли детали у проводников, изучали карты, проверяли оборудование, и ждали когда установится хорошая погода.

Наконец они начали свое увлекательное, но чрезвычайно трудное восхождение. Некоторое время все шло хорошо, пока через несколько дней к вечеру они не повстречали на узкой тропе пожилого, странно выглядящего человека в длинном темном одеянии, который двигался в противоположном направлении, спускаясь с вершины горы. Он дружески с ними поздоровался и посоветовал вернуться на базу как можно скорее, объяснив свой совет тем, что погода резко меняется и надвигается сильная буря. И будто в ответ на их невысказанное удивление, откуда он это знает, он объяснил, что он местный и хорошо знает здешний климат. Оставив их в недоумении и даже в тревоге, он продолжил свой путь.

После того, как Лео с женой приняли решение последовать его совету и вернуться, и были уже на обратном пути, они стали вспоминать, как выглядел повстречавшийся им странник, и вдруг сообразили, что не заметили у него рюкзака или какого-либо другого туристического снаряжения. Как мог пожилой человек взобраться так высоко по голой каменистой скале, при температуре ниже нуля, и без какой-либо еды и защиты?..

Когда Лео и Кетлин спустились и были уже почти у подножия Денали, их всё-таки застигла сильная буря. Они сумели переждать её, постоянно в мыслях благодаря старца, который предупредил их об опасности. А неделю спустя, все еще оставаясь на базе, они узнали, что несколько других альпинистов, которые во время бури находились на больших высотах, так и не вернулись.

Ответ же на свой вопрос они получили, когда неожиданно в кафетерии лагеря заметили изображение их спасителя, прикрепленное на доске объявлений среди различной рекламы и фотографий горы. Они сразу его узнали. И когда они спросили у официанта, не знает ли он, кто это, он им ответил: «Это православный святой по имени Герман, который жил тут, на Аляске». Это была фотография иконы Св. Германа из православного храма неподалеку.

Святой сказал им правду. Он на самом деле был местным…

«Тяготы природы претерпев, холод бурь, ветра и голод, стяжал еси мир душевный, теплоту и сытость, сделался неподвержен стихиям, истинно небесный человек и земной ангел, о дивный Герман, желая достойно чтить тебя, восклицаем: радуйся, победителю природных невзгод! Радуйся, воссиявший добродетелями! Радуйся, преподобный отче Германе, радость всей Америки и Аляски украшение!

(Из акафиста святому Герману Аляскинскому)
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Анна Лелик _ «И все звезды отдавали тебе свою нежность» (рассказ)


Иван Васильевич пил уже третий день. Вроде бы факт не самый примечательный, для простых смертных, но это если не учитывать то, что Иван Васильевич был человеком здорового образа жизни. По утрам он делал пробежки, пил свежевыжатые соки и не ел после девяти вечера. Именно поэтому небритый, помятый и пьяный уже к обеду Иван Васильевич внушал страх и опасение.

Уже второй год Иван Васильевич, инженер завода по производству огнеупорных материалов, приезжал на дачу один: брал отпуск плюс положенные отгулы и пол лета проводил здесь – на берегу реки, в тени деревьев посаженых собственноручно. Дети выросли настолько, когда отец и мать уже не нужны, потому что они взрослые и сами знают как жить, и еще не нужны, потому что нет внуков. Теперь свои летние каникулы-отпуска дети проводили не на некогда любимом дачном участке, а на различных курортах: отечественных и не совсем.

Жена, устроившись, пять лет назад работать в крупную компанию, проводила отпуска исключительно на корпоративных базах отдыха, навещая дачу лишь пару раз за все лето. Так Иван Васильевич стал полновластным хозяином всего дачного участка размером с десять соток и большим немереным куском оврага с диким малинником.

Уже весной Иван Васильевич с нетерпением ждал, когда же наступит положенный отдых и он впервые разувшись, погрузит свои ноги в обжигающе холодную, прозрачную воду реки – эта мысль согревала его и в холодные зимние вечера и в переменчивые весенние дни. Забот на даче у него всегда хватало: он любил ловить рыбу, что-то беспрестанно чинил, пилил, заколачивал гвозди. Мастер на все руки, он часто приходил соседкам на выручку, но уходил сразу, как только сдавал работу хозяйке.

Зная Ивана Васильевича, все приходили в недоумение, проходя мимо его двора и не производя в нем никакой реакции своими приветствиями и окликами.

Единственными гостями за последнее время там были Максим и Мишка. Он сам их однажды позвал, когда те пробегали мимо. Затем налил себе пива, им квасу, молча сидел и смотрел куда-то перед собой. Мишка и Максим, помолчав немного рядом с ним, и почувствовав неловкость от натянутой тишины, пообещали непременно зайти завтра и убежали по своим делам.

На следующий день они пришли к нему и принесли с собой пирожки и творог – жители улицы беспокоились о своем соседе.

На третий день, ситуация повторилась. Иван Васильевич был в тот день не пьян, но выпитое накануне, заставляло его напрягать мозги и изрядно трусило руки.

Сегодня он наконец заговорил с Мишкой и Максимом.

– Мне ведь никогда не стать космонавтом! – горько сказал он и чуть не заплакал.

– Вот чудак – прошептал Мишка Максиму, – наверное, или с ума сошел или допился.

– Вам этого не понять, вы еще слишком молоды, у вас все впереди. А я жил, и вдруг так отчетливо понял – я никогда не стану космонавтом.

Немного помолчав, он добавил:

– Вот ты кем мечтаешь стать?

– Ну не знаю, вообще-то я всегда моряком хотел стать…

– Вот видишь! И ты можешь им стать. И мысль эта греет тебя и по ночам, перед тем как уснуть ты наверняка мечтаешь, как будешь плыть по бескрайним морям. Как будешь приносить добро своим любимым делом не только себе, но и людям, стране… А я… а мне поздно уже мечтать. С детства я всегда мечтал быть как Гагарин! Ведь Гагарин совершил свой первый полет незадолго до моего рождения! Ты знаешь кто такой Гагарин? В то время когда я учился в школе, каждый пацан, мечтал стать как Гагарин, космонавтом.

И Иван Васильевич взахлеб стал рассказывать о своей мечте. Он родился и рос в той стране и в то время когда день космонавтики был праздником, и каждый школьник знал кто такой Юрий Гагарин. И в атласах было много фотографий (это сейчас этим никого не удивишь) с видами Земли и Луны снятыми с космоса. Всю свою жизнь он мечтал стать космонавтом и хотя бы раз в жизни увидеть Землю в иллюминатор, и пройтись по Луне, увидеть звезды чуть ближе, почувствовать невесомость… Но ничего специально для этого не делал просто мечтал, что вдруг когда-нибудь… противопоказаний по здоровью и прочим параметрам у него не было, и он смог даже поступить учиться в технический ВУЗ на факультет автоматизированных систем управления. Это конечно, никакого отношения к космонавтике не имеет, но все же… потом как-то забылось, он женился, дети, работа, карьера, начальник, подчиненные… А теперь впереди только пенсия.

И вот три дня назад у него на крыше крыльца треснули доски. Весь день он провозился, но к вечеру так и не закончил работы. Уже почти ночью он присел на ступени крыльца, слушал, как стрекочут кузнечики, и пищат комары, а потом вдруг… он посмотрел на небо! А там звезды россыпью – Медведицы: Большая и Малая, и другие созвездия, и словно разлитое молоко – этот Млечный Путь, будто с картинки глянцевого атласа, Луна со своими темными пятнами и если долго на нее глядеть, то отсвет от нее и слезы на глазах от холодного сияния…

И вдруг он понял, что уже НИКОГДА ему не бывать там, в космосе. И если раньше стоило только очень очень захотеть и трудиться, много трудиться (что он несомненно умел) то он мог бы… а тут, нет, кончено. НИКОГДА!!!

– Время мое ушло. Дней прожито уже больше чем впереди, даже при самых оптимистичных прогнозах. Это слово страшное. Запомните его, странное и жуткое, словно заклинание «НИКОГДА». Я тут в философию ударился – несчастный, страдающий человек всегда немного философ. Так вот один немец, философ, сказал, что смерть это невозможность дальнейшей возможности!!! Как мудро!!! Правда?

Макс и Мишка угукнули в ответ, с трудом пытаясь понять, что кроется за каламбуром этих слов, и вообще отчего вся трагедия. Но отдаленно Максу показалось его страдание чем-то до боли знакомым. Сначала предчувствие, а потом ясно вспомнилось. Наверное, то же чувствовал он, Макс, когда родилась его младшая сестренка. Тогда он, глядя как вокруг этого орущего чуда собрались все родные, тоже хотел вот так, как она лежать и плакать или улыбаться непроизвольно, и чтобы все вокруг умилялись каждой его выходке, и каждому движению. Вспомнилось, тогда он маме сказал, что хотел бы снова стать маленьким и поинтересовался, что для этого нужно делать. На что мама просто ответила: «тебе никогда уже не стать маленьким! Это невозможно. Ты им уже был». Макс вспомнил, как тогда он спрятался под кровать и плакал от того, что он пятилетний мальчик уже никогда НИКОГДА не сможет стать маленьким и никогда мама не будет вот так нежно прижимать его к себе и баюкать, напевая колыбельную.

Макс посмотрел на Ивана Васильевича с глазами полными сострадания и очень захотел поделиться с ним своей историей, уверенный, что только он – Иван Васильевич сможет его понять. Но при Мишке было неловко, и он промолчал, проглотив подступивший к горлу ком.

– А ведь я вспомнил!!! У меня все было – и телескоп настоящий и модели планет солнечной системы, и редкие фотографии и даже осколок метеорита!!!! Все же было!!!

И тут Макс неожиданно громко сказал:

– Иван Васильевич так расскажите нам все что знаете – нам тоже интересно, а сейчас в школе об этом ничего не говорят – сейчас другие профессии в моде!!

– Профессии! – презрительно фыркнул Иван Васильевич. Космонавт это не профессия, космонавт это жизнь, это подвиг, это герой! Это… взять хотя бы этих дивных зверушек Белку и Стрелку, а первую женщину в космосе, а Леонова, а… столько всего!

Теперь каждый вечер Максим с Мишкой, а иногда и всей честной кампанией, прежде чем отправляться по своим делам, заходили к Ивану Васильевичу и подолгу мечтательно смотрели в небо на зажигающиеся звезды. Затем Иван Васильевич уехал на неделю домой в город, а оттуда приехал с целой коробкой подарков для Максима.

– К маме ездил! – сказал, не сдерживая улыбку несбывшийся космонавт. – Представляешь, думал, что выбросили, но разве уж моя мама, что-то выбросит. Все хранилось на антресоли. Видел бы ты, как мама доставала это из своих потайных мест.

И Максу в наследство достался оптический телескоп, модели планет и старые фотоснимки. Вот только осколок метеорита где-то потерялся…

Макс сам не заметил, как стал наблюдать за звездами и уже будто не представлял себе жизни без них. Макс еще определенно не мечтал, кем хочет стать, ему нравилось много чего, и многое у него неплохо получалось… он боялся говорить маме что хочет стать космонавтом, потому что однажды, сказав это бабушке услышал в ответ: «тебе лишь бы не учится, а в облаках летать».

– Странно – подумал тогда Макс – космонавтам ведь нужно всегда столько всего знать, и никому не решался открыть свой секрет, разве только Женьке.

– Она точно все поймет – размышлял он про себя – она тоже звезды любит и облака, и на Луну глядеть. И однажды даже сказала, а что у нее мечта с детства научиться летать, но это, говорят, невозможно… это важно, чтобы тебя понимали и твою мечу ценили. Тогда можно горы свернуть и столько добра сделать.

Втайне, по ночам он, возвращаясь с улицы, останавливался у ворот и смотрел на небо столько, сколько хватало сил, пока глаза не начинали слезиться от яркого мерцающего сияния звезд.

Иван Васильевич перестал пить, но некоторая обреченность в глазах и голосе, выдавали в нем настоящего философа, по крайней мере, так думали теперь о нем все местные ребята, заходя частенько к нему на чай и сидя на крыльце без крыши, чтобы удобнее было разглядывать причудливые узоры ночного неба.
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

священник Ярослав Шипов _ Ужин у архиерея (рассказ)

Поезд прибыл на станцию еще затемно. Машина ждала меня, и все были в сборе: Васильич, Краузе и старик с сыном-доктором. Только я забрался в кунг, сразу поехали.

Шум двигателя мешал общему разговору – приходилось сильно напрягать голос, и потому, покричав для обсуждения планов, мы затихли.

Трясясь в холодной металлической будке, я подремывал и вспоминал подробности странного визита, который мне довелось совершить двумя днями раньше. Вспоминалось, конечно, отрывками и без всякого последовательного порядка. А если с последовательным порядком, то получалось вот что. Примерно в тысяче верст от Москвы, в земле сырой и холодной, был у меня ветхий домишко, куда я с друзьями наведывался иногда на охоту. Однажды у местных жителей всколыхнулось неудержимое желание восстановить храм, который они уродовали с полстолетия, но так и не одолели. Мне выпала душеполезная участь помогать им в добром занятии. Я и помогал: составлял письма, прошения, заявления, вместе с председателями колхоза и сельсовета ездил в областной город, познакомился с архиереем, родившимся еще при самодержавной монархии… И вот, в Москве уже, получаю от архиерея телеграмму с приглашением срочно прибыть в гости. Приезжаю, нахожу «резиденцию» – деревянный дом на окраине, запущенностью своею напоминающий старые подмосковные дачи…

Ужинали в гостиной, где все было, хотя и разностильно, однако в духе старых времен, казавшихся устойчивыми: и мебель, и картины, и столовые приборы, и колокольчик под властной рукой… Когда пришла пора подавать чай, архиерей позвонил в колокольчик. Ничего за этим не последовало. Он позвонил еще раз. И еще раз не последовало ничего. Тогда он с едва сдерживаемым раздражением позвал повариху:

– Татьяна Михайловна! – и опять без всяких последствий.

– Татьяна Михайловна! – гневно прокричал он, со стыдливою досадою косясь на меня. Шаркая шлепанцами, из соседственной с нами кухни пришла повариха – коренастая женщина лет пятидесяти пяти:

– Ну, чего еще? – лениво спросила она, приваливаясь к косяку и выражая всем своим видом высокомерное терпение.

– Так чаю же! – растерянно произнес архиерей.

– Щас, – оттолкнулась задом от косяка, неспешно вышла и принесла две чашки чая.

Владыка рассказывал мне о своем детстве, о том, как впервые пришел в храм, как на него, шестилетнего, возложил стихарь священнослужитель, причисленный теперь к лику новомучеников. Рассказывал, как влюбился в учительницу немецкого, как в двадцатые годы, юношей еще, был арестован за веру. Как, оказавшись в камере среди священников, дьяконов и прочих страдальцев Христовых, извлек из кармана Евангелие на немецком языке, завалился на верхние нары и не без хвастовства раскрыл книгу. Подошел старый ксендз и на чистейшем немецком жестко выговорил:

– Эту книгу, молодой человек, можно читать только стоя.

– Или на коленях, – добавил к месту, но уже по-русски, батюшка, лежавший ближе к окну: ему, похоже, недоставало воздуха. Ночью с ним случился сердечный приступ, и его унесли навсегда.

– Так мне был преподан урок благоговения, – сказал архиерей, – а без благоговения в Церкви делать нечего. Запомните это! – и тихо повторил: – Без благоговения – нечего…

И еще попросил представить, что у меня в руках банка с муравьями: «Ну, скажем, стеклянная пол-литровая, а в ней – пригоршня муравьев. И вот ползают они там друг по дружке: на лапки наступают, на головы, на усы… Больно им, и нехорошо это, но так уж оно устроилось – в этой банке. И вдруг какой-то муравьишка поднимается по стеклышку, поднимается… Упадет и опять поднимается. Наконец, подползает к вашему пальцу и, почувствовав тепло, в благоговении замирает… И не хочет никуда уходить, и остается возле вашего пальца, забыв и про братьев своих – муравьев, и про еду, и про воду. И вы уж, конечно, постараетесь о нем позаботиться… А другой – подползет к пальцу да и укусит. Вы по доброте душевной его аккуратненько вниз спихнете, а он – опять за свое, опять кусаться. Ну, может, и еще разок сбросите, а уж на третий раз от него, пожалуй, и мокрого места не останется… Примерно так, – старик улыбнулся, – и на нас сверху посматривают, и из первых получаются праведники, а участь вторых – богоборцев – всегда прискорбна…»

Между тем небо за окнами нашей будки начинало светлеть. Пора было бы сворачивать с трассы, однако грузовик, не снижая скорости, все катил и катил на юг.

Я вспомнил еще, как за чаем архиерей, явно смущенный неделикатностью своей поварихи, пожаловался на бабок – так по церковной терминологии именуют не всяких старух вообще, а лишь тех, которые занимаются в храмах уборкой и разной подсобной деятельностью:

– Сколько служу, столько и страдаю от них! Выйду в соборе с проповедью, – какая-нибудь дура в черном халате тут же приползает протирать подсвечники перед самым моим носом… А как мучаются из-за них прихожане, особенно из новообращенных да особенно женщины!.. Если уж молодая и красивая – набросятся, как воронье: то им не нравится, как свечку передаешь, то – не так крестишься, то еще чего: шипят, шамкают – только и слышно в храме: шу-шу-шу, шу-шу-шу… Сколько я бранился на них! Сколько раз прямо в проповедях взывал к ним! Без толку… Но, как подумаешь, из кого они вырастают?.. Из таких же молодых и красивых… Не выдерживают бабешки приближения к небесам…

Допили чай. Вздохнув, он закончил рассуждение совершенно неожиданным выводом:

– Две беды у русской Церкви: бабки и архиереи. О последнем умолчу…

Машина, наконец, замедлила ход и остановилась. Водитель открыл дверь кунга и попросил глянуть – не здесь ли сворачивать. Мы спустились по откидной лесенке на асфальт. Было серое утро. Там, откуда мы приехали, даль терялась в почти ночном еще сумраке, но впереди уже явственно брезжил рассвет, и дорога прямой чертою соединяла нас с ним. Легкая поземка переметала через темнеющее полотно снежную пыль. Далеко впереди три лося не спеша пересекали дорогу. Они направлялись как раз туда, куда и мы следовали.

А потом был долгий суетный день. Мы кого-то окружали в дубовых лесах, кого-то загоняли, перебираясь через занесенные снегом овраги, но так ни разу и не выстрелили. Ночевали на пасеке. У нас был ключ от летнего домика пасечника, и шофер, пока мы бегали по сугробам, натопил печку и приготовил еду. Велись всякие разговоры, я между прочим рассказал и о поездке к архиерею. Васильич, который в ту пору был мало-мальски воцерковленным человеком, заинтересовался:

– Ну а после бабок о чем говорили?

– Ни о чем. Распрощались, и я пошел на вокзал. Так вот и съездил: ночь туда, ночь обратно, чтобы послушать, как старичок когда-то влюблялся в учительницу, а о восстановлении храма – ни слова…

Большинство охотников согласились, что это полная глупость, но Васильич сощурился и загадочно произнес:

– Тут все не просто… Не-эт! Архиереи такой народ, что у них ничего так просто не бывает! Помяните мое слово…

Никто не возражал: у Краузе не было достаточно четкого представления об архиереях, для доктора все люди были одинаковы – все болеют, а его отец уже спал, сморенный дневным утомлением и вечерним застольем. На другой день все началось сызнова и проходило так же бестолково. А уж когда ехали домой, то и вовсе заблудились в степи. Наш давешний след поземка позамела, и охотники стали ориентироваться по памяти. Мы плутали-плутали, проваливались, выталкивали машину, наконец, заползли в какой-то сад – наверное, яблоневый. Мужикам этот сад показался знакомым по прежним охотам, решительно двинулись в нужную сторону, но вскоре замерли: перед нами лежала обширнейшая и очень глубокая балка, занесенная снегом…

Разглядев в сгущающихся сумерках высоковольтку, Краузе определил стороны света – он почему-то знал, откуда и куда идет эта линия.

– До Волги – километров тридцать, – уверенно сказал Краузе, – там вдоль берега есть дорога.

– Но мы не доберёмся, – робко возразил шофер, – такие овраги…

– Не доберемся, – уверенно подтвердил Краузе.

Они долго еще совещались, наконец, Васильич надумал:

– Вот кто нас выведет, – и указал на меня. Мы приняли это за шутку.

– Говори, куда ехать! – пристал Васильич.

– Да ладно тебе…

– Говори, говори!

– Ну откуда ж мне знать?

– Да хоть и не знаешь – садись в кабину и говори.

Мужики, повздыхав и покачав головами, забрались в кунг.

– Он что, перебрал вчера? – спросил я шофера.

– Да он вроде почти и не пил… Так куда ехать-то?

– Да что вы все – с ума посходили?.. Я ведь тут в первый раз… Давай, разворачивайся и по своему следу…

Мы снова ползли, вязли в снегу, буксовали, выталкивали… И вдруг увидели два силуэта. Водитель взял напрямик: через несколько минут подъехали к охотникам-зайчатникам, а уж они указали дорогу. Обнаружилось, что мы забрались в соседнюю область, но насчет высоковольтки и расстояния до Волги Краузе между прочим оказался прав.

Расставаясь, договорились продолжить начатое занятие через неделю. Я оставил ружье, патроны, теплую одежду и отправился в Москву налегке.

Дома меня ждала еще одна телеграмма от архиерея. Ну, думаю, может, теперь дело дойдет до восстановления храма. Поехал…

Долго потом не мог я понять, отчего с такой резкостью запечатлелась в памяти простая эта картинка: серое зимнее утро, прямая асфальтовая черта, лоси, поземка, обволакивающая сапоги снежной пылью, и мы стоим рядом: Васильич, Краузе, доктор, его отец и я, – все еще живы, все еше крепкие мужики и все вместе еще… Лишь спустя годы выяснилось, что именно в эту минуту архиереем было принято решение, о котором из всех нас догадывался один Васильич.

За ружьем и теплой одеждой я попал к старому другу только весной.

– Я ж говорил, что у архиереев ничего так просто не бывает, а вы, разгильдяи, не верили. Потому и в кабину тебя посадил – думаю: если уж ты уготован для рукоположения, то, – он указал пальцем в небо, – будешь выведен, а заодно с тобою и мы. Вот так-то, отец диакон, а ты еще обижался…
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

Ольга Ракитянская _ «И свет во тьме светит…» (рассказ основан на реальных событиях)

Солнце клонилось к закату. Мягкий, золотисто-медовый свет последних его лучей окутывал облупившиеся стены домов маленького турецкого городка, на миг наполняя его теплом и уютом. Давно уже смолкли протяжные крики муллы с вершины минарета: „Алла-а-ах акба-а-ар!..“, и жители города, сладко потягиваясь, вздыхая и перебирая четки, усаживались за маленькие круглые столики кофеен, чтобы за беседой и чашками крепкого кофе отдохнуть от забот и одуряющей дневной жары. С моря, невидимого за домами, доносилось прохладное дыхание бриза: в городок пришел вечер.

Немолодой чернобородый человек с задумчивым лицом, греческий священник о.Петр Фотиадис, медленно шел по улице, не обращая внимания на удивленные взгляды, которые завсегдатаи кофеен и редкие прохожие бросали на его рясу и камилавку. За год, проведенный им при греческом посольстве в Анкаре, отец Петр успел привыкнуть к этим взглядам, то изумленным, то любопытным, а порой и откровенно враждебным. Что ж, в этом не было ничего удивительного: ведь он находился в мусульманской стране, где бoльшая часть жителей видела православного священника, в лучшем случае, на картинке.

В мусульманской стране… Да, все вокруг, казалось, ясно говорило об этом: и возвышавшийся над городом грязно-белый минарет, и крики муллы, и наглухо закутанные широкими платками женщины, и турецкие вывески кофеен и магазинов. И все же было в этом совершенно чужом отцу Петру черноморском городе, где он был лишь проездом, что-то необъяснимо знакомое и родное. Что-то неуловимое крылось в очертаниях этих старых домов с облезающей штукатуркой и во всем облике города. Он, казалось, хранил какую-то тайну, скрывал свою истинную душу под турецкими вывесками и звуками турецкой речи, ревностно оберегая эту тайну даже от собственных жителей, подобно тому, как греческие девушки времен турецкого ига скрывались за плотными ставнями окон от нескромных взглядов захватчиков.

Да, теперь отец Петр вспомнил — и знакомый облик города перестал казаться ему странным. Ведь еще совсем недавно — ибо что такое для истории восемьдесят лет? — во всех этих домах жили греки. Греческая речь и греческие песни раздавались тогда на этих улицах; женщины не закрывали лиц; по вечерам в кофейнях, перебирая янтарные и кипарисовые четки, сидели седоусые греческие старики в шароварах и узорных жилетах; и не крики муллы, а звон церковных колоколов будил город по утрам. Греки построили этот город, греки жили в нем вот уже много веков, любили его и не видели причин для перемен — но ничто не вечно на грешной земле. Кровавая буря 1922 года, когда приспешники Кемаль-паши безжалостно расправлялись с брошенными своей страной на произвол судьбы греками Малой Азии, с корнем вырвала греков городка из родной земли и разбросала по бескрайним горам и пустыням Анатолии. Одни из них были убиты головорезами Кемаля, другие, не выдержав мук и лишений пути, умерли по дороге в турецкие лагеря смерти, третьи погибли в самих лагерях. Те немногие, кому удалось спастись, бежали в Грецию, Россию, Армению. Но и там, вдали от ужасов резни, многие из них тихо, но быстро угасали, сжигаемые изнутри неизбывной тоской по навсегда потерянной родине…

Это было восемьдесят лет назад. Многое изменилось здесь с тех пор. Новые хозяева: турки, боснийцы, лазы, — пришли и поселились в старых, осиротевших домах, смыв с порогов и каменных плит дворов кровь и пепел. Ничего, казалось, не осталось от прежних жителей города, и самая память о них угасла, навеки похороненная в безымянных, безвестных могилах где-то на равнинах Анатолии. И все же, несмотря ни на что, город помнил. Память о греках — первых и истинных хозяевах этой земли — продолжала жить в нем незаметно, тихо, прикровенно. Город помнил; город ждал; может быть, город надеялся? И в наступающих сумерках отцу Петру почудились неслышные шаги ушедших людей, отголоски позабытых песен и тихий плач ангелов из разоренных церквей…

Отец Петр молча сидел у открытого окна гостиничного номера и смотрел на темнеющие улицы. Завтра он должен был уехать и из этой гостиницы, и из этого городка, чтобы продолжить паломничество по святым местам турецкого Черноморья — Понта, как, начиная с глубокой древности, называли его греки. Почему-то отцу Петру было грустно расставаться с городком. Странно, ведь он не успел провести здесь и двух дней. А впереди его ждал знаменитый монастырь Богородицы Сумелaсской, гордость и слава прежнего Понта. Сколько святых подвижников, сколько чудес видел когда-то этот монастырь! Теперь же он был заброшен, и лишь ветер гулял по давно опустевшим кельям…

Отец Петр вздохнул и снова посмотрел на улицу. Там было уже совсем темно. И неожиданная горечь захлестнула его: неужели такая же ночь, беспросветная и бездуховная, навсегда воцарилась на земле древнего Понта, давшего миру стольких святых? Неужели не осталось христиан на этой земле, политой кровью мучеников? И почему, почему?

„Мы прогневили Тебя, Господи. Прогневили гордостью и маловерием. Но неужели не осталось здесь никого, кто помнил бы имя Твое?“

Давно пора было читать вечерние молитвы. Отец Петр задернул занавески, опустился на колени перед стоявшим на столе складным образом Богородицы, открыл молитвенник и перекрестился. „Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…“

Неожиданно в дверь постучали. Удивленный, отец Петр нехотя прервал молитву и поднялся с колен. Кто мог прийти к нему здесь, в чужом городе?

— Войдите!

Дверь медленно, без скрипа, отворилась. На пороге комнаты стоял юноша лет двадцати пяти, худой и горбоносый, одетый в темную рубашку и старые, вытертые на коленях штаны. Несколько секунд он стоял молча, словно не решаясь заговорить, и лишь судорожно комкал рукав рубахи.

— Эфенди (господин), — произнес он, наконец, и отец Петр порадовался про себя тому, что не поленился выучить турецкий еще перед отъездом в Анкару. А юноша, плотно прикрыв за собой дверь, продолжал шепотом:

— Эфенди, я знаю, вы из Греции… Вы христианский священник… — его голос чуть дрожал, выдавая сильное волнение. — Прошу вас, пойдемте со мной. Мы… я… — он запнулся. — Срочно нужна ваша помощь. Очень прошу вас, эфенди! — его голос был почти умоляющим. Но, видя, что удивленный священник собирается что-то сказать, юноша поспешно приложил палец к губам.

— Нет, нет, эфенди, ничего не спрашивайте. Пожалуйста, ничего! Поверьте мне, это очень важно!

Отец Петр колебался. Идти ночью, в чужой стране, с совершенно незнакомым ему человеком — куда и зачем? Кто знает, какая опасность может подстерегать его здесь, в турецком городе?

Но в следующую минуту отец Петр устыдился своих мыслей. Какой-то голос, строгий и решительный, послышался ему: „Для чего ты принимал сан? Не для того ли, чтобы нести людям свет и любовь Христовы? Это твой долг, и ты дашь за него отчет Тому, от Кого получил благодать“.

Отец Петр больше не раздумывал. Он молча кивнул, надел камилавку и, сам не зная почему, поднял с пола небольшой чемоданчик. В этом чемоданчике лежали епитрахиль и антиминс — отец Петр взял их с собой в путешествие, чтобы отслужить в Трапезунде Литургию для нескольких сотрудников греческого консульства. Теперь же что-то подсказывало ему, что эти вещи могут пригодиться и сейчас. Он еще раз кивнул юноше и, по-прежнему не говоря ни слова, вышел из комнаты вслед за ним.

***
Они ехали по темным, притихшим улицам города на допотопном облезлом автомобиле, в котором что-то все время дребезжало и подрагивало, словно машина готова была развалиться. Юноша, напряженный и сосредоточенный, вел автомобиль молча, почти не оглядываясь на своего пассажира, и это молчание начинало уже тяготить отца Петра.

— Как вас зовут? — решился он, наконец спросить своего попутчика.

— Ахмет, эфенди, — коротко ответил юноша и опять умолк. Прежде чем ответить, он немного помедлил, словно в нерешительности, и это не ускользнуло от отца Петра. „Наверное, настоящее имя другое“, — почему-то подумал он и больше ничего не спрашивал, хотя неясное беспокойство уже начинало шевелиться где-то в глубине его сознания: что-то слишком долго они едут…

Вдруг машина запрыгала по ухабам — они выехали за город. Теперь отец Петр забеспокоился по-настоящему: что им может быть нужно в таком глухом месте?

Он уже собирался снова заговорить с Ахметом, как вдруг машина резко затормозила. Юноша повернулся к отцу Петру и, неожиданно улыбнувшись, почтительно сказал:

— Приехали, эфенди.

Они вышли из машины. Перед ними стоял небольшой, окруженный редким забором одноэтажный домик с плоской крышей и белыми занавесками на темных окнах. Вид этих занавесок почему-то успокоил отца Петра. Ему опять стало стыдно за свои недавние страхи.

„Да будет воля Твоя, Господи“.

В доме было совершенно темно. Ахмет толкнул дверь — она оказалась незаперта — и жестом пригласил отца Петра следовать за собой. Войдя в дом, юноша опустился на корточки, несколько секунд пошарил в темноте на полу — и вдруг в глаза отцу Петру ударил свет: перед ним открылся вход в подпол. Там, внизу, наверное, горела лампа. Ни о чем не спрашивая, отец Петр спустился вслед за Ахметом в подвал по скрипучей деревянной лестнице.

Он не сразу понял, где находится. Прямо посередине подвала стоял большой деревянный стол, и на нем — неяркая лампа. А оттуда, из-за стола, из глубины подвала, на отца Петра с благоговейным страхом и восторгом смотрели десятки человеческих глаз, отражавших свет маленькой лампы.

Молчание длилось несколько мгновений. В следующую секунду стоявшие у стола люди: мужчины, женщины, дети, — с громким шепотом „Эфенди!“ бросились к отцу Петру, протягивая сложенные ладони за благословением. Какая-то дряхлая, сгорбленная, наглухо повязанная черным платком старушка уронила палку, опустилась на колени и, сотрясаясь от беззвучных рыданий, поцеловала край его рясы.

Все еще ничего не понимая, отец Петр оглянулся на Ахмета. А тот, с прерывающимся от волнения голосом, вдруг горячо заговорил на странной смеси греческого и турецкого:

— Эфенди, мы не турки… Мы — ромeи! Не мусульмане, христиане! Мы — ромеи…

Люди вокруг незаметно притихли, лишь Ахмет говорил, говорил горячо и сбивчиво, иногда с трудом подбирая греческие слова. И отец Петр в изумлении слушал удивительную и горькую повесть христиан катакомб…

Да, они были не турками, а „ромеями“ — греками, потомками тех, прежних жителей города. Восемьдесят лет назад, в кровавой неразберихе 1922 года, нескольким семьям удалось спастись от смерти и остаться на родине, назвавшись турецкими именами. Кроме них, здесь не осталось никого из прежних жителей, и некому было выдать их туркам. С тех пор для них и их потомков началась двойная жизнь. Открыто, на улицах и на работе, они носили турецкие имена: Ахмет, Омер, Хасан, Айша, — и говорили друг с другом по-турецки. Никто не видел, чтобы они ходили в мечеть, но со времен западника Ататюрка подобные „вольнодумцы“ уже давно не вызывали ни у кого подозрений. И никто, кроме них, не знал, что изнутри к их одежде приколоты православные крестики, что по ночам, когда жизнь вокруг замирает, они достают из тайников иконы и долго молятся, вздрагивая и боясь услышать внезапный стук в дверь; никто не знал, что между собой они называют друг друга „Николай“, „Александр“, „Анастасия“ и „Елена“; что в подвалах домов они крестят своих детей „во имя Отца, и Сына, и Святого Духа“, учат их говорить на странном языке „ромeйка“ и рассказывают им о Христе, Богородице, церковных службах — все, о чем они сами слышали когда-то от стариков. Они знают друг друга в лицо, помогают друг другу — но никто, кроме них, не должен даже догадываться об их вере. Слишком много слышали они о турецких тюрьмах, куда неугодных — христиан и курдов — сажают по ложным обвинениям, и откуда мало кто возвращается. Тайные христиане — одни из последних, кто помнит в Турции о Христе. Если они погибнут, кто научит их детей чтить Господа, кто вырастит их христианами-греками, а не мусульманами-турками? Нельзя дать погаснуть лампаде…

Отцу Петру вспомнилось все, что он читал когда-то о первых христианах — и одновременно в памяти всплыли слышанные им еще в Греции рассказы, скупые и неясные, о тайных христианах Турции. Все это ожило сейчас перед ним, обрело плоть и кровь…

— И в других городах есть христиане? — спросил он неожиданно охрипшим голосом.

Ахмет — нет, его звали Анатолием, — кивнул.

— Да, много. Трапезунд, — он махнул рукой, — Синоп, Смирна… Весь Понт, вся Анатолия…

Отец Петр стоял молча. Что мог он сказать? Чем мог помочь этим людям, рискующим жизнью ради Света?

— Что я могу для вас сделать? — произнес он наконец.

В то же мгновение десятки взоров обратились на него: в них была мольба.

— Эфенди, — тихо сказал Анатолий, — отслужите нам… — он запнулся, вспоминая трудное слово, — отслужите нам Литургию… Мы не знаем, что это такое, но старики говорили, что это очень важно для христианина… Они говорили нам о…, — он опять запнулся, — о при-час-тии. У нас есть хлеб и вино…

Отец Петр снова увидел обращенные на него взгляды: люди молча, боясь дышать, ждали его решения.

„Боже мой, Боже, я, недостойный, должен служить Литургию — для мучеников!“

Он оглянулся вокруг. Седоусые морщинистые старики, сгорбленные старушки в черном, молодые мужчины с загрубелыми от работы руками, застенчивые и робкие женщины и девушки в стареньких платьях, дети и подростки, не по-детски серьезные — все они были христианами, все молчаливым криком души умоляли его о капле живой воды. И он должен был дать им напиться.

Отец Петр улыбнулся и кивнул. Люди вокруг радостно вздохнули и заулыбались в ответ. И сердце отца Петра сжалось при мысли, что для всех них это должна была быть первая и, быть может, последняя в жизни Литургия…

Он раскрыл чемоданчик, и взгляд его упал на епитрахиль.

„Наверное, я должен сначала исповедовать их… Но ведь их несколько десятков, и никто из них не исповедовался еще ни разу в жизни! А времени в обрез: нужно успеть вернуться затемно…“

Отец Петр задумался на минуту — и вдруг вспомнил все, что читал когда-то о древнем обычае общей исповеди. Сейчас, кажется, другого выхода не было…

Он надел епитрахиль, повернулся к людям и произнес громко, чтобы слышали все:

— Я отслужу для вас Литургию. В конце ее вы примете Святое Причастие, Тело и Кровь Христовы под видом хлеба и вина, а это значит, что Сам Христос войдет в вас. Но прежде чем принять Его, вы должны подготовить себя к Его приходу — очиститься от грехов, от всего, что вы когда-то сделали дурного. Называйте вслух свои поступки и мысли, в которых вы раскаиваетесь, за которые вам стыдно. Сам Христос слушает вас сейчас. Признайтесь Ему во всем, просите у Него прощения, и Он простит и очистит вас. Вспомните: может быть, кто-то из вас обидел другого человека? Может быть, желал ему зла? Может быть…

Отец Петр говорил, и люди сначала тихо и нерешительно, а потом все громче и громче начинали называть грехи вслед за ним. Вскоре все говорили уже в полный голос, не стесняясь других. Да и зачем было им стесняться, если никто здесь не слушал сейчас другого: каждый говорил о себе, стараясь ничего не забыть. По щекам многих женщин текли слезы, оставляя блестящие дорожки на смуглой коже. И хотя отец Петр не понимал почти ничего из быстрой, сбивчивой турецкой речи исповедников, его это не тревожило: достаточно было взглянуть на их лица, чтобы понять главное.

Долго, почти час, продолжалась эта исповедь. Наконец, дождавшись, пока все утихнут, отец Петр простер епитрахиль над головами людей и прочел разрешительную молитву. Затем, сказав еще несколько слов о Литургии и Причастии, он шепотом дал кое-какие указания Анатолию и, пройдя сквозь почтительно расступившуюся толпу, покрыл шершавый деревянный стол антиминсом. Вскоре в полутемном подвале громко раздались слова, которых вот уже восемьдесят лет не слышала эта земля:

— Благословенно Царство Отца, и Сына, и Святого Духа…

Снова, как и многие века назад, христиане Понта собрались на тайную Евхаристию…

***
Снова та же дорога, те же ухабы, та же старая, дребезжащая машина. Снова так же молчит водитель — смуглый горбоносый юноша, Ахмет-Анатолий. Но что-то изменилось для отца Петра — изменилось бесповоротно, навсегда.

Усталый, он закрыл глаза — и снова встали перед ним лица греков-„ромеев“, христиан турецких катакомб: мужчин, детей, женщин. Снова услышал он слова благодарности, с которыми они целовали его руки, снова раздался в ушах их шепот: „Не забывайте нас, эфенди… Молитесь о нас…“

Он не забудет ничего. Ибо где бы ни оказался теперь отец Петр Фотиадис, православный священник из Фессалоник, он будет не один. Незримо будут стоять рядом с ним тайные христиане турецкого городка; он будет видеть их взгляды и слышать их тихий шепот: „Не забывайте нас…“

Машина остановилась.

— Приехали, эфенди.

Долгим взглядом посмотрел отец Петр в темные глаза Анатолия. Доведется ли им когда-нибудь еще встретиться здесь, на земле?

И снова, как в начале этой ночи, отец Петр тихо спросил:

— Что я могу сделать для вас?

Анатолий ответил не сразу. Несколько мгновений прошло в молчании. Наконец юноша наклонился, поцеловал руку отца Петра и прошептал:

— Не говорите о нас никому, эфенди… Молитесь о нас…

Дверца машины захлопнулась, и Анатолий нажал на газ. Отец Петр проводил взглядом удалявшуюся машину, пока она не скрылась за углом, и медленно побрел к двери гостиницы.

Когда он вошел в свой номер, за окном занималась заря. Первый солнечный луч, шутя пронзив оконное стекло, проник в комнату через щель в неплотно задернутых занавесках и осветил лежавшее на столе старенькое Евангелие в потертом коричневом переплете. Сам не зная почему, отец Петр раскрыл его — и утренним золотом, светом надежды просияли перед ним последние слова Евангелия от Матфея:

„И се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь.“
Правописание - не моя стихия
Аватара пользователя
Ольгуша
Народный философ
Всего сообщений: 9883
Зарегистрирован: 04.02.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 2
Дочерей: 1
Ко мне обращаться: на "ты"
Откуда: с полей ополья
Контактная информация:
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Ольгуша »

Эрик-Эммануил Шмитт. Оскар и Розовая дама




Журнал "Театр" номер 3 за 2004 г.
Перевод Ирины Мягковой

Сканировала Елена Ломовцева


Посвящается Даниель Дарье
Дорогой Бог,
меня зовут Оскар, мне десять лет, я поджигал кошку, собаку, дом (думаю,
что при этом золотые рыбки поджарились), и пишу я тебе в первый раз, потому
что раньше времени не было -- из-за школы. Сразу же предупреждаю: сам я
писать терпеть не могу. Только если заставят! Потому что ненавижу все эти
закорючки, фестончики, росчерки и прочее. Лживые улыбочки и приукрашивание.
Писать -- это взрослые штучки.
Чем докажу? Да хотя бы началом собственного письма: "Меня зовут Оскар,
мне десять лет, я поджигал кошку, собаку, дом (думаю, что при этом золотые
рыбки поджарились), и пишу я тебе в первый раз, потому что раньше времени не
было - из-за школы"... А мог бы написать: "Меня зовут Лысый, на вид мне лет
семь, живу я в больнице, потому что у меня рак, а не писал тебе, потому что
не подозревал о твоем существовании". Но если бы я так написал, это
произвело бы плохое впечатление, и ты бы не стал мною заниматься. А мне
нужно, чтобы занимался. Меня бы вполне устроило, если бы ты нашел время
оказать мне пару-тройку услуг. Сейчас объясню.
Больница моя -- классное место. Вокруг -- куча взрослых, все -- в
отличном настроении и громко говорят; куча игрушек, розовых дам, которые
развлекают детей, а также ровесников типа Эйнштейна, Попкорна или Копченого
сала. Короче, если ты здешний больной, тут вполне можно словить свой кайф.
Но у меня с кайфом больше не получается. После пересадки костного мозга с
удовольствиями стало плоховато. Когда доктор Дюссельдорф приходит утром с
обходом и не может прослушать у меня сердце, он страшно мною недоволен.
Молча смотрит так, будто я провинился. Хотя я очень старался во время
операции; хорошо себя вел, спокойно дал себя усыпить, мне было больно, но я
не кричал, и все лекарства принимал послушно. Бывают дни, когда мне хочется
на него наорать, высказать ему прямо, что, возможно, это именно он, доктор
Дюссельдорф, вместе с его черными бровями запорол операцию. Но вид у него
такой несчастный, что обвинения застревают в горле. И чем дольше помалкивает
опечаленный доктор Дюссельдорф, тем глубже чувствую я свою вину. Мне стало
ясно: я -- плохой больной, потому что мешаю уверовать в то, что медицина --
это здорово. Наверное, мысли у врачей - заразные. И теперь весь этаж --
сестры, практиканты и нянечки -- все смотрят на меня с таким же выражением,
как и он. У них печальный вид, когда у меня хорошее настроение; они смеются
через силу, когда я острю. По правде говоря, никто уже здесь и не шутит, как
прежде. Не изменилась только Розовая мама. По-моему, она просто слишком
старая, чтобы меняться. И еще -- слишком Розовая она дама. Я тебя, Господи,
с ней не знакомлю, потому что наверняка она -- твоя хорошая подружка,
поскольку именно она сказала, чтобы я тебе написал. Проблема только в том,
что один я называю ее Розовой мамой. И тебе придется сделать усилие, чтобы
понять, о ком именно я говорю. Так вот, из всех дам в розовых халатах,
которые специально приходят в больницу -- проводить время с больными детьми,
она -- самая древняя.
-- Сколько же вам стукнуло, Розовая мама?
-- А сумеешь ты запомнить число из тринадцати цифр, дружочек мой,
Оскар?
-- Вы шутите!
-- Нет. Не надо, чтобы здесь знали мой возраст, а то прогонят, и мы
больше не увидимся.
-- Почему?
-- Я здесь незаконно. Существуют определенные возрастные границы для
розовых дам. И я их давно нарушила.
-- Ваш срок истек?
--Да.
-- Как у йогурта?
-- Тсс...
-- Ладно! Я никому не скажу!
-- Вот с такой отчаянной смелостью она доверила мне свою тайну. Но во
мне она может не сомневаться. Я буду молчать, хотя мне и странно думать, что
при виде морщин, которые, как солнечные лучи, окружают ее глаза, кто-то
может ошибиться в ее возрасте. В другой раз я узнал еще одну ее тайну, и она
уж точно поможет тебе, Господи, распознать мою Розовую маму. Гуляем мы
как-то в больничном саду, и она вляпывается в грязь.
-- Блин!
-- Мадам, это нехорошее слово.
-- А ты, мальчишка, не встревай, я говорю, как хочу.
-- О!
-- И пошевеливайся! У нас ведь прогулка, а не черепашьи бега.
Когда мы с ней присели, чтобы закусить конфеткой, я ее спросил:-- Как
могло случиться, что вы употребляете подобные слова?
-- Издержки профессии, дружочек мой, Оскар. В моем ремесле я бы не
выжила, если бы выражалась слишком уж деликатно.
-- И какая же была у вас профессия?
-- Ты не поверишь...
-- Клянусь, что поверю...
-- Вольноамериканская борьба.
-- Не может быть!
-- Кетчистка я, говорят же тебе. Меня даже прозвали Лангедокская
потрошительница. Позднее, когда меня одолевали мрачные мысли, а она была
уверена, что никто нас не подслушивает, Розовая мама рассказала мне о своих
важнейших матчах: Лангедокская потрошительница против Лимузинской
колбасницы. Или о своем двадцатилетнем соперничестве с Дьяволицей Синклер,
голландкой, у которой, вместо грудей -- два снаряда. И в особенности -- о
кубке мира, где она сражалась с Улла-Улла по прозвищу "Бухенвальдская сука",
которую никто прежде не сумел одолеть. Не удалось это даже Стальным ляжкам,
идеалу моей Розовой мамы, когда она была кетчисткой. Я этими сражениями
просто грезил, воображая, как на ринге моя подружка в нынешнем ее виде
-- маленькая, старенькая, в розовом халате, с дрожащими руками --
колошматит одну за другой великанш в спортивных майках. Я видел себя на ее
месте. Я становился сильнее. Я чувствовал себя отомщенным. Итак, если со
всеми этими подсказками ты, Господи, не сумеешь вычислить Розовую маму,
значит, тебе пора на пенсию, и ты больше не годишься для своей роли. Мне
кажется, я был предельно ясен? Возвращаюсь к своим делам.
Повторяю, моя пересадка многих здесь расстроила. Химия тоже не
обрадовала, но тогда была надежда на пересадку, и все выглядело не так
безнадежно. Теперь же у меня впечатление, что лекарям просто нечего
предложить, хотя они меня и жалеют. У доктора Дюссельдорфа, которого мама
считает красавцем, а по мне -- так он слишком уж бровастый, у него такое
несчастное выражение лица, будто он Дед Мороз, у которого не хватило на всех
подарков. Атмосфера уже не такая хорошая. Мы говорили об этом с моим
приятелем Копченое сало. На самом деле его зовут Ив, но мы его прозвали
Копченое сало, это больше ему подходит, потому что ему сильно досталось от
огня.
-- Сдается мне, Копченое сало, что врачам я перестал нравиться, у них
от меня портится настроение.
-- О чем ты, Лысый! Врачи несокрушимы, и их всегда одолевают желания,
как бы где чего прооперировать. По моим подсчетам, мне они предлагали
операции, по крайней мере, шесть раз.
-- Может, ты вызываешь у них вдохновение.
-- Надо думать.
-- Но почему бы им просто не сказать, что я скоро умру?
И тут Копченое сало повел себя точно так, как все в больнице: он оглох.
Стоит в больнице произнести слово "смерть", как все перестают тебя слышать.
Будь уверен, в ухе у собеседника тотчас возникнет воздушная пробка, и он
переведет разговор на другую тему. Я уже на всех это проверил. Кроме Розовой
мамы.
В то утро я хотел убедиться, станет ли и она тугоухой
после моего вопроса.
-- Розовая мама, мне кажется, никто не хочет мне сказать, что я скоро
умру.
Она глядит на меня. Будет ли ее реакция, как у других? Прошу тебя,
Лангедокская потрошительница, держи ушки на макушке, не глохни!
-- А зачем тебе, Оскар, это говорить, если ты и сам все знаешь? Уф,
услышала!
-- Розовая мама, мне кажется, что они придумали другую больницу, вместо
той, что существует в реальности. Они ведут себя так, будто в больницу
приходят только выздоравливать. Но ведь на самом деле здесь и умирают.
-- Ты прав, Оскар. Думаю, то же заблуждение касается и жизни. Мы
забываем, что она эфемерна, непрочна, бренна. И притворяемся бессмертными.
-- Мне сделали неудачную операцию? Розовая мама не ответила. Это был ее
способ ответить утвердительно. Убедившись, что я понял, она подошла и
спросила умоляющим голосом:
-- Я ведь ничего тебе не сказала? Ты не проговоришься?
-- Ни за что!
Немного помолчали: как раз время переварить новые мысли.
-- А не написать ли тебе Господу, Оскар?
-- Ах, нет, только не вы, Розовая мама!
-- Что не я?
-- Не вы! Я думал, что хотя бы вы не лжете.
-- Но я и не лгу.
-- Тогда почему вы мне говорите о Боге? Меня однажды уже разыграли с
Дедом Морозом. Этого достаточно!
-- Оскар, Бог и Дед Мороз - совершенно разные вещи.
-- Да нет, одно и то же. Задуривают мозги и все такое!
-- Как ты считаешь, могу ли я, бывшая кетчистка, из ста шестидесяти
пяти боев сто шестьдесят побед, из которых сорок три - нокаутом, могу ли я,
Лангедокская потрошительница, хоть на секунду поверить в Деда Мороза?
-- Нет.
-- Так вот, в Деда Мороза я не верю, а в Бога верую. Само собой, такие
ее слова все переменили.
-- А зачем мне писать Богу?
-- Тебе бы не было так одиноко.
-- Не так одиноко с кем-то, кого не существует?
-- Так пусть он для тебя существует! Она наклонилась ко мне.
-- Каждый раз, когда ты в него поверишь, он станет существовать чуть
больше. А если будешь верить упорно, он заживет в полную силу. И тогда
сделает тебе добро.
-- А что же мне ему написать?
-- Поведай ему свои мысли. Те, которые ты не высказываешь вслух, то
есть те, которые тебя тяготят, преследуют, беспокоят, сковывают, занимают
место свежих идей и разлагают тебя изнутри. Если ты их не выскажешь,
рискуешь сделаться вонючей помойкой старых мыслей.
-- Согласен.-- И, кроме того, у Господа ты можешь что-то попросить.
Что-нибудь одно каждый день. Не более одного!
-- Слабоват ваш Бог, Розовая мама. У Аладдина с его волшебной лампой
было право загадать три желания.
-- Одно желание в день -- это лучше, чем три за всю жизнь. Согласен?
-- Согласен. Значит, я могу у него попросить все, что угодно? Конфеты,
игрушки, машину...
-- Нет, Оскар. Господь -- не Дед Мороз. Ты можешь попросить только вещи
духовные.
-- Например?
-- Попросить мужества, терпения, просветления.
-- Ладно, я понял.
-- Ты также можешь подсказать ему, чтобы он и другим оказал милость.
-- С одним-то желанием в день! Не говорите глупостей, Мадам, сначала я
использую его для себя! Вот. Итак, Господи, по случаю первого письма я
немного показал тебе, какую жизнь веду здесь, в больнице, где меня считают
теперь препятствием на пути развития медицины, и хотел бы попросить у тебя
просветления насчет того, выздоровлю ли я. Ответь только да или нет? Не так
уж и сложно. Да или нет. Просто вычеркни ненужное слово.
До завтра, целую, Оскар Р.З. Не знаю твоего адреса. Что будем делать?
Дорогой Бог, ну, ты силен! Дал мне ответ, не дожидаясь даже, пока я
отправлю письмо. Как тебе это удается?
Сегодня утром в зале для отдыха я играл в шахматы с Эйнштейном, и вдруг
является Попкорн и говорит:
-- Твои родители пришли.
-- Мои родители? Не может быть. Они только по воскресеньям приходят.
-- Я видел их машину -- красный джип с белым верхом.
-- Не может быть.
Я пожал плечами и продолжал игру с Эйнштейном. Но поскольку внимание
мое было отвлечено, Эйнштейн стибрил у меня все мои фигуры, отчего я
занервничал еще больше. Эйнштейном его зовут не потому, что он умнее других,
а потому что у него голова в два раза больше. Вроде бы от водянки. Жалко.
Если бы это было от мозгов, Эйнштейн мог бы совершить великие дела. Увидев,
что проигрываю, я бросил игру и пошел за Попкорном в его комнату, которая
выходит на автомобильную стоянку. Он был прав: мои родители действительно
приехали. Надо сказать тебе, Господи, что мы с родителями живем далеко.
Раньше, когда я там просто жил, мне так не казалось. Теперь же, когда я там
больше не живу, я считаю, что это далеко. Вот почему родители могут навещать
меня лишь раз в неделю, в воскресенье, когда они оба не работают, ну и я
тоже.
-- Видишь, я был прав, -- сказал Попкорн. Сколько дашь мне за то, что я
тебя предупредил?
-- У меня есть шоколадки с орехами.
-- А клубники Тагада больше нет?
-- Нет.
-- Согласен на шоколад.
Конечно, я не имел права снабжать Попкорна едой, учитывая, что он
лечится от ожирения. В девять лет он весит девяносто восемь кило, и при
росте метр десять он и в ширину тоже метр десять! Единственная одежда, в
которую он может войти целиком, это спортивная форма для игры в американское
поло. Она еще в полоску, от которой рябит так, что начинается морская
болезнь. Честно говоря, поскольку ни я, ни мои приятели -- мы не верим, что
он сможет похудеть, а есть он хочет так сильно, что его становится жалко, мы
всегда отдаем ему оставшиеся продукты. Это ведь такая малость -- плитка
шоколада по сравнению с горой его жира! Может, мы и не правы, но только
медсестры тоже перестают пичкать его слабительным. Я пошел в свою комнату --
ждать родителей. Вначале я не замечал времени, потому что нужно было
отдышаться, но после сообразил, что они уже тысячу раз могли бы успеть до
меня дойти. И вдруг до меня дошло, где они могли быть. Выйдя в коридор и
убедившись, что меня никто не видит, я спустился по лестнице и в полумраке
дошагал до кабинета доктора Дюссельдорфа.
Так и есть! Они были там. Из-за двери слышались их голоса. Спуск по
лестнице меня утомил, и понадобилось время, чтобы сердце мое вернулось на
свое место. Это промедление все испортило: я услышал то, чего не должен был
слышать. Мать моя рыдала, доктор Дюссельдорф повторял: "Мы сделали все, что
могли, поверьте, мы сделали все", на что отец отвечал сдавленным голосом: "Я
верю, доктор, я в этом не сомневаюсь".
Я так и прирос к металлической двери ухом. Уж и не знаю, что было
холоднее: металл или я. Затем доктор Дюссельдорф спросил:
-- Хотите с ним повидаться?
-- Я не чувствую в себе никаких сил, -- ответила моя мать.
-- Не следует ему видеть нас в таком состоянии, -- добавил отец.
И тогда я понял, что мои родители -- жалкие трусы. И что еще хуже: они
и меня держат за труса! Поскольку послышался шум двигающихся в кабинете
стульев, я понял, что сейчас они выйдут, и открыл первую подвернувшуюся
дверь. Вот так я оказался в стенном шкафу, где хранились щетки и швабры, и
где я провел остаток утреннего времени, поскольку стенные шкафы (ты,
Господи, возможно не в курсе?) открываются снаружи, а не изнутри, будто
кто-то опасается, что ночью щетки, ведра и половые тряпки могут удрать! Так
или иначе, я оставался в полной темноте и взаперти совершенно спокойно,
потому что никого не хотелось видеть, и еще потому, что руки и ноги не
слишком-то меня слушались после пережитого шока, то есть, после того, что
мне пришлось услыхать. Ближе к полудню я почувствовал какое-то сильное
оживление выше этажом. Слышались шаги, беготня. Потом отовсюду стали
доноситься крики:
-- Оскар! Оскар!
Мне нравилось слышать, как меня зовут, и не отвечать. Хотелось досадить
всем на свете.
Потом я, наверное, немного поспал, после чего послышалось шарканье
галош мадам Н'да, нашей уборщицы. Она открыла дверь, и тут уж мы оба
по-настоящему напугались: она -- потому что не ожидала меня здесь увидеть, а
я -- потому что совершенно забыл, что она такая черная и что она может так
сильно кричать. Затем случилась настоящая куча мала: они явились все -- и
доктор Дюссельдорф, и старшая сестра, и дежурные сестры, и нянечки. Вместо
того, чтобы меня отругать, как я того ожидал, они вели себя, как виноватые,
и я понял, что нужно немедленно воспользоваться этой ситуацией.
-- Я хочу видеть Розовую даму.
-- Да куда же ты подевался, Оскар? Ты в порядке?
-- Я хочу видеть Розовую даму.
-- Как ты оказался в стенном шкафу? За кем-то шел? Что-то услыхал?
-- Я хочу видеть Розовую даму.
-- Выпей стакан воды.
-- Нет, хочу Розовую даму.
-- Скушай кусочек...
-- Нет. Я хочу видеть Розовую даму. Гранитный утес. Прибрежная скала.
Бетонная плита. Ничем не прошибешь. Я даже и не слушал, что мне говорят. Я
хотел видеть мою Розовую маму. Доктору Дюссельдорфу было очень неудобно
перед сотрудниками, что он не имеет на меня никакого вли-яния. Кончилось
тем, что он не выдержал:
-- Пусть пойдут за этой дамой!
Тогда я согласился передохнуть и поспал немного в своей комнате.
Когда я проснулся, Розовая мама была здесь. Она улыбалась.
-- Браво, Оскар, ты добился своего. Влепил им знатную пощечину. Но в
результате мне начали завидовать.
-- Плевать.
-- Это славные люди, Оскар. Очень славные.
-- Мне наплевать.
-- Что случилось?
-- Доктор Дюссельдорф сказал моим родителям, что
я умру, и они сбежали. Я их ненавижу.
И я все подробно ей рассказал, вот как тебе, Господи.
-- Эге, -- сказала Розовая мама, -- это напоминает мне мой матч в
Бетюне против Сары Юп ля Бум, кет-чистки, которая натиралась маслом и
выступала почти обнаженной. Ее прозвали угрем ринга, она буквально
выскальзывала из рук, когда ее пытались ухватить. Выступала она
исключительно в Бетюне, где каждый год завоевывала кубок этого города.
Однако я тоже хотела выиграть кубок Бетюна!
-- И что же вы сделали, Розовая мама?
-- Когда она появилась на ринге, мои друзья набросали на нее муки. Мука
с маслом дала чудесную корочку. В три подхода и в два движения я послала на
ковер Сару Юп ля Бум. И с тех пор ее уже не называли угрем ринга, она стала
треской в панировке.
-- Простите меня, мадам, но я не вижу связи.
-- А я вижу ее отлично. Всегда есть решение, Оскар, всегда где-то лежит
мешок с мукой. Ты должен написать Господу. Он сильнее меня.
-- Даже в кетче?
-- Да, даже в кетче. Бог знает свое дело. Попытайся, малыш. Что тебя
расстроило больше всего?
-- Я ненавижу своих родителей.
-- Так продолжай пуще прежнего.
-- Вы ли мне это говорите, Розовая мама?
-- Да. Пусть твоя ненависть станет еще сильней. Она будет, как кость
для собаки. Когда ты перестанешь ее грызть, то увидишь, что в этом не было
никакого смысла. Расскажи обо всем Господу и попроси в своем письме, чтобы
он нанес тебе визит.
-- Он способен передвигаться?
-- На свой лад. Не часто. Даже очень редко.
-- Почему? Он тоже болен?
И здесь, по вздоху Розовой мамы я понял: она не хотела сознаться, что
ты, Господи, тоже в скверном состоянии.
-- Твои родители, Оскар, никогда не говорили тебе о Боге?
-- Забудем о моих родителях. Они -- придурки.
-- Разумеется. Но они никогда не говорили с тобой о Боге?
-- Говорили один раз. Но только, чтобы сказать, что больше в него не
верят. Они-то верят как раз в Деда Мороза.
-- Неужели они придурки до такой степени?
-- Представьте себе! Когда однажды, придя из школы, я заявил, что пора
прекратить молоть ерунду, потому что, как и все мои друзья, я знаю, что
никакого Деда Мороза нет, они как будто с Луны свалились. Поскольку меня
бесила перспектива выглядеть кретином в глазах моих одноклассников, они
поклялись, что вовсе не собирались меня обманывать и совершенно искренне
верили сами в существование Деда Мороза. Теперь же они страшно огорчены, так
и сказали -- страшно огорчены, узнав, что на самом деле его нет! Два старых
придурка, говорю я вам, Розовая мама.
-- Стало быть, в Бога они не веруют?
-- Нет.
-- И это никак тебя не заинтересовало?
-- Если я начну интересоваться тем, что думают идиоты, у меня не
останется времени на мысли умных людей.
-- Ты прав. Но, исходя из того, что, по твоему мнению, родители --
идиоты...
-- Настоящие идиоты, мадам!
-- Так вот, если они заблуждаются и не веруют, почему бы тебе как раз и
не уверовать, и не попросить его о визите?
-- Ладно. Но разве вы не сказали мне, что он хворает?
-- Нет. Дело в том, что у него -- свой способ наносить визиты. Он
явится тебе в твоих мыслях. В твоем сознании.
Это мне понравилось. Просто здорово. А Розовая мама добавила:
-- Ты увидишь: его посещения приносят большую пользу.
-- О'кей, я с ним поговорю. Пока что посещения, которые приносят мне
самую большую пользу, -- это
ваши.
Розовая мама улыбнулась и почти застенчиво наклонилась ко мне --
поцеловать в щечку. Однако
сделать это не осмеливалась и взглядом умоляла о разрешении.
-- Валяйте. Целуйте. Я никому не скажу. Не стану портить вашу репутацию
бывшей кетчистки. Губы ее коснулись моей щеки, и мне было приятно, тепло и
щекотно, и пахло пудрой и мылом.
-- Когда вы опять придете?
-- Я имею право приходить только два раза в неделю.
-- Так нельзя, Розовая мама! Я не собираюсь ждать целых три дня!
-- Такие уж тут правила.
-- А кто устанавливает правила?
-- Доктор Дюссельдорф.
-- Доктор Дюссельдорф при виде меня готов обделаться от страха. Идите,
попросите у него разрешения, мадам. Я не шучу. Она посмотрела на меня в
нерешительности.
-- Я не шучу. Если вы не станете приходить ко мне каждый день, я Богу
писать не буду.
-- Попробую.
Розовая мама ушла, и я стал плакать. Раньше я не осознавал, насколько
мне нужна помощь. Не понимал, насколько тяжело болен. При мысли, что не
увижу Розовую маму, я начинал все это понимать, и слезы текли сами собой,
обжигая мне щеки. К счастью, я сумел взять себя в руки до того, как она
вернулась.
-- Все улажено: я получила разрешение. В течение двенадцати дней я могу
приходить к тебе ежедневно.
-- Ко мне и только ко мне?
-- К тебе и только к тебе, Оскар. Двенадцать дней. И тут я не знаю, что
со мной произошло, но слезы потекли снова, я не мог сдержать рыданий. Притом
что прекрасно знаю: мальчики не должны плакать. Особенно я при моем лысом
черепе, из-за которого я не похож ни на мальчика, ни на девочку. Разве что
на марсианина. Но ничего не поделаешь: остановиться я не мог.
-- Двенадцать дней? Значит, дела так плохи, Розовая мама?
Она тоже чуть не плакала. Еле сдерживалась. Бывшая кетчистка мешала
бывшей девочке дать себе
волю. Смотреть было интересно, и я чуть-чуть отвлекся.
-- Какое сегодня число, Оскар?
-- Ну и ну! Вы что не видите на календаре? Сегодня у нас 19 декабря.
-- У меня на родине, Оскар, существует легенда, по которой по
двенадцати последним дням года можно определить погоду на грядущие
двенадцать месяцев. Чтобы иметь картину каждого месяца, достаточно
пронаблюдать за одним из двенадцати дней. 19 декабря представляет собой
месяц январь, 20-е -- февраль и так далее, до 31 декабря, соответствующего
будущему декабрю.
-- Неужели правда?
-- Это легенда. Легенда о двенадцати пророческих днях. Мне бы хотелось,
чтобы мы с тобой в это сыграли. То есть, скорее ты. Начиная с сегодняшнего
дня, ты будешь наблюдать за каждым днем, представив себе, что один день идет
за десять лет.
-- За десять лет?
-- Да. Один день -- десять лет.
-- Значит, через двенадцать дней мне будет сто тридцать лет!
-- Да. Представляешь?
Розовая мама поцеловала меня -- она вошла во вкус этого дела, я
чувствую -- потом она ушла.
Так вот, Господи, я родился сегодня утром и не сразу это осознал. Яснее
стало к полудню: в пятилетнем возрасте сознания прибавилось, но только вести
не были благими. Сегодня вечером мне десять лет, разумный возраст. Пользуюсь
этим, чтобы попросить одну вещь: когда у тебя будут для меня новости, как
сегодня в полдень, сообщи их как-нибудь помягче, не так прямолинейно.
Спасибо.
До завтра, целую, Оскар
Р.S. Хочу попросить еще одну штуку. Знаю, что имею право только на одно
желание в день, но предыдущее мое желание было скорее не желанием, а просто
советом.
Я бы согласился на короткий визит. Мысленный. По-моему, это здорово.
Очень хочу, чтобы ты его нанес. У меня рабочие часы с восьми утра до девяти
вечера. В остальное время я сплю. Иногда случается вздремнуть и днем --
из-за лечения. Но если даже я буду спать, смело буди меня. Глупо было бы
пропустить встречу из-за какой-то минуты несовпадения. Ты согласен?

Дорогой Бог,
сегодня время моего отрочества, и все не так гладко. Вот так штука! У
меня большие сложности -- с приятелями, с родителями -- и все из-за девочек.
Я рад, что вечером, когда мне стукнет двадцать, я смогу вздохнуть с
облегчением, потому что худшее будет позади. За половую зрелость -- спасибо!
Но и покончим с этим.
Прежде всего, обращаю твое внимание, Господи, на то, что ты не явился.
Я сегодня почти не спал из-за этих самых проблем с половым созреванием и,
следовательно, никак не мог тебя пропустить. И потом, еще раз повторяю: если
я и вздремну, буди меня. Когда я проснулся, Розовая мама была уже здесь. За
завтраком она рассказывала мне о поединке с Королевской титькой, кетчисткой
из Бельгии, которая пожирала по три килограмма сырого мяса в день, запивая
его целой бочкой пива. Вроде бы вся сила Королевской титьки крылась в ее
дыхании, смрадном по причине забродившего от пива сырого мяса: стоило ей
только дыхнуть, и противник самоходом отправлялся в партер. Чтобы ее
одолеть, Розовой маме пришлось выработать новую тактику: надеть пропитанную
лавандой шлем-маску и назваться Палачом из Карпантра. Как она всегда
говорит, кетч требует не только развитых мускулов, но и хороших мозгов.
-- Кто тебе нравится, Оскар?
-- Здесь, в больнице?
--Да.
-- Копченое сало, Эйнштейн, Попкорн.
-- А из девочек?
Этот вопрос меня озадачил. Мне не хотелось на него отвечать. Но Розовая
мама ждала ответа, а с кетчисткой международного класса долго придуриваться
не дело.
-- Пегги Блю.
Пегги Блю -- это голубая девочка. Она живет в предпоследней комнате по
коридору. Она очень славно улыбается, но почти ничего не говорит. Будто фея
на минуточку залетела в больницу. У нее какая-то сложная болезнь, проблемы с
кровью, которая не доходит до легких, и в результате кожа приобретает
голубоватый оттенок. Она ждет операции, чтобы кожа снова стала розовой. А
мне-то кажется, что в голубом цвете она такая красивая, эта Пегги Блю.
Вокруг нее словно облако света и тишины. Подходишь к ней -- как в церковь
входишь.
-- Ты сказал ей об этом?
-- Я не такой дурак, чтобы ни с того ни с сего вдруг ляпнуть: "Пегги
Блю, ты мне нравишься".
-- А почему бы и нет?
-- Я не уверен даже, знает ли она о моем существовании.
-- Это тоже повод.
-- Вы видели, какая у меня голова? Если бы она любила инопланетян, --
другое дело, но не думаю.
-- А мне ты кажешься очень красивым, Оскар. Этим Розовая мама чуть-чуть
притормозила наш разговор. Такие вещи приятно слышать, они тешат самолюбие,
но непонятно, что на это можно ответить.
-- Я не собираюсь соблазнять ее своей внешностью.
-- А что ты к ней чувствуешь?
-- Мне хочется защитить ее от призраков.
-- Что? Здесь водятся призраки?
-- Да. Каждую ночь. Уж и не знаю зачем, но они нас будят. Щиплются, и
это больно. Их не видно, и это страшно. А потом трудно снова заснуть.
-- А у тебя эти призраки часто бывают?
-- Нет, у меня сон крепкий. Но Пегги Блю - я слышу, как она кричит по
ночам. Мне бы хотелось ее защитить.
-- Скажи ей об этом.
-- В общем-то, я вряд ли смог бы ее защитить, потому что ночью мы не
должны выходить из своих комнат. Такие тут правила.
-- Разве призракам правила известны? Нет. Конечно же, нет. Так схитри:
если они услышат, как ты говоришь Пегги Блю, что будешь охранять ее от них,
они не осмелятся больше сюда явиться.
-- Но я... но я...
-- Тебе сколько лет, Оскар?
-- Уж и не знаю. Который час?
-- Десять часов. Тебе скоро пятнадцать. Не кажется ли тебе, что пора бы
стать смелее в своих чувствах? В половине одиннадцатого я решился и дошел до
комнаты, дверь которой была открыта.
-- Пегги, привет, это Оскар.
Она лежала на своей кровати и была похожа на Белоснежку в ожидании
принца, когда все эти мерзкие гномы считают ее мертвой, на Белоснежку, как
на фотографиях снега, когда снег кажется не белым, а голубым. Она
повернулась ко мне, и я спросил себя, принимает она меня за принца или за
одного из гномов. Сам-то я склонился бы к гному по причине моего лысого
черепа, но она ничего не сказала, и именно это было замечательно в Пегги
Блю: они никогда ничего не говорила, и все сохраняло таинственность.
-- Я пришел тебе сказать, что, начиная с сегодняшнего вечера и во все
следующие вечера, я, если ты захочешь, буду стоять на страже у твоей двери,
чтобы защитить тебя от призраков. Она взглянула на меня, и ресницы ее
дрогнули. Было впечатление, как при замедленной съемке, что воздух сделался
более воздушным, а молчание более молчаливым, что я двигаюсь в воде, и что
все меняется, когда приближаешься к ее постели, озаренной светом, идущим
неизвестно откуда.
-- Постой, постой, Лысый: Пегги буду охранять я! В проеме двери
появился Попкорн, вернее, он заполнил собой проем двери. Я вздрогнул.
Конечно, его охрана будет надежнее: ни одному призраку в дверь уже не
протиснуться. Попкорн подмигнул Пегги.
-- Эй, Пегги! Мы ведь с тобой друзья, правда? Пегги смотрела в потолок.
Попкорн принял это за знак согласия и вытолкнул меня из комнаты.
-- Если тебе нужна девочка, возьми Сандрину. Тут охота запрещена.
-- По какому праву?
-- По праву первенства: я пришел раньше. Если ты недоволен, будем
драться.
-- В результате я очень доволен.
Я немного устал и пошел посидеть в зале для игр. Сандрина оказалась как
раз там. Как и у меня, у нее -- лейкемия, но ей лечение как будто помогает.
Ее прозвали Китаянкой из-за черного парика с блестящими прямыми волосами и
челкой. Она смотрит на меня и раздувает шар из жевательной резинки.
-- Можешь меня поцеловать, если хочешь.
-- Зачем? Мало тебе жвачки?
-- Тупица, ты, небось, и не умеешь. Спорим, что ни разу не пробовал.
-- Ну, ты меня рассмешила. В пятнадцать лет ни разу не пробовать!
Ошибаешься, смею тебя уверить.
-- Тебе пятнадцать лет? - удивилась она. Я сверился с часами.
-- Да, уже исполнилось.
-- Я всегда мечтала, чтобы меня поцеловал взрослый, пятнадцатилетний
мальчик.
-- Конечно, заманчиво, -- отвечаю я. И тут она делает немыслимую
гримасу, вытянув губы вперед (представляете присоску, расплющенную на
стекле?), и я понимаю, что она ждет поцелуя. Обернувшись, я увидел, что все
мои приятели за нами наблюдают. Все пути к отступлению отрезаны. Надо быть
мужчиной. Час пробил. Я подхожу и целую ее. Она цепляется за меня руками, я
никак не могу вырваться, рот совершенно мокрый, и вдруг, без всякого
предупреждения она влепила мне свою жвачку. От неожиданности проглатываю ее
целиком. Я в ярости. Как раз в этот момент кто-то похлопал меня по спине.
Беда никогда не приходит одна: родители. Было воскресенье, я совсем забыл!
-- Познакомишь нас со своей подружкой, Оскар?
-- Она мне не подружка.
-- Но все же ты можешь нам ее представить?
-- Сандрина. Мои родители. Сандрина.
-- Очень рада с вами познакомиться, говорит Китаянка медоточивым
голосом. Я бы мог ее удавить.
-- Хочешь, чтобы Сандрина пошла с нами к тебе в комнату?
-- Нет, Сандрина останется здесь. Вернувшись к себе в комнату, я понял,
что устал, и немного вздремнул. Все равно мне не хотелось с ними
разговаривать. Когда проснулся, они, конечно, стали дарить мне подарки. С
тех пор, как я в больнице, родителям беседы со мною -- в тягость, поэтому
они приносят мне подарки, и все послеобеденное загубленное время уходит на
чтение правил игры и способов употребления. Отец мой неутомим в чтении
всякого рода пояснений: даже если они написаны по-турецки или по-японски,
его не смутишь, он обращается к схемам и чертежам. Он чемпион мира по
испорченным воскресеньям. Сегодня он принес проигрыватель. И тут, даже если
бы мне этого и хотелось, я не смог ничего возразить.
-- Вы вчера не приходили?
-- Вчера? С чего ты взял? Мы можем только в воскресенье. Почему ты
спрашиваешь?
-- Вашу машину видели на стоянке.
-- На свете не один красный джип. Одинаковых машин много.
-- Ну да! Как не родные. Какая жалость! И тут я их сделал. Взял
проигрыватель и прямо при них два раза подряд прослушал пластинку
"Щелкунчика" целиком. Два часа они не смогли промолвить ни слова. Так им и
надо.
-- Тебе нравится?
-- Еще бы! Так и клонит в сон.
Они поняли, что пора уходить. Они явно были не в своей тарелке. Никак
не могли решиться. Я чувствовал, что они что-то хотят сказать, но у них не
получается. Мне нравилось наблюдать, как они мучаются, они тоже.
Потом моя мать бросилась ко мне, с силой прижала меня к себе, слишком
сильно, и произнесла безумным голосом:
-- Оскар, маленький мой, я тебя люблю, я так сильно тебя люблю.
Мне хотелось вырваться, но в последний момент я решил не
сопротивляться, вспомнил прежние времена, когда ласки были простыми и
нежными, и она говорила, что любит меня, без этой тоски в голосе. После
этого мне нужно было немного поспать. Розовая мама -- чемпион побудки. Она
всегда на линии ожидания как раз в тот момент, когда я открываю глаза. И
всегда улыбается.
-- Ну, что твои родители?
-- Ничего, как обычно. Впрочем, они подарили мне "Щелкунчика".
-- "Щелкунчика"? Любопытно. У меня была подружка, которую так прозвали.
Супер-чемпионка. Она ломала шеи своим противникам, зажимая их между ляжками.
А Пегги Блю, ты был у нее?
-- Не надо больше об этом. Она обручена с Попкорном.
-- Она сама тебе сказала?
-- Нет, он сказал.
-- Вранье!
-- Не думаю. Уверен, что он ей нравится больше, чем я. Он сильнее,
внушает доверие.
-- Вранье, говорю я тебе! Я на ринге выглядела, как мышка, а побеждала
кетчисток, похожих на китов или гиппопотамов. Взять хотя бы Плюм Пуддинг,
ирландку, сто пятьдесят кило натощак и в трусиках, еще до ее рекорда
Гиннеса. У нее предплечье было с мое бедро, бицепсы -- как окорока, ноги --
руками не обхватишь. Никакой талии, ухватить совершенно не за что.
Непобедимая!
-- Как же вам удалось?
-- Если не за что ухватиться, значит, оно круглое и катится. Я
заставила ее побегать, чтобы она выбилась из сил, потом положила на лопатки.
Плум Пуддинг! Понадобилась лебедка, чтобы ее поставить на ноги. У тебя,
малыш мой Оскар, легкая кость и не слишком много мяса - что правда, то
правда. Но чтобы понравиться, мяса и костей недостаточно, нужны достоинства
души, а у тебя их множество.
-- У меня?
-- Пойди к Пегги Блю и расскажи ей, что у тебя на сердце.
-- Я немного устал.
-- Устал? Сколько тебе лет в настоящее время? Восемнадцать? В
восемнадцать лет не устают.
Моя Розовая мама так умеет сказать, что вы просто заражаетесь энергией.
Наступила ночь, звуки в темноте сделались более отчетливыми, линолеум в
коридоре отражал свет луны.
Я вошел к Пегги и протянул ей мой проигрыватель.
-- На, послушай "Вальс снежинок". Это так красиво,
что вспоминаешь тебя.
Пегги прослушала "Вальс снежинок". Она улыбалась так, как будто вальс
был ее старым другом и нашептывал ей на ушко что-то интересное.
Она вернула мне проигрыватель и сказала:
-- Очень красиво.
Это были первые ее слова. Правда, потрясающе для первых слов?
-- Пегги Блю, я хотел тебе сказать: не хочу, чтобы тебя оперировали. Ты
очень красивая как есть. Тебе идет голубой цвет.
Я отлично видел, что ей нравятся мои слова. Я сказал не для того, но
было ясно, что ей нравится.
-- Я хочу, чтобы именно ты, Оскар, защищал меня от призраков.
-- Положись на меня, Пегги.
Я был страшно горд. В конечном итоге я одержал победу!
-- Поцелуй меня.
У них, у девчонок, это просто коронный номер - поцелуй, не могут без
этого обойтись. Но, в отличие от Китаянки, Пегги не была такой порочной, она
просто подставила мне щеку, и, правду сказать, от этого поцелуя меня самого
в жар бросило.
-- Спокойной ночи, Пегги.
-- Спокойной ночи, Оскар.
Вот таким, Господи, был мой день. Я понял, почему отрочество называют
переходным возрастом. Тяжелая пора. Но после двадцати все налаживается.
Итак, посылаю тебе просьбу этого дня: мне бы хотелось, чтобы мы с Пегги
поженились. Не уверен, что женитьбы относится к области духовного, то есть,
находится в твоем ведении. Выполняешь ли ты желания такого рода - в духе
брачного агентства? Если это не в твоей компетенции, дай мне знать
побыстрее, чтобы я мог обратиться к свахе. Не хотелось бы тебя торопить, но
вынужден напомнить, что времени у меня совсем немного. Так вот: женитьба
Оскара и Пегги Блю. Да или нет. Посмотри, можешь ли это сделать, мне бы
очень хотелось.
До завтра, целую Оскар
Р.S. На самом деле, какой же у тебя адрес?

Добавлено спустя 3 минуты 33 секунды:
Дорогой Бог!
Свершилось, мы поженились. Сегодня 21 декабря, я разменял третий
десяток, и я женат. Что касается детей, то мы с Пегги пока это отложили.
Думаю, что она еще не готова.
Все произошло прошлой ночью. В час ночи я услыхал, что Пегги Блю
стонет. Я просто подскочил на кровати. Призраки! Они терзают Пегги Блю,
которую я обещал охранять. Она решит теперь, что я просто болтун, перестанет
со мной разговаривать и будет права.
Я встал и двинулся в сторону стонов. Дойдя до комнаты Пегги, я увидел,
что она сидит в постели. Мой приход ее удивил. Должно быть, и у меня вид был
удивленный: она сидела прямо против меня, смотрела на меня, рот ее был
закрыт, но я продолжал слышать крики.
Тогда я дошел до следующей двери и понял, что стонет Копченое сало. Он
прямо корчился в своей кровати от ожогов. На мгновение мне стало стыдно: я
снова вспомнил день, когда поджег дом, кошку, собаку и даже поджарил золотых
рыбок -- впрочем, они скорее сварились. Я подумал о том, что им пришлось
пережить, и сказал себе, что в конце концов лучше было бы все оставить как
есть, чем постоянно терзаться воспоминаниями и ожогами, как вот теперь
терзается Копченое сало, несмотря на мази и пересадки кожи. Копченое сало
скорчился и перестал стонать. Я вернулся к Пегги Блю.
-- Значит, это не ты стонала, Пегги? Я-то считал, что по ночам кричишь
именно ты.
-- А я думала, что ты.
Больше мы не возвращались к тому, что было, и о чем каждый себе
говорил. Оказалось, что мы давно уже думали друг о друге. Пегги Блю еще
больше поголубела, что означало: она стесняется.
-- Что ты теперь намерен делать, Оскар?
-- А ты, Пегги?
С ума сойти, сколько у нас было общего -- те же мысли, те же вопросы.
-- Хочешь поспать вместе со мной? Немыслимые создания, эти девчонки.
Чтобы произнести подобную фразу, я бы потратил часы, недели, месяцы,
прокручивая ее в голове. А она выдала ее так естественно, так просто.
-- О'кей.
И я лег рядом с ней. Было тесновато, но мы провели чудесную ночь. Пегги
пахла орехами, и кожа у нее была такая нежная, как у меня на тыльной стороне
руки, но только у нее -- повсюду. Мы долго спали, видели сны, мы прижались
друг к другу, и каждый рассказал всю свою жизнь.
Правда, утром, когда мадам Гоммет, старшая сиделка, обнаружила нас
вместе, это был тот еще спектакль, настоящая опера. Она начала вопить,
ночная сиделка тоже начала вопить, они орали сначала друг на друга, потом на
Пегги, потом на меня, двери хлопали, они приглашали других в свидетели,
называли нас "несчастненькими", хотя, на самом деле, мы были счастливы, и
только приход Розовой мамы положил конец этому кошачьему концерту.
-- Не пора ли оставить детей в покое? Вам что важнее -- правила или
пациенты? Начхать мне на ваши
правила, можете ими подтереться. А теперь тихо. Можете рвать на себе
волосы в другом месте. Здесь не место для скандалов. Как всегда с Розовой
мамой, о возражениях не могло быть и речи. Она отвела меня в мою комнату, и
я немного поспал. Когда проснулся, мы смогли поговорить.
-- Так значит, с Пегги у тебя все серьезно, Оскар?
-- Супер, Розовая мама. Я совершенно счастлив. Этой ночью мы поженились
-- Поженились?
-- Да. Мы делали все, что делают мужчина и женщина, когда они женаты.
-- Вот как?
-- За кого вы меня принимаете? Я -- кстати, который час? -- разменял
третий десяток и теперь веду соответствующую жизнь, верно?
-- Разумеется.
-- И, знаете, разные там штучки, которые в молодости были мне противны,
-- поцелуи, ласки, -- так вот теперь мне это нравится. Просто удивительно,
как мы меняемся.
-- Очень рада за тебя, Оскар. Хорошо растешь.
-- Одна вещь пока не получается -- поцелуй, когда языками
соприкасаешься. Пегги Блю боится, что от этого будут дети. А вы как думаете?
-- Думаю, она права.
-- В самом деле? Если целуешь в рот, могут появиться дети? Значит, они
будут у нас с Китаянкой.
-- Успокойся, Оскар, шансов не так уж и много. Скорее, мало.
Вид у Розовой мамы был уверенный, и я немного успокоился, потому что
должен сказать тебе, Господи, тебе и только тебе, что один, а, может, и два,
и больше раз мы с Пегги Блю все же соприкоснулись языками. Я немного поспал.
Обедали мы вместе, Розовая мама и я, и мне стало получше.
-- С ума сойти, как я устал сегодня утром.
-- Это нормально. Между двадцатью и двадцатью пятью годами ночами не
спишь, вечно что-нибудь празднуешь, жизнь ведешь разгульную, силы не
экономишь. Приходится расплачиваться. Не повидаться ли нам с Господом?
-- Наконец-то, у вас есть его адрес?
-- Думаю, его можно найти в часовне. Розовая мама одела меня так, будто
мы собираемся на Северный полюс, взяла на руки и доставила в часовню,
которая находится в глубине больничного парка, над замершими лужайками.
Впрочем, незачем объяснять тебе, где она находится, поскольку ты и сам
знаешь, где твой дом. Я был потрясен, когда увидел твою статую, то есть
состояние, в котором ты находишься -- почти голый, худой на своем кресте,
повсюду раны, кровь из-под венца с его шипами, и даже голова уже не держится
-- склонилась к плечу. Тут я о себе подумал. И все во мне восстало. Если бы
я был Богом, как ты, я бы не позволил такого с собой сотворить.
-- Розовая мама, положа руку на сердце, вы, бывшая кетчистка и великая
чемпионка, вы ведь не можете доверять такому!
-- Почему же, Оскар? Разве больше доверия к Богу испытал бы ты, видя
культуриста с ухоженным телом, накаченными мышцами, масляной кожей, короткой
стрижкой и нарядными плавками?
-- Но...
-- Поразмысли, Оскар. К чему ты чувствуешь себя ближе? К Богу, который
ничего не испытывает, или к Богу, который страдает?
-- Конечно, к тому, который страдает. Но если бы я был им, если бы я
был Богом и обладал его возможностями, я бы избежал страданий.
-- Никто не может избежать страданий. Ни Бог, ни ты. Ни твои родители,
ни я.
-- Ладно. Пусть так. Но почему надо страдать?
-- Вот именно. Разные есть страдания. Вглядись хорошенько в его лицо.
Посмотри внимательно. Заметно по нему, что он страдает?
-- Нет. Это странно. Но ему как будто и не больно.
-- Видишь. Надо различать мучения физические и мучения моральные. И
если физические страдания мы испытываем, то страдания моральные мы сами себе
выбираем.
-- Не понимаю.
-- Если тебе в ступни или в ладони вбивают гвозди, ничего, кроме боли,
ты испытать не можешь. И ты ее испытываешь. Зато при мысли о смерти
испытывать боль совершенно не обязательно. Ты не знаешь, что это такое.
Значит, все зависит только от тебя.
-- Знаете ли вы людей, которых радовала бы мысль о смерти?
-- Да, я знаю таких людей. Такой была моя мать. На смертном своем ложе
она улыбалась от удовольствия, ей не терпелось, она спешила познать то, что
должно произойти. Возражать не хотелось. Поскольку мне интересно было узнать
продолжение, я помолчал какое-то время, раздумывая над тем, что она мне
говорила.
-- Однако люди по большей части не любопытны. Они цепляются за то, что
имеют, как вошь -- за ухо хозяина, побритого наголо. Возьмем, к примеру,
Плюм Пуддинг, мою ирландскую соперницу, сто пятьдесят кило натощак. Она
всегда говорила мне так: "Мне очень жаль, но я не умру, не согласна умереть,
и не договаривалась". Она ошибалась. Никто ведь и о вечной жизни с ней не
договаривался! Но она упорно в нее верила, бунтовала, отвергала мысль о
бренности, приходила в ярость, впадала в депрессию, похудела, бросила
профессию, вес ее снизился до тридцати пяти килограммов, она стала похожа на
обглоданную рыбину и буквально распалась на части. Видишь, она тоже
оказалась смертной, как и все люди, но только ей мысль о смерти испортила
жизнь.
-- Плюм Пуддинг была дурочкой, Розовая мама.
-- Круглой дурой. Но это весьма распространенный вариант.
Здесь я снова кивнул головой, потому что был вполне согласен.
-- Люди боятся умирать, потому что им внушает страх неизвестность. Но
что такое неизвестность? Предлагаю тебе, Оскар, заменить страх доверием.
Вглядись в лицо Бога на кресте: он испытывает муки физические, но не
моральные, потому что верит. И сразу гвозди уже не так ужасны. Вот
преимущества веры. Я хотела тебе их продемонстрировать.
-- О'кей, мадам, когда мне станет страшно, попробую заставить себя
поверить.
Она меня поцеловала. В итоге было неплохо в пустынной церкви наедине с
тобой, Господи: у тебя был такой умиротворенный вид. Вернувшись, я долго
спал. Спать хочется все чаще. Потребность какая-то. Проснувшись, я сказал
Розовой маме:
-- На самом деле, неизвестности я не боюсь. Мне только жаль потерять
то, что я узнал.
-- У меня точно так, как у тебя, Оскар. А не позвать ли нам Пегги Блю
на чашечку чаю? Пегги Блю пила с нами чай, они отлично поладили с Розовой
мамой, и мы жутко смеялись, когда Розовая мама рассказывала историю своей
битвы с сестрами Жиклет, тройняшками, которые пытались выдать себя за одно
лицо. После очередного раунда, одна из сестричек, измотав противника и
вдоволь напрыгавшись, покидала ринг под предлогом пойти пописать, пряталась
в туалете, а другая сестра, свеженькая, в отличной форме, являлась
продолжить бой. А потом и третья. Все считали, что есть только одна Жиклет,
неутомимая прыгунья. Розовая мама раскрыла тайну, заперла двух сестричек в
туалете, выбросив ключ в окно, и доконала оставшуюся. Такой хитроумный
спорт, этот кетч. Потом Розовая мама ушла.
Сиделки следят за нами с Пегги, как будто мы две взрывоопасные петарды.
Черт побери! Мне ведь уже тридцать. Пегги Блю поклялась, что нынешней ночью
сама ко мне придет, как только сможет; в ответ я поклялся, что на сей раз
обойдусь без языка. В самом деле, иметь детей -- это еще не все, надо иметь
время их воспитать.
Вот так, Господи. Не знаю, чего попросить у тебя сегодня, потому что
день был очень хороший. Хотя знаю! Сделай так, чтобы завтрашняя операция
Пегги Блю прошла хорошо. Не так, как моя, если понимаешь, что я хочу
сказать.
До завтра, целую, Оскар
Р.S. Операция -- вещь не из области духовного, и, возможно, не в твоей
компетенции. Тогда сделай так, чтобы Пегги Блю, каким бы ни был результат
операции, восприняла его хорошо. Полагаюсь на тебя.

Дорогой Бог,
сегодня Пегги Блю прооперировали. Я провел ужасных десять лет. Тридцать
лет -- тяжелый возраст, возраст забот и ответственности. На самом деле,
Пегги не смогла прийти ко мне ночью, потому что мадам Дюкрю, ночная сиделка,
всю ночь провела у нее в комнате, чтобы подготовить ее к анастезии. Катал-ка
увезла ее в восемь утра. У меня сердце сжалось, когда я увидел, как ее
везут, такую маленькую и худенькую, что еле было видно под зелеными
простынями. Розовая мама держала меня за руку, чтобы я не так сильно
нервничал.
-- Почему твой Бог, Розовая мама, допускает, чтобы на свет появлялись
такие, как мы с Пегги?
-- Это к счастью, что допускает, малыш мой Оскар, без вас жизнь была бы
не так прекрасна.
-- Нет. Вы не понимаете. Почему Бог позволяет, чтобы мы болели? Значит,
он или злой, или не такой уж всесильный.-- Оскар, болезнь -- это как смерть.
Данность. Не наказание.
-- Сразу видно, что вы не болеете!
-- Что ты об этом знаешь, Оскар? Это меня сразило. Я никогда не думал,
что Розовая мама, всегда такая приветливая, внимательная, может иметь свои
проблемы.
-- Не следует ничего от меня скрывать, Розовая мама, скажите мне все.
Мне тридцать два года как минимум, у меня рак, жена в данный момент в
операционной, я в этом разбираюсь.
-- Я тебя люблю, Оскар.
-- Я тоже. Если у вас неприятности, чем я могу помочь? Хотите, я вас
усыновлю?
-- Усыновишь меня?
-- Ну да, я уже усыновил Бернара, когда увидел, что он хандрит.
-- Бернара?
-- Моего медвежонка. Он там, в шкафу. На полке. Это мой старый медведь,
у него уже ни глаз, ни рта, ни носа, опилки наполовину высыпались, и шрамы
повсюду. Он чуть-чуть на вас похож. Я усыновил его в тот вечер, когда мои
придурки-родители принесли мне нового медвежонка. Можно подумать, я
согласился бы на нового! Им остается теперь заменить и меня новеньким
братцем! С того момента я его усыновил. Ему, Бернару, я завещаю все свое
имущество. Я и вас хочу усыновить, если это вас приободрит.
-- Да. Я хочу. Думаю, что меня это приободрит, Оскар.
-- Тогда по рукам, Розовая мама. Потом мы пошли приготовить комнату
Пегги к ее возвращению, принесли шоколад, цветы поставили. Потом я уснул. С
ума сойти, сколько я теперь сплю. К концу дня Розовая мама разбудила меня,
говоря, что Пегги Блю вернулась, и что операция прошла удачно. Мы пошли к
ней вместе. Там были и ее родители. Не знаю, кто им сообщил, Пегги или
Розовая мама, но они как будто знали, кто я, обращались со мной уважительно,
посадили на стул между собой, и я мог дежурить у постели моей жены вместе с
тестем и тещей. Я был доволен, что Пегги по-прежнему голубоватого цвета.
Заходил доктор Дюссельдорф, потер себе брови и сказал, что через несколько
часов голубоватость пройдет. Я смотрел на мать Пегги, она не голубая, но все
же очень красивая, и я сказал себе, что в конце концов моя жена Пегги может
иметь тот цвет, который захочет. Я все равно буду ее любить. Пегги открыла
глаза, улыбнулась нам, мне и своим родителям, и снова заснула. Ее родители
успокоились, но им нужно было уходить.
-- Доверяем тебе нашу дочку, -- так они мне сказали. Мы знаем, что на
тебя можно положиться. Вместе с Розовой мамой я посидел, пока Пегги не
открыла глаза во второй раз, а потом пошел отдыхать в свою комнату.
Заканчивая свое письмо, отдаю себе отчет, что в результате день оказался
удачным. Семейный день. Я усыновил Розовую маму, у меня сложились теплые
отношения с тестем и тещей, жена вернулась ко мне в хорошем состоянии, пусть
даже она и порозовела к одиннадцати часам,
До завтра, целую, Оскар
Р.S. Сегодня никаких желаний. Тебе будет отдых.

Дорогой Бог,
сегодня мне между сорока и пятьюдесятью, и я делаю одни только
глупости.
Рассказываю быстро, потому что большего все это не заслуживает. Пегги
Блю поживает неплохо, но Китаянка, подосланная Попкорном, который меня
теперь не выносит, насплетничала Пегги, что я целовал ее в губы. Из-за этого
Пегги сказала мне, что между нами все кончено. Я возражал, говорил, что
Китаянка -- это ошибка молодости, что все это было до Пегги, и что она не
может заставить меня платить за прошлое ценою всей моей жизни. Но она была
неумолима. Они с Китаянкой даже подружились, чтобы меня разозлить, и я
слышал, как они вместе хохотали. И тогда я позволил Бригитте, трехмесячной
собачке, которая ко всем ластится, и это нормально, потому что щенки всегда
ласковые, я позволил ей, когда она утром пришла ко мне в комнату
поздороваться, вылизать меня с ног до головы. Как же она была счастлива! Как
безумная! Как будто устроила хозяину настоящий праздник. Беда в том, что в
это время Эйнштейн оказался в коридоре. Может, в мозгу у него и вода, но с
глазами все в порядке. Он все видел и рассказал Пегги с Китаянкой. И теперь
весь этаж обзывает меня распутным гулякой, хотя я даже из комнаты не выхожу.
-- Уж и не знаю, что на меня нашло, Розовая мама, с этой Бригиттой...
-- Бес в ребро, Оскар. Мужчины все такие от сорока до пятидесяти, они
уверены в себе, они пытаются понять, могут ли нравиться другим женщинам,
кроме той, которую любят.
-- Ладно, пусть я нормальный, как все, но, наверное, и дурак тоже, а?
-- Ты -- абсолютно нормальный.
-- Что мне теперь делать?
-- Ты кого любишь?
-- Пегги и только Пегги.
-- Так скажи ей об этом. Первый брак всегда очень хрупкий, легко
ломается, но надо биться за его сохранение, если он удачный.
Завтра Рождество, Господи. Никогда я не осознавал, что это день твоего
рождения. Сделай так, чтобы я помирился с Пегги, потому что, уж и не знаю,
по причине ли нашей ссоры, но мне сейчас страшно грустно, и никакой бодрости
духа не осталось.
До завтра, целую, Оскар
Р.S. Теперь, когда мы стали друзьями, скажи, что подарить тебе на твой
день рождения?

Дорогой Бог,
в восемь часов утра я сказал Пегги Блю, что люблю ее, никого, кроме
нее, не любил и не представляю своей жизни без нее. Она расплакалась,
призналась, что я причинил ей большое горе, потому что она тоже любит только
меня, да и никого другого ей бы найти не удалось, особенно теперь, когда она
порозовела. Потом, это любопытно, мы стали рыдать вместе, но это было так
приятно. Так классно жить в браке! Особенно после пятидесяти, когда позади
множество испытаний. Когда часы пробили десять, я по-настоящему осознал, что
нынче Рождество, что я не смогу остаться с Пегги, потому что сейчас к ней в
комнату явится ее семья -- братья, дядья, племянники, кузены -- , а мне
предстоит терпеть моих родителей. Что они подарят мне сегодня? Пазл из
восемнадцати тысяч частей? Книги на курдском языке? Очередную коробку со
способами употребления? Мой портрет тех времен, когда я был еще здоров? От
двух подобных кретинов с куриными мозгами всякой опасности можно ожидать, с
ними всего следует бояться, и ясно лишь одно: день мне предстоит дурацкий. Я
принял решение очень быстро: устроил себе побег. Кое-какой обмен: игрушки --
Эйнштейну, перину -- Копченому салу, конфеты -- Попкорну. Кое-какие
результаты наблюдений: Розовая мама перед уходом всегда заходит в
раздевалку. Кое-какие предположения: мои родители до двенадцати не приедут.
Все прошло гладко: в одиннадцать тридцать Розовая мама меня расцеловала,
пожелав счастливого Рождества с родителями, и спустилась в гардероб. Я
свистнул. Попкорн, Эйнштейн и Копченое сало быстро меня одели, подняли и
донесли до колымаги Розовой мамы, машины, сделанной явно до эпохи
автомобилей. Попкорн, чрезвычайно одаренный по части взламывания замков,
поскольку ему посчастливилось расти в неблагополучном квартале, легко открыл
заднюю дверь, и они сгрузили меня на пол между передним и задним сидением.
Потом, никем не замеченные, все трое вернулись в здание. Спустя какое-то
время, впрочем, не так скоро, в машину села Розовая мама. Мотор фыркал и
чихал раз пятнадцать-двадцать, прежде чем она его завела, и, наконец, мы
отправились на этом адском поезде. Эти доавтомобильные машины -- просто
чудо, от них такой грохот, что кажется, будто едешь с большой скоростью, а
подпрыгиваешь так, словно пришел на деревенскую ярмарку. Проблема была в
том, что Розовая мама научилась водить машину с помощью друга-каскадера:
светофоры, тротуары, движение по кругу -- все ей было нипочем, и время от
времени тачка просто взлетала в воздух. В кабине пилота не все было
спокойно, она часто сигналила, а используемый ею лексикон щедро служил
обогащению моего: она жонглировала самыми ужасными словами, чтобы досадить
врагам, то и дело встречающимся на ее пути, и я снова заметил для себя, что
кетч -- отличная школа жизни. Я предполагал, что вскочу и заору "Куку,
Розовая мама", когда мы приедем, но гонка с препятствиями была такой долгой,
что я по дороге заснул. Как бы то ни было, проснулся я в темноте, в холоде и
в тишине, обнаружив, что лежу в одиночестве на мокром коврике. Тут я в
первый раз подумал, что, возможно, сделал глупость. Я вышел из машины, и в
это время пошел снег. Надо сказать, что это было не так приятно, как "Вальс
снежинок" в "Щелкунчике". Зубы отстукивали сами собой, помимо моей воли. Я
увидел большой освещенный дом. Пошел к нему. Мне было плохо. Чтобы позвонить
в звонок, пришлось прыгнуть так высоко, что я растянулся на подстилке. Там и
нашла меня Розовая мама. -- Но...но... -- пыталась она что-то сказать. Потом
склонилась надо мной и прошептала:
-- Милый ты мой.
И тогда я подумал, что, возможно, и не сделал глупости. Она отнесла
меня в гостиную, где стояла и мигала огнями большая елка. Я очень удивился,
увидев, как красиво было в доме Розовой мамы. Она согрела меня у огня, и мы
выпили горячего шоколада. Я догадывался, что она хочет удостовериться, что
со мной все в порядке, прежде чем меня отругать. Поэтому я старался продлить
время, пока приду в себя, не так уж и нарочито, кстати, поскольку к этому
моменту я ужасно устал.
-- В больнице все тебя ищут, Оскар. Настоящее смятение на поле боя.
Родители в отчаянии, они заявили в полицию.
-- От них и этого можно ждать. Если они настолько глупы, что думают,
будто в наручниках я стану любить их больше...
-- В чем ты их обвиняешь?
-- Они меня боятся. Не осмеливаются со мной разговаривать. И чем меньше
осмеливаются, тем боль-ше я кажусь себе чудовищем. Почему я навожу на них
такой ужас? Разве я так уж безобразен? От меня воняет? Я сделался идиотом, и
сам этого не понимаю?
-- Они боятся не тебя, Оскар. Они боятся болезни.
-- Моя болезнь -- часть меня самого. Они не должны вести себя иначе
из-за моей болезни. Или получается, что они могут любить лишь здорового
Оскара?
-- Они любят тебя, Оскар. Они мне сказали.
-- Вы с ними разговаривали?
-- Да. Они очень ревнуют тебя ко мне. Нет, не ревнуют, печалятся.
Печалятся потому, что у них нет с тобой такого же взаимопонимания. Я пожал
плечами, но гнев мой чуть утих. Розовая мама сделала мне еще одну чашку
горячего шоколада.
-- Знаешь, Оскар, однажды ты умрешь. Но ведь и твои родители тоже
умрут.
Меня удивило сказанное. Я никогда об этом не думал.
-- Да, они тоже умрут. Совсем одни. И с ужасными угрызениями совести,
оттого что не смогли помириться с единственным ребенком по имени Оскар,
которого они обожали.
-- Не говорите так, Розовая мама, вы меня вгоняете в тоску.
-- Подумай о них, Оскар. Ты понял, что скоро умрешь, потому что ты
очень умный мальчик. Но ты не понял, что умрешь не ты один. Умирают все. И
твои родители. И я в назначенный день.
-- Да. Но все же я прохожу первым.
-- Верно, ты проходишь первым. Но разве тот факт, что ты идешь первым,
дает тебе дополнительные права? Право забывать о других, например?
-- Я все понял, Розовая мама. Позвоните им. Вот тебе, Господи,
продолжение, в общих чертах, потому что рука устает писать. Розовая мама
связалась с больницей, которая связалась с моими родителями, которые
приехали к Розовой маме, и мы отпраздновали Рождество вместе. Когда приехали
мои родители, я сказал им:
-- Простите меня, я забыл, что вы тоже однажды умрете.
Может, эта фраза их раскрепостила, не знаю, но только они снова стали
прежними, и мы провели прекрасную рождественскую ночь. На десерт Розовая
мама захотела посмотреть по телевизору праздничную службу и записанный на
кассете матч по кетчу. Она сказала, что вот уже много лет она перед мессой
смотрит какой-нибудь матч, чтобы поставить себя на ноги; это привычка,
которая ей доставляет удовольствие. В результате мы все смотрели поединок,
который она выбрала на сей раз. Было классно. Мефиста против Жанны д'Арк.
Купальник против кирасы! Славные бабенки! Как сказал папа, который стал
совершенно красным; кажется, ему очень понравился кетч. Количество
нанесенных ими ударов по лицу невообразимо. В подобной битве я бы уже тысячу
раз умер. Вопрос тренированности, -- сказала мне Розовая мама. Чем больше
ударов по лицу ты получаешь, тем больше ты можешь получать их впредь. Всегда
надо надеяться на лучшее. В результате победила Жанна д'Арк, хотя поначалу в
ее победу трудно было поверить: тебе, наверное, это приятно. Кстати, с днем
рождения тебя, Господи. Розовая мама, которая уложила меня спать в постель
своего старшего сына -- он ветеринар в Конго, лечит слонов -- подсказала
мне, что мое примирение с родителями -- хороший подарок тебе на день
рождения. Честно говоря, я-то считаю, что это подарка не заменяет, но раз
Розовая мама, старая твоя подружка, так говорит...
До завтра, целую, Оскар
Р.S. Забыл сказать желание: пусть мои родители всегда будут, как
сегодня. И я тоже. Это было замечательное Рождество, особенно поединок
Мефисты с Жанной. Прости, но мессу я не посмотрел, выключил раньше.

Дорогой Бог,
мне минуло шестьдесят, и я плачу по счетам за все допущенные вчера
вечером злоупотребления. Не в очень хорошей форме я сегодня. К себе в
больницу я вернулся с удовольствием. К старости оно всегда так, путешествия
уже не радуют. Желания отсюда уходить больше нет. Чего я не успел сказать
тебе во вчерашнем письме, так это о статуэтке Пегги Блю, которую я увидел
вчера в доме Розовой мамы на полочке, над лестницей. Клянусь тебе. В
точности она, из гипса, одежда и кожа -- голубого цвета. Розовая мама
считает, что это Дева Мария, твоя мать, как я понял, и объект поклонения для
нескольких поколений, живших в этом доме. Она согласилась подарить статуэтку
мне. Я поставил ее на столик у изголовья. В любом случае она вернется потом
к Розовой маме, раз я ее усыновил. Пегги Блю чувствует себя лучше. Она
приезжала в кресле ко мне с визитом. В статуэтке она себя не узнала, но мы
прекрасно провели вместе время. Слушали "Щелкунчика", взявшись за руки, что
напомнило нам прекрасное прошлое. Не стану продолжать дольше, потому что
ручка, пожалуй, тяжеловата. Здесь все болеют, даже доктор Дюссельдорф --
из-за шоколада, гусиного паштета, жареных каштанов и шампанского, которым
родители в массовом порядке угощали лечащий персонал. Мне бы очень хотелось,
чтобы ты ко мне пришел.
Целую, до завтра, Оскар

Дорогой Бог,
сегодня мне между семьюдесятью и восьмьюдесятью, и я много о чем
передумал. Во-первых, я использовал рождественский подарок Розовой мамы. Не
знаю, говорил ли я тебе о нем? Это растение из Сахары, которое всю свою
жизнь проживает в один-единственный день. Стоит только зернышко полить
водой, как оно дает побег и почки, потом листья, у него появляется цветок и
сразу же -- семена, и вот уже растение увядает, сморщивается и -- хоп! --
вечером все уже кончено. Подарок просто гениальный, спасибо тебе, что ты его
изобрел. Сегодня утром, в семь часов мы его полили -- я, Розовая мама и мои
родители, не помню, сказал я тебе или нет, что родители живут теперь у
Розовой дамы, от нее сюда ближе -- и я смог проследить всю его жизнь.
Правда, растение довольно хилое и цветочек -- жалкий, уж с баобабом никак не
сравнится, но оно мужественно проделало свою работу на наших глазах, в
течение одного дня, без остановок. Как настоящее, большое растение. С Пегги
Блю мы долго читали медицинский словарь. Это ее любимая книга. Она
увлекается болезнями и все время задает себе вопрос, с какими из них ей
придется еще встретиться. А я посмотрел на те слова, которые меня
интересуют: "Жизнь", "Смерть", "Вера", "Бог". Хочешь верь, хочешь нет, но их
там не было! Заметь, что одно это означает, что ни жизнь, ни смерть, ни
вера, ни ты -- не болезни. Новость, скорее хорошая. Но ведь в достаточно
серьезной книге должны же быть ответы на самые серьезные вопросы, а?
-- Розовая мама, мне кажется, в медицинском словаре имеются только
частные случаи, проблемы, с которыми может встретиться тот или другой
человек. Но нет того, что касается всех -- Жизнь, Смерть, Вера, Бог.
-- Наверное, лучше было бы взять философский словарь, Оскар. Однако,
если даже ты найдешь в нем понятия, которые ищешь, тебя скорее всего ждет
разочарование: ответов и толкований множество, и они разные.
-- Как такое может быть?
-- Самые интересные вопросы остаются вопросами. В них содержится тайна.
К каждому ответу следует всегда добавлять "возможно". Только мало
значительные вопросы имеют окончательные ответы.
-- Вы хотите сказать, что у "Жизни" нет решения?
-- Я хочу сказать, что у "Жизни" -- множество решений, а,
следовательно, нет единого решения.
-- А я думаю, Розовая мама, что единственное решение у жизни -- это
жить.
Зашел к нам доктор Дюссельдорф. Он по-прежнему похож на побитую собаку,
что в сочетании с огромными черными бровями делает его внешность весьма
выразительной.
-- А вы причесываете брови, доктор Дюссельдорф? -- спросил я.
Он огляделся в изумлении, как будто спрашивал у Розовой мамы, у моих
родителей, не ослышался ли он. Кончилось тем, что он ответил "да" сдавленным
голосом.
-- Смените выражение лица, доктор Дюссельдорф. Послушайте, я буду
говорить абсолютно откровенно, потому что я всегда был исполнительным в
отношении лекарств, а вы были безупречны по отношению к болезни. Оставьте
ваши виноватые интонации. Не ваша вина, если вы должны сообщать людям дурные
вести о болезнях с латинскими названиями и о невозможности исцеления.
Расслабьтесь, сгоните заботу с лица. Вы не Бог-отец. Не вы управляете
природой. Вы только ремонтируете. Отрешитесь, умерьте напряжение, не берите
на себя больше, чем можете взять, иначе вы долго на вашем месте не
протянете. Посмотрите на себя. Слушая меня, доктор Дюссельдорф разинул рот
так, словно должен проглотить яйцо. Потом он улыбнулся настоящей улыбкой и
меня поцеловал.
-- Ты прав, Оскар. Спасибо, что мне это сказал.
-- Не за что, доктор. К вашим услугам. Заходите, когда захотите.
Вот, Господи. Зато твоего визита я продолжаю ждать. Приди. Не
сомневайся. Заходи, даже если у меня будет народ в это время. Я, правда,
буду очень рад.
До завтра, целую, Оскар

Дорогой Бог,
Пегги Блю уехала. Вернулась к себе домой, к родителям. Я не идиот, и
знаю, что никогда больше ее не увижу. Не стану больше писать, потому что мне
очень грустно. Мы вместе прожили целую жизнь, Пегги и я, а теперь я совсем
один, лысый, в старческом слабоумии и уставший лежать в своей кровати. Как
отвратительна старость.
Сегодня я больше не люблю тебя.
Оскар

Дорогой Бог,
благодарю за то, что ты пришел. Ты точно выбрал момент, потому что со
мной не все благополучно. Возможно, ты обиделся на мое вчерашнее письмо...
Когда я проснулся, то подумал, что мне уже девяносто лет, и повернул голову
к окошку -- посмотреть на снег. И тогда я угадал, что ты пришел. Было утро.
Я был один на Земле. Было так рано, что птицы еще спали, и даже ночная
сиделка мадам Дюкрю давала храпока. Ты же пытался устроить рассвет. Тебе
было трудно, но ты настаивал. Небо бледнело. Ты вдувал в воздух белое,
серое, голубое, заталкивал ночь, возвращал мир к жизни. И не прекращал ни на
минуту. И тогда я понял разницу между тобой и нами: ты парень неутомимый! Ты
не устаешь. Всегда за работой! И вот вам день! И вот вам ночь! Теперь весна!
Теперь зима! А вот Пегги Блю! А вот Оскар! И Розовая мама! Какое здоровье! Я
понял, что ты здесь. Что ты раскрыл мне свой секрет: смотри всегда на мир
так, будто это в первый раз. Тогда я последовал твоему совету и приложил
старание. Впервые. Я созерцал свет, краски, деревья, птиц, животных. Я
ощущал воздух ноздрями, я вдыхал его. Слышал голоса в коридоре, как будто
под сводами собора. Чувствовал, что живу. И дрожал от чистой радости.
Счастье бытия. Я был восхищен. Спасибо, Господи, что сделал это для меня.
Мне казалось, ты взял меня за руку и ведешь в самое сердце тайны --
созерцать тайну. Благодарю.
До завтра, целую, ОскарР.5. Мое желание: можешь ли ты сделать то же
самое (взглянуть, как в первый раз) для моих родителей? Розовая мама, думаю,
через это уже прошла. А вот для Пегги тоже хотелось бы, если у тебя будет
время.

Дорогой Бог,
мне стукнуло сто. Я много сплю, но чувствую себя хорошо. Пытался
объяснить родителям, что жизнь -- странный дар. Вначале мы его
переоцениваем: думаем, что получили в вечное пользование. Затем
недооцениваем, находя жизнь слишком короткой и несовершенной, и чуть ли не
готовы от нее отказаться. Наконец, осознаем, что это был вовсе не дар, а
только кредит. И тогда пытаемся его заслужить. Мне сто лет, и я знаю, о чем
говорю. Чем ты старше, тем лучше должен быть твой вкус, чтобы оценить жизнь.
Ты должен сделаться рафинированным, артистичным. Любой кретин может
наслаждаться жизнью в десять или в двадцать лет, но в сто лет, когда и
двигаться уже не можешь, необходимо использовать свой интеллект. Не знаю,
убедил ли я их.
Навести их. Работа окончена. Я немного устал. До завтра, целую,
Оскар

Дорогой Бог,
сто десять лет. Уж очень много. Думаю, что начинаю умирать.
Оскар

Дорогой Бог,
мальчик умер. Теперь я по-прежнему останусь Розовой дамой, но никогда
больше не буду Розовой мамой. Я была ею только для Оскара. Угас за полчаса
сегодня утром, пока мы с его родителями отлучились, чтобы выпить кофе. Он
сделал это без нас. Думаю, специально выбрал момент, дабы нас пощадить. Как
будто хотел уберечь от горя при виде его ухода. Фактически он дежурил возле
нас, а не мы возле него. У меня на сердце тяжело, у меня на душе тяжело. Там
живет Оскар, и я не могу его забыть. Надо бы повременить со слезами до
вечера, потому что я не хочу сравнивать свою боль с неутолимой печалью его
родителей. Спасибо, что познакомил меня с Оскаром. Благодаря ему я была
забавной, придумывала всякие небылицы, оказалась даже знатоком кетча. Он
помог мне верить в тебя. Я полна любви, она сжигает меня, он столько дал
мне, что этого хватит на многие годы вперед.
До скорого, Розовая мама
Р.S. В последние три дня Оскар вывесил плакат над своим столиком в
изголовье. Думаю, он касается тебя. Там было написано: "Только Богу дано
право меня разбудить".


2002 год
Ну а что поделаешь, осень.....
Аватара пользователя
Dream
Всего сообщений: 31885
Зарегистрирован: 26.04.2010
Вероисповедание: православное
Образование: начальное
Ко мне обращаться: на "вы"
Откуда: клиника под открытым небом
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Dream »

Бог помогает там, где не хватает человеческих сил.

Бог помогает в том, что нельзя сделать по-человечески
— Что это там за дым?
— Сжигаем ненужное, Геронда.
— Вы что же, развели костер при таком ветре?
— Геронда, утром дождь прошел…

— Да хоть бы прошел и дождь, и наводнение: если после поднимется ветер, то все станет сухим, как порох! Тоже мне нашлась: «Дождь прошел»! А как раньше по вашей глупости начался пожар там, внизу, уже забыли? Если кто-то однажды сел в лужу, то впоследствии ему следует быть очень внимательным Бог помогает там, где нужна Его помощь, там, где люди не могут ничего сделать по-человечески. Но нашей глупости Он помогать не будет. Так мы выставляем на посмешище миру даже святых.

— Геронда, а всегда ли понятно, до какого предела нужно действовать по-человечески?

— Начнем с того, что это видно. Но даже если человек имел расположение сделать то, что он мог, и не сделал это, потому что ему что-то помешало, то в трудную минуту Бог поможет ему. Однако, если у него были силы, но не было расположения, Бог не станет ему помогать. Например, тебе велят закрывать на ночь дверь на засов, а ты ленишься, не запираешься и говоришь, что Бог тебя сохранит. Ты не закрываешься не потому, что полагаешься на Бога, а потому что ленишься. Но как же тогда поможет тебе Бог? Разве Он станет помогать лентяю? Да если кому-то сказано запереться на засов, а он этого не делает, то его за одно только преслушание нужно наказать.

Надо сделать то, что можно сделать по-человечески, и оставить Богу то, что по-человечески сделать нельзя. А если сделать чуть больше того, что ты можешь, но не от эгоизма, а от любочестия, считая, что ты не исчерпал еще всех своих человеческих сил, то Бог увидит и это. Такое любочестие будет Ему благоугодно, и Он поспешит на помощь. Бог для того, чтобы нам помочь, хочет и нашего собственного старания. Вот как Ной: сто лет мучился, строя ковчег. Дерево пилили деревянными пилами: находили деревья жестче других и делали из них пилы. Что же, разве Бог не мог сделать что-нибудь и ускорить постройку ковчега? [Мог — но], сказав Ною и тем, кто был с ним, как строить ковчег, Он потом давал им на это силы. Поэтому будем делать то, что мы можем, чтобы то, что не можем мы, сделал Бог.

Как-то раз один человек пришел ко мне в каливу и задал вопрос: «Почему монахи сидят здесь, а не идут в мир, чтобы помочь народу?» — «Если бы они шли в мир и помогали народу, — ответил я ему, — тогда бы ты спрашивал, почему монахи шатаются по миру. Сейчас они не идут в мир, и ты спрашиваешь, почему не идут.» Потом он говорит мне: «Почему монахи обращаются к врачам? Почему их не исцеляют их Христос и их Богородица?» — «Такой же вопрос, — ответил я, — задал мне один врач-еврей.» — «Он не еврей,» — заступился за моего собеседника один из пришедших с ним. «Неважно, что он не еврей, — ответил я, — сам вопрос чисто еврейский. И я повторю вам ответ, который дал тому еврею, поскольку ситуации похожи.» «Ты, — сказал я ему тогда, — будучи евреем, должен знать Ветхий Завет наизусть. У пророка Исаии говорится о том, как царю Езекии, который был очень хорошим, Бог даровал еще пятнадцать лет жизни. Бог послал к царю пророка Исаию, который сказал ему: «Бог дарует тебе еще пятнадцать лет жизни за то, что ты истребил идоложертвенные рощи. А о твоей язве (у царя была язва) Бог говорит, чтобы ты приложил к ней связку сухих смокв, и будешь здрав!» Раз Бог даровал ему пятнадцать лет жизни, то разве Он не мог исцелить и эту язву? [Конечно, мог], но эта язва могла быть исцелена и связкой смокв»[227]. Не будем же просить у Бога того, что может быть сделано через людей. Будем смиряться перед людьми и просить их помощи.

Человек должен действовать по-человечески до какого-то предела, а потом оставлять все на Бога. Стараться помочь в том, что не может быть сделано по-человечески, это эгоистично. Часто вижу, что такое упрямство происходит по действию диавола для того, чтобы вывести этого человека из строя. Я худо-бедно понимаю, до какого предела можно помогать по-человечески и с какого момента надо возлагать все на Бога. Поэтому, видя, что по-человечески помочь положению нельзя, я воздеваю руки горе, возжигаю пару свечечек, возлагаю затруднение на Бога, и оно тут же разрешается. Бог знает, что я делаю это не от того, что мне лень действовать по-человечески.

Поэтому, когда просят нашей помощи, мы должны поступать рассудительно и помогать, насколько мы можем. А в том, что мы не можем, будем помогать хотя бы одной молитовкой или же возложением всего только на Бога, что тоже является некой таинственной молитвой.

Бог печется обо всем для нашего блага.
— Бог по природе благ, и Он печется обо всем для нашего блага. Если мы чего-то попросим у Него, то Он даст нам это, если оно служит нашему благу. Бог щедро дарует нам необходимое для спасения нашей души и поддержания телесного здравия, и Его благословение пребудет на нас. А если Он чего-то нам не дает — или для того, чтобы испытать нас, или же для того, чтобы нас уберечь, — то будем не только принимать это с радостью, но и размышлять об этом, чтобы получить от этого пользу. Он знает, когда и как помочь Своему созданию, Он помогает ведомым Ему способом в нужный для этого час. Однако часто Его немощному созданию не хватает терпения, оно хочет получить просимое сию же минуту, как малое дитя, которое просит у матери бублик недопеченным и не может потерпеть, покуда он будет готов. Наше дело просить и терпеть, а добрая наша Мать, Пресвятая Богородица, даст нам просимое, когда оно будет готово.

— Геронда, а в каких случаях помогают святые?

— Они помогают, когда в этом есть действительная нужда, а не когда мы лишь полагаем, что она есть. То есть они помогают, когда нам это на пользу. Понятно? К примеру, ребенок просит у отца мопед, но отец не покупает. «Мне нужен мопед, — ноет ребенок, — я устаю ходить пешком, мучаюсь.» Однако отец не покупает ему мопед, потому что боится, что сын разобьется. «Я тебе потом машину куплю,» — говорит он сыну, кладет деньги в банк, а когда их накопится достаточно, покупает машину. Так и святые; они знают, когда нам надо помочь.

— Геронда, как мы ощущаем милость Божию?

— Милость Божия — это божественное утешение, которое мы ощущаем внутри себя. Бог устраивает так для того, чтобы мы не находили упокоения в человеческом утешении и прибегали к утешению божественному. Так, например, австралийские греки, оказавшись совершенно одни, приблизились к Богу больше, чем те, кто уехал в другие страны, скажем, в Германию, где греки и ближе к Родине, и в окружении соотечественников. Уехавшим в Австралию трудности очень помогли ухватиться за Бога. Все они уехали с одним чемоданом, оказались вдали от Родины, вдали от родных, а надо было найти работу, учителя для детей и много чего еще. Помощи ждать было неоткуда. Поэтому они обратились к Богу и удержали веру. А в Европе греки не переживали таких трудностей и потому не держатся так сильно и за Бога.

«Просите и дастся вам.»
— Геронда, почему мы должны просить Бога о помощи, раз Он знает наши нужды?

— Потому что есть свобода. И, кроме того, когда нам больно за ближнего и мы просим Бога помочь ему, это приводит Его в сильное умиление, потому что тогда Он вмешивается, не нарушая свободы человеческой воли. Бог всецело расположен помочь людям, которые страдают. Однако для того, чтобы Он помог им, кто-то должен Его об этом попросить. Потому что если Бог поможет кому-то при том, что никто не будет просить Его об этом, то диавол выразит несогласие и скажет: «Почему Ты помогаешь ему и нарушаешь свободу человеческой воли? Он грешник и, значит, принадлежит мне.» Из этого видно и великое духовное благородство Бога, Который даже диаволу не дает права выражать несогласие. Поэтому для того, чтобы вмешиваться, Он хочет, чтобы мы просили Его об этом. Он и хочет прийти на помощь сразу же, если это идет нам во благо. Он хочет помогать Своим созданиям в соответствии с их нуждами. По отношению к каждому человеку Он действует отдельно — так, как больше на пользу каждому.

Итак, для того чтобы помог и Бог, и святые, этого должен хотеть и просить сам человек. В противном же случае помогать они не будут. «Хощеши ли здрав быти?» [229] — спросил расслабленного Христос. Если человек не хочет, то Бог это чтит. И если кто-то не хочет в рай, то Бог не берет его туда силком, кроме тех случаев, когда человек, находившийся в [духовном] неведении, был несправедливо обижен, тогда он имеет право на божественную помощь. В других же случаях Бог не хочет вмешиваться. Человек просит помощи? Бог и святые ему ее подают. Едва успеешь глазом моргнуть, как они уже помогли. А иногда и моргнуть-то не успеваешь, настолько быстро Бог оказывается возле тебя.

«Просите и дастся,» — говорит Священное Писание Не прося у Бога помощи, мы терпим полную неудачу. Если же мы просим божественной помощи, то Христос веревочкой связывает нас со Своей Благодатью и удерживает нас. Ветер дует то с одной стороны, то с другой, но мы привязаны и находимся вне опасности. Но когда человек не пони мает, кто его удерживает, то он развязывает веревочку, отделяется от Христа, его со всех сторон начинают трепать ветры, и он страдает.

Знайте, что нашими бывают только страсти и грехи.
Что бы мы ни сделали доброго — оно от Бога, каких бы ни натворили глупостей, они — наша собственность. Чуть нас оставит Божественная Благодать, как все — мы уже ничего не можем сделать. В жизни естественной, как только Бог лишает нас кислорода, мы сразу умираем. Так и в жизни духовной: только лишь Он чуть отнимает от нас Божественную Благодать, как все — мы пропали. Как-то раз во время молитвы я ощутил радость. Я стоял на ногах несколько часов и ничуть не испытывал усталости. Все время, пока молился, я чувствовал некое сладкое отдохновение, нечто непередаваемое словами. Но вот через какое-то время у меня появился помысел человеческий: «У меня не хватает двух ребер, и я быстро простужаюсь. Чтобы не терять этого состояния и переживать его, сколько оно будет длиться, надо пойти, взять теплый платок и закутаться, иначе я могу простыть.» Только лишь я принял этот помысел, как свалился на пол. Я пролежал на полу около получаса, потом смог подняться, пойти в келью и лечь. Перед этим, углубляясь в молитву, я ощущал как бы некую воздушность, легкость, радование, невыразимые словами. Но только лишь я принял этот помысл, как упал на пол. Если бы я принял помысл гордый и, к примеру, подумал бы: «Вот вопрос: есть ли еще хоть два-три человека в таком состоянии, как я?» — то я бы сильно повредился. Мой помысл не был бесовским. Я подумал как человек, как хромой думает о том, чтобы взять свои костыли. Этот помысл был естественным, но, видишь, что со мною случилось даже и от него!

Единственное, что есть у человека — это расположение, и Бог помогает ему в соответствии с этим расположением. Поэтому я говорю, что все блага, которые у нас имеются — это Божий дары. Наши дела — ничто, и наши добродетели есть один сплошной ряд из нулей. Будем же стараться постоянно прибавлять нули к нулям и просить Христа поставить в начале этого ряда единицу. Так мы станем богатыми. Если же Христос не поставит единицы в начале, то весь наш труд пойдет насмарку.

Благодать Божия привлекается смирением.
— Геронда, подвизаясь, я испытываю трудности.

— А просишь ли ты помощи у Христа, или же борешься сама? Сказала ли ты о своей слабости Христу? Ты не смиряешься, не просишь у Христа помощи, а потом говоришь: «Подвизаясь, я испытываю трудности.» Если смиряться и просить у Христа немного помощи, то Он помогает. Часто старание, которое прилагает человек, эгоистично, поэтому не помогает и Христос. Выброси свое «я,» не принимай его в расчет, и в тебя вселится Благодать Божия. Мы хотим достигнуть святости магическим способом [без труда], однако Бог не помогает человеку, находящемуся в [духовно] неправильном состоянии. Если хоть немного примешивается своекорыстие, то это препятствует божественной помощи.

— Но, если я расположена исправиться, разве Бог не поможет мне осознать мою слабость, которую я не видела сама?

— Для того, чтобы Бог помог, в тебе должна быть расположенность к подвигу. Говоря «расположенность к подвигу,» мы имеем в виду то, чтобы человек приложил малое старание преодолеть свою слабость. Увидев немного чистого расположения, Бог щедро помогает человеку щедро посылает ему Свою Благодать. Человек входит в Божие русло.

— Геронда, до какого предела помогает нам Бог в духовной борьбе?

— До того, пока мы сами помогаем Ему нам помочь.

Когда вы о чем-то просите у Бога в течение долгого врем ни и Он не дает вам помощи, знайте, что причина этому — ваша гордость. Если у нас есть страсти, к примеру, чревоугодие, невоздержание языка, гнев, зависть и т.п. и одновременно с этим у нас есть и гордость, то Бог не помогает нам избавиться от них, потому что мы мешаем Божественной Благодати. И даже если в нас есть только предрасположенность к гордости, то мы все равно мешаем Богу нам помочь, даже если подвизаемся и молимся больше, чем нужно. Невозможно, чтобы Бог не помог, если нет опасения, что человек припишет это себе. Только лишь исчезнет предрасположенность к гордости и человек станет духовно здрав, как Бог сразу же избавит этого человека от мучащей его страсти и вознаградит за тот подвиг «сверх нормы,» который он подъял. Поэтому для того, чтобы получить помощь, мы должны помочь Богу своим смиренным мудрованием. Скажем так: «Боже мой, я такой никчемный человек! Прошу Тебя, прости меня и помоги мне.» Тогда Бог помогает, потому что душа, добрым и смиренным расположением вверившая себя в Его руки, имеет право на Божественную помощь.

Надо верить, что Христос и Пресвятая Богородица всегда покровительствуют и помогают нам, лишь бы только мы имели смиренное мудрование. Наш Бог не глух, чтобы не услышать нас, и не слеп, чтобы нас не увидеть, Он не такой, как ваал

Помощь в начале духовной борьбы.
— Геронда, многие тревожатся: «Чем закончатся те или иные [трудности, искушения], происходящие в мире?»

— Слушай-ка, что я тебе скажу: сейчас Бог, если бы даже и хотел нас оставить, не может этого сделать.

— Что вы имеете в виду, Геронда?

— А вот что: родители, дав жизнь ребенку, чем больше бьются над тем, чтобы его вырастить, тем сильнее любят его и болеют за него. Так и Бог — Он дал нам жизнь, Он некоторым образом выстрадал, вырастил нас, Он, если можно так сказать, утомился, делая с нами все, что Он сделал. И сейчас Он не может нас оставить, даже если бы и захотел, потому что Ему больно за нас, лишь бы сами мы имели хоть чуточку любочестия. Если у нас есть немножко любочестия, то мы не останемся вне рая.

— Вы сказали, Геронда, что добрый Бог не оставит нас.

— Да. Бог никогда нас не оставляет, Его оставляем мы. Если человек не живет духовно, то он не имеет права на Божественную помощь. Он имеет на нее право, живя духовно и находясь близ Бога. И тогда, случись что-то и умри такой человек, он готов к иной жизни, так что он остается с прибылью и в этой, и в иной жизни.

Помощи Божией не могут помешать ни люди, ни бесы. Ни для Бога, ни для святого человека нет ничего трудного. Препятствием является лишь наше человеческое маловерие. Своим маловерием мы мешаем великим божественным силам приблизиться к нам. Возле нас есть столь великая сила, но в нас присутствует в высокой степени человеческое начало, и мы не можем постичь начало божественное, которое превосходит человеческие силы всего мира, поскольку силы божественные всемогущи.

Мы часто без пользы просиживаем целыми часами, стараясь сами найти выход из какой-то ситуации и прилагая к этому всю свою неопытность. У нас трещит голова и режет глаза, мы не можем уснуть, потому что на нас насел тангалашка с навязчивыми мыслями. И в конце концов мы находим выход, но после Бог находит для нас выход иной, лучший, тот, о котором мы даже и не подумали, нам же остаются только головная боль и бессонные ночи. Если перед нами нет Бога, то устает и болит голова, какой бы правильной ни была наша мысль. Молитва же с доверием к Богу восстанавливает силы человека. Поэтому давайте с доверием возложим на Бога то, что трудно осуществить по-человечески. Не будем опираться на собственные человеческие старания, а Он сделает то, что полезнее всего.

Всегда, что бы вы ни собирались сделать, говорите «если Богу угодно,» чтобы с вами не произошло то, что случилось с одним самоуверенным человеком. Он собирался пойти поработать в винограднике и сказал своей жене: «Завтра рано утром я пойду в виноградник.» — «Если Богу угодно, пойдешь,» — сказала ему она. «Угодно Богу или не угодно, — ответил он, — а я пойду.» Наутро, еще затемно, он вышел из дома, но по дороге хлынул такой ливень, что ему пришлось вернуться. Еще не рассвело. Он постучал в дверь. «Кто там?» — спросила жена. «Если Богу угодно, — отвечает он, — то это я, твой муж!»

Благое расположение.
— Геронда, что будет с теми, у кого есть доброта, но нет веры?

— Ты думаешь, у них нет веры? Хорошо, допустим, что это так. Но разве, когда они были маленькими, мать не причащала их? И, даже если не причащала, разве они не были крещены, не были помазаны миром? Разве родились они не от православных и крещеных матерей? Вот увидишь, как поможет Бог этим имеющим доброту людям: испытаниями или болезнью, бедствиями или землетрясением, молнией, громом, наводнением, одним только словом или чем угодно еще. И, в конце концов, Он приведет их в рай. Часто такому человеку может явиться даже святой или ангел, несмотря на то, что столь великого благословения он не заслуживает. Христос, использовав перед тем все прочие средства, может сделать и это. Но часто с этими людьми случается следующее: встревает диавол, обманывает их, и многие из этих несчастных прельщаются, потому что диавол начинает говорить им: «А вот видишь, Бог показал тебе столь великое чудо, потому что ты можешь спасти мир!» И несчастный вместо того, чтобы сокрушаться, вместо того, чтобы говорить: «Боже мой, как мне Тебя благодарить? Я не был достоин столь великой Благодати,» принимает помыслы, которые приносит ему диавол, и гордится. Потом диавол приходит к нему снова и начинает «телепередачу»: показывает ангелов, святых и говорит ему: «Ты спасешь вселенную.» Если же такой человек придет в себя, то Бог снова поможет ему.

В любом случае не будем забывать того, что все мы имеем наследие, дарование от Бога. Поэтому у всех людей в глубине есть доброта. Однако все заражает диавол. И некоторые сейчас, даже отойдя от Церкви, сохранили это наследство, эту доброту. Что же, Бог поможет им Поэтому, встречая человека, которого затянуло в греховную жизнь, но сострадательного — видящего, к примеру, больного и страдающего сердцем, видящего бедняка и помогающего ему — знайте, что Бог не оставит этого человека, поможет ему. Но если вы видите, что тот, кто отошел от Бога, жесток, немилосерд, имеет и другие страсти, то вы должны денно и нощно молиться за него, чтобы Бог высадил в его сердце «десант» и человек этот обратился.

Суды Божий — бездна. Я знаю одно: люди, живущие жизнью мирской, те, кому не представилась благоприятная возможность познать Бога, те, кто был увлечен злом, те, кого подтолкнули к нему — все эти люди, если они имеют при этом доброе расположение, приводят Бога в умиление, и Он поможет им. Он приведет в действие различные способы для того, чтобы такие люди нашли свой путь, Он их не оставит. Он устроит так, что даже и в час смерти они будут находиться в добром состоянии.
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.
Аватара пользователя
Dream
Всего сообщений: 31885
Зарегистрирован: 26.04.2010
Вероисповедание: православное
Образование: начальное
Ко мне обращаться: на "вы"
Откуда: клиника под открытым небом
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Dream »

Жизнь. Болезнь. Смерть.
Митрополит Антоний Сурожский
Источник: Электронная библиотека “Митрополит Антоний Сурожский”

Личные воспоминания: смерть матери

Митрополит Сурожский Антоний
Моя мать три года умирала от рака. Ее оперировали — и неуспешно. Доктор сообщил мне это и добавил: “Но, конечно, вы ничего не скажете своей матери”. Я ответил: “Конечно, скажу”. И сказал. Помню, я пришел к ней и сказал, что доктор звонил и сообщил, что операция не удалась. Мы помолчали, а потом моя мать сказала: “Значит, я умру”. И я ответил: “Да”. И затем мы остались вместе в полном молчании, общаясь без слов. Мне кажется, мы ничего не “обдумывали”. Мы стояли перед лицом чего-то, что вошло в жизнь и все в ней перевернуло. Это не был призрак, это не было зло, ужас. Это было нечто окончательное, что нам предстояло встретить, еще не зная, чем оно скажется. Мы оставались вместе и молча так долго, как того требовали наши чувства. А затем жизнь пошла дальше.

Но в результате случились две вещи. Одна — то, что ни в какой момент моя мать или я сам не были замурованы в ложь, не должны были играть, не остались без помощи. Никогда мне не требовалось входить в комнату матери с улыбкой, в которой была бы ложь, или с неправдивыми словами. Ни в какой момент нам не пришлось притворяться, будто жизнь побеждает, будто смерть, болезнь отступает, будто положение лучше, чем оно есть на самом деле, когда оба мы знаем, что это неправда. Ни в какой момент мы не были лишены взаимной поддержки. Были моменты, когда моя мать чувствовала, что нуждается в помощи; тогда она звала, я приходил, и мы разговаривали о ее смерти, о моем одиночестве. Она глубоко любила жизнь. За несколько дней до смерти она сказала, что готова была бы страдать еще 150 лет, лишь бы жить. Она любила красоту наступавшей весны; она дорожила нашими отношениями. Она тосковала о нашей разлуке: Oh, for the touch of a vanished hand and the sound of a voice that is still… (”Коснуться бы руки, которой не стало, услышать бы звучание голоса…” (Теннисон). Порой, в другие моменты мне была невыносима боль разлуки, тогда я приходил, и мы разговаривали об этом, и мать поддерживала меня и утешала о своей смерти. Наши отношения были глубоки и истинны, в них не было лжи, и поэтому они могли вместить всю правду до глубины.

И кроме того, была еще одна сторона, которую я уже упоминал. Потому что смерть стояла рядом, потому что смерть могла прийти в любой миг, и тогда поздно будет что-либо исправить, — все должно было в любой миг выражать как можно совершеннее и полнее благоговение и любовь, которыми были полны наши отношения. Только смерть может наполнить величием и смыслом все, что кажется как будто мелким и незначительным. Как ты подашь чашку чаю на подносе, каким движением поправишь подушки за спиной больного, как звучит твой голос, — все это может стать выражением глубины отношений. Если прозвучала ложная нота, если трещина появилась, если что-то не ладно, это должно быть исправлено немедленно, потому что есть несомненная уверенность, что позднее может оказаться слишком поздно. И это опять-таки ставит нас перед лицом правды жизни с такой остротой и ясностью, каких не может дать ничто другое.

Слишком поздно?

Это очень важно, потому что накладывает отпечаток на наше отношение к смерти вообще. Смерть может стать вызовом, позволяющим нам вырастать в полную нашу меру, в постоянном стремлении быть всем тем, чем мы можем быть, — без всякой надежды стать лучшими позднее, если мы не стараемся сегодня поступить, как должно. Опять-таки Достоевский, рассуждая в “Братьях Карамазовых” об аде, говорит, что ад можно выразить двумя словами: “Слишком поздно!” Только память о смерти может позволить нам жить так, чтобы никогда не сталкиваться с этим страшным словом, ужасающей очевидностью: слишком поздно. Поздно произнести слова, которые можно было сказать, поздно сделать движение, которое могло выразить наши отношения. Это не означает, что нельзя вообще больше ничего сделать, но сделано оно будет уже иначе, дорогой ценой, ценой большей душевной муки.

Я хотел бы проиллюстрировать свои слова, пояснить их примером. Некоторое время назад пришел ко мне человек восьмидесяти с лишним лет. Он искал совета, потому что не мог больше выносить ту муку, в какой жил лет шестьдесят. Во время гражданской войны в России он убил любимую девушку. Они горячо любили друг друга и собирались пожениться, но во время перестрелки она внезапно высунулась, и он нечаянно застрелил ее. И шестьдесят лет он не мог найти покоя. Он не только оборвал жизнь, которая была бесконечно ему дорога, он оборвал жизнь, которая расцветала и была бесконечно дорога для любимой им девушки. Он сказал мне, что молился, просил прощения у Господа, ходил на исповедь, каялся, получал разрешительную молитву и причащался, — делал все, что подсказывало воображение ему и тем, к кому он обращался, но так и не обрел покоя. Охваченный горячим состраданием и сочувствием, я сказал ему: “Вы обращались ко Христу, Которого вы не убивали, к священникам, которым вы не нанесли вреда. Почему вы никогда не подумали обратиться к девушке, которую вы убили?” Он изумился. Разве не Бог дает прощение? Ведь только Он один и может прощать грехи людей на земле… Разумеется, это так. Но я сказал ему, что если девушка, которую он убил, простит его, если она заступится за него, то даже Бог не может пройти мимо ее прощения. Я предложил ему сесть после вечерних молитв и рассказать этой девушке о шестидесяти годах душевных страданий, об опустошенном сердце, о пережитой им муке, попросить ее прощения, а затем попросить также заступиться за него и испросить у Господа покоя его сердцу, если она простила. Он так сделал, и покой пришел… То, что не было совершено на земле, может быть исполнено. То, что не было завершено на земле, может быть исцелено позднее, но ценой, возможно, многолетнего страдания и угрызений совести, слез и томления.

Смерть — отделенность от Бога

Когда мы думаем о смерти, мы не можем думать о ней однозначно, либо как о торжестве, либо как о горе. Образ, который дает нам Бог в Библии, в Евангелиях, более сложный. Говоря коротко: Бог не создал нас на смерть и на уничтожение. Он создал нас для вечной жизни. Он призвал нас к бессмертию — не только к бессмертию воскресения, но и к бессмертию, которое не знало смерти. Смерть явилась как следствие греха. Она появилась, потому что человек потерял Бога, отвернулся от Него, стал искать путей, где мог бы достичь всего помимо Бога. Человек попробовал сам приобрести то знание, которое могло быть приобретено через приобщенность знанию и мудрости Божиим. Вместо того, чтобы жить в тесном общении с Богом, человек избрал самость, независимость. Один французский пастор в своих писаниях дает, может быть, хороший образ, говоря, что в тот момент, когда человек отвернулся от Бога и стал глядеть в лежащую перед ним бесконечность, Бог исчез для него, и поскольку Бог — единственный источник жизни, человеку ничего не оставалось, кроме как умереть.

Если обратиться к Библии, нас может поразить там нечто относящееся к судьбе человечества. Смерть пришла, но она овладела человечеством не сразу. Какова бы ни была в объективных цифрах продолжительность жизни первых великих библейских поколений, мы видим, что число их дней постепенно сокращается. Есть место в Библии, где говорится, что смерть покорила человечество постепенно. Смерть пришла, хотя еще сохранялась и сила жизни; но от поколения к поколению смертных и греховных людей смерть все укорачивала человеческую жизнь. Так что в смерти есть трагедия. С одной стороны, смерть чудовищна, смерти не должно бы быть. Смерть — следствие нашей потери Бога. Однако в смерти есть и другая сторона. Бесконечность в отлученности от Бога, тысячи и тысячи лет жизни без всякой надежды, что этой разлуке с Богом придет конец — это было бы ужаснее, чем разрушение нашего телесного состава и конец этого порочного круга.

В смерти есть и другая сторона: как ни тесны ее врата, это единственные врата, позволяющие нам избежать порочного круга бесконечности в отделенности от Бога, от полноты, позволяющие вырваться из тварной бесконечности, в которой нет пространства, чтобы снова стать причастниками Божественной жизни, в конечном итоге — причастниками Божественной природы. Потому апостол Павел мог сказать: Жизнь для меня — Христос, смерть — приобретение, потому что, живя в теле, я отделен от Христа… Потому-то в другом месте он говорит, что для него умереть не означает совлечься себя, сбросить с плеч временную жизнь; для него умереть означает облечься в вечность. Смерть не конец, а начало. Эта дверь открывается и впускает нас в простор вечности, которая была бы навсегда закрыта для нас, если бы смерть не высвобождала нас из рабства земле.
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.
Аватара пользователя
Георг
Всего сообщений: 7776
Зарегистрирован: 24.09.2009
Вероисповедание: православное
Сыновей: 0
Дочерей: 0
 Re: Для душевной пользы (только для чтения)

Сообщение Георг »

«Если Господь кого избрал…»
Воспоминания о 60-80-х гг. протоиерея Евгения Ланского

Иногда, во время службы, я думаю: «Надо же, мы в храме — и ничего нам за это не будет». Вряд ли кто-то еще в это время занят подобными мыслями: рядом со мной в основном те, кто к вере пришел в последние двадцать лет — кто не знает, что значило быть верующим в годы хрущевской оттепели или в годы брежневского застоя. Да и я сама тоже, в общем-то, не знаю. О страшных послереволюционных и сталинских временах мы читали: архивы, мемуары, жития новомучеников. А вот свидетельства о «немых» десятилетиях предрассветной поры — временах 1960–80-х годов — нужно внимательно и бережно собирать, словно рассыпанные бусы... Сегодня воспоминаниями о тех временах мы попросили поделиться протоиерея Евгения Ланского.

— Отец Евгений, такое впечатление, что в последние десятилетия советского режима борьба с религией чем-то напоминала радиацию: не видно, не слышно, а действие — разрушительное…

— Не видно и не слышно — это потому, что в это время гонения на Церковь были уже порождением самой системы: работали не столько люди, сколько государственная машина. Система была выстроена так, что исполнителям и усилий никаких особых прикладывать не требовалось. Вот, вы знаете, были уполномоченные по делам религии. Им не надо было что-то делать — наоборот, их функция заключалась скорее в том, чтобы не делать. Например, не давать регистрационную справку священнику.

— Прописку?

— Нет, это не прописка. Тогда ведь как было: назначал, скажем, владыка священника в храм — но если уполномоченный не давал регистрацию, то священник служить там не мог. Иногда напрямую отказывали, а в основном чиновничья машина по своим правилам работала: то эта бумажка не так, то та не этак; то зайдите через недельку — а через недельку человек заходит, ему говорят: опоздали. В материальном смысле тоже система так настроена была, чтобы ни покоя, ни нормальной жизни человек не видел. По налогам священников приравнивали к частным предпринимателям. А вы представляете, что в эпоху процветающего социализма значило быть частным предпринимателем? Практически то же, что быть врагом народа. Поэтому система была направлена на искоренение — и частных предпринимателей, и священников — как чуждых обществу элементов. Ну а если что-то оставалось после выплаты налогов — уходило в Фонд мира. Такие вот были «добровольные» перечисления.

— Вот тебе и хрущевская «оттепель»!

— Во время этой «оттепели» в отношении власти к Церкви как раз было резкое похолодание. Это же Хрущев обещал по телевизору «последнего попа показать»…

— А как же вы, верующий человек, в хрущевское время в храм ходили?

— Я тщательно скрывал свою веру. Я очень многое помнил по харбинскому детству и всегда молился… Но в храм в первый раз я вошел лишь в 60-х годах. И то не в Саратове, а, будучи на отдыхе в Литве, в Друскининкае. И уже потом, ближе к семидесятым, я стал ходить в наш Духосошественский собор. У меня и место свое было — почти перед амвоном, справа у стены. Так же и у тех, кто стоял рядом, было «свое» место — через какое-то время мы уже знали друг друга в лицо. Приходили, здоровались и стояли службу. А потом певица Лилия Логинова привела меня в гости к владыке Пимену, в дом на Первомайской. И он мне сообщает: «А я вас видел в храме! И сразу решил: вот бы диаконом кого!» Это был конец лета — начало осени 1979 года. Мы встретились раз- другой. Он убедился, что я верующий человек. Я рассказывал про церкви в Харбине (мне было что рассказать!), владыка с удовольствием слушал. И потом говорит: «Мы вас рукополагаем!» Но на это ведь тоже разрешение уполномоченного нужно было. И вот уполномоченный по делам религии владыке Пимену сказал: «Даже и не мыслите, чтобы Ланского посвятить в сан. Нигде и никто его не посвятит!».

— Отец Евгений, но почему?

— Потому что «не те» биографические данные. Из эмигрантской семьи, не пьет, ни в чем не замешан… Тогда владыка Пимен мне предложил: «Пойдемте ко мне работать». И взял меня архивариусом. Это было в ноябре 1979 года. Так я и работал, и через какое-то время стал у владыки Пимена помощником секретаря (а секретарем был протоиерей Василий Байчик). Я неплохо печатал на машинке, знал языки. К Рождеству, к Пасхе владыке до 700 писем из-за рубежа приходило — я и принимал, и переводил, и ответы отсылал.

— Священником вам стать не дали, но вы все же ушли работать в Церковь. А в те времена это было, наверное, все равно что границу перейти… Как коллеги бывшие, соседи реагировали?

— Конечно, окружающими тогда все, связанное с Церковью, воспринималось как экзотика. Большинство просто не имело представления о том, что такое Церковь. Помню, меня встретила бывшая коллега, балетмейстер: «Ой, а я же некрещеная — ты меня крестишь?» Ну как я, архивариус, мог ее крестить? Но все же это был конец семидесятых, и люди уже что-то начинали понимать. Помню, я увольнялся из областного народного дома творчества, пришел к директору: «Все, прощаюсь, перехожу на другую работу». Он спрашивает: «Куда?» Я ответил, и он мне сразу: «Молодец! Иди, конечно!» Так что сами по себе люди к Церкви относились в это время не то что лояльно, а даже тепло. В разговорах поддерживали и одобряли. Но вот ходить — да даже просто один раз зайти — в церковь тогда все же решался не каждый. А если это случалось, скрывали. Помню, мне одна коллега, зная, что я в храм хожу, потихоньку призналась: «В церковь зашла, 29 свечей поставила…»

— Да вот вы и сейчас об этом говорите — и голос чуть не до шепота понизили!

— А потому что так и говорили тогда о Церкви — шепотом, да и не со всяким. Но отношение у людей к религии менялось. Только система-то прежней оставалась! Уже в конце восьмидесятых, помню, обратились с письмом в высокие партийные инстанции(как тогда принято было говорить) представители музейной общественности: просили разрешения открыть в здании планетария (где сейчас храм в честь иконы Божией Матери «Утоли моя печали») филиал Радищевского музея, чтобы сделать там музей древнерусского искусства. Был тогда такой Черных — секретарь обкома по идеологии. Так вот он сказал: «Знаю я вас! Откроете — и иконами все увешаете!» — и категорически запретил. Так что система держалась до последнего.

— Вас рукоположили в 1989 году, то есть ждать пришлось целых десять лет…

— Священником я стал в декабре 1989 года. А уже в августе 1990 года в Троицком соборе, помню, я за один день крестил 315 человек. Начались совсем другие времена…

— О том, что наступят другие времена, вы не могли знать ни в конце шестидесятых годов, когда стали прихожанином Духосошественского храма, ни в конце семидесятых, когда приняли решение стать священником. У вас родители были репрессированы, вас десять лет рукополагать не разрешали. Вы же понимали, что времена могут наступить какие угодно,— и все же с этого пути не повернули. Почему?

— Даже если бы настали самые жестокие времена, я бы все равно остался в храме. И, кроме того, я был уверен, что такого, как было, — уже не будет. Почему? Не знаю. Какое-то, может быть, не побоюсь этого слова, прозрение. Я чувствовал, что все будет по-другому, причем не только я один. Ну не могло так оставаться на Руси, чтобы люди жили без Бога! Конечно, и сейчас нет пока еще многого из того, что было раньше (а я помню по Харбину: ведь немыслимо было, чтобы человек мимо храма прошел — и не осенил себя крестным знамением). Но многое постепенно возвращается. У нас в епархии эти изменения стали особенно заметны с приходом на кафедру Владыки Лонгина. При нем и клиросы Саратова запели — раньше этого не было (а все потому, что у Владыки не только прекрасный музыкальный вкус, но и стремление применить его на практике). Он очень напоминает мне владыку Пимена — и высочайшим уровнем культуры, и стремлением побывать в каждом приходе. Вот только приходов сегодня, слава Богу, на порядок больше, чем тогда.

А когда мы уже прощались, я спросила отца Евгения: бывало ли, чтобы в храм приходили бывшие партийные деятели? И он рассказал такой случай. В больничной палате умирала директор школы — член КПСС, орденоносец. «Что ты шепчешь, бабуля?» — спросила ее родственница, дежурившая у постели. «Я молюсь!» — ответила та. А уже после похорон выяснилось, что давным-давно эта убежденная коммунистка тайно крестила своих детей. «Если Господь кого избрал, разве КПСС ему помешает?» — заключил свой рассказ отец Евгений.
Правописание - не моя стихия
диакон Владимир
Всего сообщений: 7
Зарегистрирован: 29.06.2010
Вероисповедание: православное
Дочерей: 2
Образование: высшее
Профессия: клирик Патриаршего подворья Заиконоспасс
Ко мне обращаться: на "вы"
Откуда: Заиконоспасский монастырь, г.Москва
 Посмертные вещания Нила Мироточивого Афонского

Сообщение диакон Владимир »

Посмертные вещания преподобного Нила Мироточивого Афонского
Предисловие
Не обличай злых, да не возненавидят тебе; обличай премудра и возлюбит тя; даждъ премудрому вину и премудрший будет, сказуй праведному и приложит приимати. Притч. 9, 8-9


В книге сей описаны чудесные события, совершившиеся во Святой Горе в промежуток времени от 1813 до 1819 года, а именно: ряд чудесных явлений преподобного отца нашего Нила Мироточивого одному иноку афонскому, именем Феофан, ради спасения которого, находившегося в безвыходном положении, святой многократно являлся наяву и во сне, причем исцелил его вначале от грыжи и беснования, поселил его в пустынной каливе, поучал, спасал неоднократно от сетей диавольских и от явных нападений на него бесов, наказывал его и, наконец, что особенно важно для нас, передал ему слова обличительные для монашествующих* и указующие истинный путь спасения. Также передал и некоторые пророчества.
Судьбы Божий неисповедимы и, поэтому, мы не можем с точностью сказать, что именно вызвало божественное и небесное посольство на землю святого Нила, но из слов преподобного можно заключить, что, во-первых, ближайшим поводом к сему было покаяние Феофана, который, низринувшись в бездну тягчайших грехов, возымел благое намерение положить начало покаянию, исправиться и с этой целью вторично прибыл во Святую Гору, которую, было, покинул, но, по действию диавольскому, встретил столько препятствий для осуществления своего благого намерения, что поневоле был вынужден отказаться от этого намерения, стал собираться покинуть Святую Гору и отправиться в Царьград.
Феофан был уже накануне отъезда и пошел в лес собрать укропу, чтобы выменять его на хлеб для дороги, когда встретил святого в лесу в образе неизвестного старца, святой показал ему заброшенную пустынную хижину и повелел ему поселиться в ней, обещая заботиться о всем необходимом для его жизни. Феофан не знал, что с ним говорит святой, но послушал его, явив здесь свое благое произволение. С тех пор началось необычайное промышление и попечение небожителя о земном и глубоко падшем Феофане.
Как видно из откровенной исповеди Феофана, он был преисполнен пороков, был легкомыслен, непостоянен, сластолюбив, вспыльчив, мечтателен, подвержен блудной страсти, нерадив к подвигам, ленив к молитве, но зато в нем были и некоторые добродетели, а именно - великое простосердечие, искренность и глубокое сознание своего недостоинства. Кроме того, несомненна, чиста и православна была его вера в Бога и велико упование на Него. Эти добродетели заставляли взирать на сего величайшего грешника не как на чадо диавольское, но как на заблудшую овцу стада Христова.
Эту-то заблудшую овцу, которую преследовали не только демоны, но и своя братья-люди, и сошел с неба, чтобы спасти, святой Нил; с великим долготерпением, мало-помалу очищая его, делая его победителем над врагом и страстями, успел святой, наконец, довести Феофана до того, что повелел ему принять высший ангельский образ-схиму, причем в схиме повелел принять имя Эхмалотос, т. е. Пленник, в знак того, что он есть пленник святого, ибо святой восхитил Феофана из рук пленившего его диавола.
Происходившие с ним чудесные события Феофан, по просьбе некоторых из скитской братии Кавсокаливского скита, записывал, а потом и сам святой Нил повелел ему записать без утайки и сокращения все его слова. Так как Феофан был малограмотным, то записывать помогал ему один иеромонах, именем Герасим, из Царьграда.
Феофана, которого и без того уничижали и презирали гордые и злые, еще больше возненавидели, когда он начал передавать обличения святого. Нечестивцы, не желая отстать от пороков своих, которые так явно обличал прп. Нил, для оправдания своего неверия, стали хулить и воздвигать клеветы на самого Феофана, причем чудесные явления называли "прелестью" или вымыслом Феофана ради корыстных целей, просто и не литературно передаваемые Феофаном слова святого - безграмотной и бессмысленной болтовней, пророчества же св. Нила о грядущем бедствии на Св. Гору, в случае нераскаяния и неисправления, - ложью.
Особенно сильно враждовал против Феофана некто Дионисий, владелец келлии Спанон, т. е. Безбородых, которая расположена над самою пещерою св. Нила. Дионисий увлекся морским промыслом, завел парусную лодку, а также развел пчел на острове Тассо. Так как это было не богоугодно, ибо от сего страдала духовная жизнь братии, опускалось богослужение, то святой приказал Феофану в одном из самых первых своих явлений передать Дионисию, чтобы он продал лодку и пчел, чтобы братия его занималась бы рукодельями по примеру древних отцов, в противном же случае - угрожал большими убытками. Но Дионисий не желал покинуть излюбленный предмет своей страсти, похулил даже слова святого и распространял среди прочих святогорцев неверие к словам, передаваемым Феофаном. Второй причиной небесного посланничества Феофана было, как он сам высказал, призвать святогорцев к возвращению на путь жизни святых отцов, от которой они начали отступать, пренебрегая духовными подвигами и безмолвием, увлекаясь же суетою и многостяжанием.
Вследствие пренебрежения духовною жизнью, развились среди них и другие тяжкие пороки; все это неизбежно навлекало на себя гнев Божий.
В то время монастыри и обители Святой Горы были многолюдны и по внешности благоденствовали; преобладающим элементом среди национальностей монашествующих были греки.
Святой передавал через Феофана, что он послан Богом, как Ной к допотопным людям и как Иона к Ниневии, что Бог готов принять покаяние и тягчайших грешников, как готов был принять покаяние Иуды, вися на кресте, ждал его обращения и скорбел о его гибели. Святой говорил, что главное зло происходит от многословия, празднословия, осуждения, а также от многопопечений, многостяжаний и многозаботливости, которые убивают монашеский дух, открывая дверь прочим страстям и порокам. Святой обличал также пороки духовников, старцев, общежительных, скитян, послушников, открывал истинную картину современного монашества и возвещал то, что должно ожидать к концу века, а также предвозвещал грядущий в ближайшем будущем меч и воду, что и сбылось через три с небольшим года после его последнего пророчества, и что могло бы быть предотвращено, если бы святогорцы приняли слова его, которые им передавал Феофан.
Так как одним из главных виновников поразительного неверия святому, которым заразилось большинство тогдашних насельников Святой Горы, был Дионисий, яростно хуливший Феофана, то, по проречению святого, он погиб от укушения ехидной, в знак возмездия за то, что он, как выразился святой, "ехидным ядом своей клеветы" - отравил святогорцев. Сей Дионисий скончался и погребен не на своей келлии - в знак возмездия и кары за то, что чрез него столько монашествовавших тогда на Афоне должно было бежать вскоре с Афона от нашествия агарян и скончать жизнь не на Афоне.
Такова была вторая причина небесного посольства святого Нила.
Третьей же промыслительной причиной чудесных откровений Феофану было, как видно из слов святого, раскрытие для будущих монашествующих поколений диавольских сетей, которыми враг усиленно старается ныне опутать покинувших мир, вступивших на путь покаяния и богоугождения, чтобы поругаться над их благим намерением и заставить их в монашестве еще более, чем в миру, работать себе, т. е. греху.
Так как грядут времена лютые, про которые Господь говорит: "Обаче Сын Человеческий пришел, обрящет ли веру на земли?" - то святой возвещает ищущим спасения в убежище Афона, под покровом Божией Матери, чтобы они не смущались, не ужасались, не теряли бы веры в покров Матери Божией и не покидали бы Афон, пока икона Иверской Матери Божией не покинет Афон, но чтобы пребывали в покаянии и надежде спасения, в безмолвии, смирении и послушании, стараясь хранить нерушимо то малое, что еще останется от прежней высокой монашеской жизни, особенно же целомудрие. Открывает святой также о печати антихриста, о всемирной анархии, которая будет предшествовать пришествию антихриста, о насилиях над убогими земледельцами, о времени, когда надо ожидать сего, о степени развращенности последнего поколения, об умалении роста людей, о том, как ожесточительно будет действовать на сердца человеческие принятие ими печати антихриста, о проповеди Эноха и Илии против печати, о призыве их к людям знаменовать себя крестным знамением и еще много тому подобного**.
Итак, третьей причиной небесного посольства святого были мы и те, которые грядут по нас. Если с этой стороны размыслим, почему святой выбрал для своей проповеди такого глубоко падшего человека, как Феофан, то, думается, нам несколько уяснится сокровенный смысл его.
Падший Феофан, впавший в тяжкие грехи, но сохранивший православную веру несомненной, простоту сердечную, а также сокрушение о своих грехах и сознание своего падения - такой, чуждый лукавства, Феофан есть прообраз монашества последних веков. Бог не дал Феофану быть пожертым диаволом, но послал святого Нила на взыскание его. Посему современное и последующее монашество не должно отчаиваться в спасении, лишь бы только, при всех падениях, сохраняло оно неповрежденной свою православную веру, нелукавый нрав, смирение и сокрушение о грехах своих. На самом деле, как свидетельствуют духовные наши наставники, например, епископ Игнатий Брянчанинов, епископ Феофан Затворник, иеросхимонах Амвросий Оптинский и прочие, мы так же далеко отступили от древней святоотеческой жизни, как Феофан отступил от заповедей Божиих; несмотря на это, милосердый Бог, видя искренность его желания совершить покаяние, посылает ему на помощь угодника с неба. Это свидетельство о неизреченной любви к нам Бога должно служить для нас утверждением упования нашего, отгнанием уныния и отчаяния и побуждением к духовной брани со врагом.
Четвертой причиной необычайного попечения о Феофане, святой Нил поясняет, была великая греховность Феофана, в пример чего святой приводит из жития Иоанна Богослова его продажу себя в рабство самой ужаснейшей женщине, которая когда-либо существовала, Романе. Вследствие необычайной ее греховности отдал себя ей в рабство Иоанн, чтобы исхитить ее из рук диавола***. Еще приводит в пример род иудейский, самый жестоковыйный и неблагодарный, который когда-либо существовал, но именно его избрал Господь и к нему пришел спасать его.
Люди, говорит святой, не в силах постичь духовного состояния человека, судя его по внешности, как невозможно по внешности различить гнилого плода граната от хорошего; только когда разрежешь гранат, тогда узнаешь по нестерпимому смраду, что он согнил. Тем труднее человеку судить человека, ибо страсти в человеке бывают не от одних и тех же причин, но есть страсти, в которых всецело виновен сам человек, и есть страсти, промыслительно попускаемые Богом ради того, чтобы человек не возмечтал или не впал бы еще в большие грехи. Эту притчу велел святой передать тем скитянам, которые смущались тем, что святой являлся именно Феофану, а не кому другому.
После пострижения в схиму в 1819 году Феофан по повелению святого должен был совместно с Герасимом покинуть Афон, причем одним из главных поводов к этому было: ненависть обличаемых к Феофану и их злобный умысел подстеречь и убить его, чтобы потом воспользоваться этой смертью для распространения клеветы, будто Феофан был в сношении с бесами, которые являлись ему, выдавая себя за св. Нила, а потом его удушили.
С другой стороны, повеление преподобного Феофану оставить Афон и переселиться на другое место напоминало повеления Господа ветхозаветным пророкам выполнить те или иные символические действия. Например, Господь повелевает пророку Иеремии купить льняной пояс, препоясать им чресла свои и спрятать его в расселину скалы (Иер. 13, 1-4); в другой раз Господь повелевает Иеремии купить кувшин у горшечника и в присутствии старейшин, пред вратами города, разбить сей кувшин в знак отвержения Богом еврейского народа (Иер. 19, 1-13). А вот еще более близкий и подходящий к уходу Феофана с Афона пример. Господь повелевает пророку Иезекиилю взять свои вещи и переселиться с своего местожительства на другое (Иез. 12, 1-12), в знаменование будущего разрушения Иерусалима и переселения евреев в Вавилон. Равным образом, уход Феофана с Афона, по повелению при. Нила, символически знаменовал грядущее Божие наказание Афону - его разгром и запустение при нашествии иноплеменников, когда множество иноков, по своей слабости не могущих претерпеть мученический венец и восприять мученическую кончину, разбегутся с Афона в более спокойные города и селения, а, может быть, и за границу...
Но прежде, чем покинуть Афон, святой повелел Феофану записать его 18-часовую беседу с ним 18 января 1817 года, которая не была еще записана. Однако Феофан упустил это исполнить и, как только освободился от эпитимии, которую возложил на него святой, выехал с Афона вместе с Герасимом. Но святой возбранил ему выполнить эту поездку, которая лишила бы все будущие поколения монашествующих на Афоне духовного сокровища, которое принес с неба Божий посланник, и, как ни старались Феофан с Герасимом достичь Царьграда, это им никак не удавалось. Тогда Феофан понял, что это не есть случайность, но запрещение святого Нила, и, раскаявшись в нерадении своем, поспешил возвратиться обратно на Афон и здесь в течение целого года, диктуя изо дня в день Герасиму, списал без утайки и без сокращения все, что совершилось с ним от 1817 года, и все, что сказал святой. Все это вместе с прежними записями составило книгу приблизительно в 1000 страниц полулистового формата, т. е. около 400 страниц книги обыкновенного формата.
По окончании списания Феофан и Герасим покинули благополучно Афон и уехали в Палестину, в обитель св. Саввы (вместе с собою они увезли "первотип", т, е. главную рукопись, писанную рукою Герасима, которая и доныне хранится в библиотеке монастыря св. Саввы. Это нам удалось узнать от одного инока обители св. Саввы, по повелению игумена переписывавшего ту рукопись для своей обители), книгу же списали многие лица и приобрели монастыри, в библиотеках которых и поныне она хранится.
Афонцы воспользовались сим сокровищем так же различно, как воспользовались иудеи сошествием с неба Христа: одни уверовали и спаслись, другие ожесточились и отвергли призыв ко спасению, пока не нашло на них всегубительство римского меча...
Так сбылось пророчество святого, ибо через несколько лет мера долготерпения Божия исполнилась, нашел на Святую Гору агарянский меч, многолюдная Гора запустела, умалилось преобладание эллинов по численности над прочими и умножилось неожиданно монашество славянское, в частности, русское. Поэтому нам подобает ныне особо тщательно бдеть и поучаться из примеров церковной истории, чтобы не впасть в те же грехи, чтобы не навлечь и на себя гнева Божия, ибо "аще Бог естественных ветвей не пощаде, да не како и тебе не пощадит". "Некие от ветвей отломишася... неверием отломишася, ты же верою стоиши, не высокомудрствуй, но бойся..." (Рим. 11, 20-21). Кроме меча, святой угрожал еще Афону водою; эта угроза также сбылась в те же годы, ибо лил 30 дней страшный дождь; недавно отшедшие от нас старожилы, одни из немногих пребывшие в Святой Горе во время нашествия, например, известный подвижник Хаджи Георгий, говорили, что все малые потоки обратились в бурные реки, даже вид поверхности скатов горы изменился, небольшой ручей, который протекает в Карее около соборного храма, так переполнился водою, что наводнил храм и на воде плавали деревянные формы (стасидии). Часть зданий в монастыре Ивере унесло в море.
Исполнение этого пророчества есть прообраз той кары, которую возвестил святой последним насельникам Святой Горы. За нечестия нечестивых Святая Гора погрузится в море, когда, наконец, Матерь Божия отымет покров Свой от удела Своего. Тогда благочестивые должны поспешить покинуть Афон, как только уйдет Чудотворная Иверская Икона.
О покрове же Матери Божией над Святою Горою Феофану было замечательное видение 20 августа 1816 года.
Тогда за грехи нечестивых Святой Горе угрожал меч албанцев и римлян, погибель была близка, если бы святые отцы афонские, как то видел Феофан, не умолили Владычицу и Она не дала Сыну произнести Свой грозный суд. Враги были воспящены и еще около семи лет после того мирствовала Святая Гора, пока, наконец, умножившиеся беззакония и неверие святому Нилу не навлекли меч агарянский, который нечестивых потребил, а благочестивых увенчал мученическими венцами, как о том свидетельствует святой.
Страшны знамения гнева Божия, но увы! Наше нечувствие предает все забвению. С такой поразительной истинностью сбылись пророчества святого Нила, возвещенные чрез Феофана, но мы, частью, нерадим о том, чтобы познакомиться с ними, частью; продолжаем являть то же неверие и хулу, какую явили предшественники наши. Громадное большинство насельников Афона знают по преданию некоторые пророчества преподобного, но не имеют возможности, при всем желании, познакомиться с книгой, сокрытой в нескольких монастырских библиотеках.
Господь сподобил нас познакомиться с этою редкою книгой, потрудиться над переводом и литературным изданием её на русском языке. Мы исповедуем несомненно и глубоко веруем в истинность небесного явления святого Нила и божественность вещаний его, несмотря на то, что форма, в которой Феофан передал содержание беседы его со святым, весьма несовершенна; встречаются места труднопонятные, встречается немало повторений, в других же местах недомолвки, но, при внимательном рассмотрении, с помощью Божией усматриваются следы благодати, которая вещала устами Феофана, ибо в грубо и малосвязно высказанных словах обретается тончайшая и истиннейшая духовная нить, анализ духовной брани и тому подобные мысли, которых Феофан сам не понимал и потому несколько затемнил смысл, но, несмотря на сие, эти духовные сокровища не потерялись****.
Каждый читатель легко усмотрит, что вся книга, от первой строки до последней, представляет собою одно тесно связанное, неразрывное, логически и органически целостное духовное созерцание величия благодати Божией, излитой на христиан новозаветных вообще и на афонских священномонахов в частности, отсюда - о великой ответственности пред Богом сих избранников Божиих, о великой каре праведного гнева Божия, грядущего на них, если они начнут пренебрегать сими великими благодатными дарами Бога, закопают их в землю, в грязь греховности, лености, нечистоты духовной и не покаются в своем нечестии. Эта истина, подобно душе, оживляющей в человеческом организме каждую самомалейшую каплю крови, дышит и движется в каждой строке, каждом слове огромной книги "Вещаний".
Для смиренномудро взыскующего истины сама книга послужит несомненным доказательством божественности происхождения ее, смиренномудрый не соблазнится тем, что Феофан малограмотно изложил то, что сказал ему святой Нил, ибо он вспомнит, что и апостолы были рыбари и что их простым учением тоже соблазнялись эллины (1 Кор. 1-23). Восемнадцатичасовую беседу со святым Феофан изложил на пространстве нескольких сотен печатных страниц. Некоторые, указывая на сей объем, сомневаются, чтобы в течение 18 часов возможно было столько наговорить. Для нас же именно это обстоятельство служит наилучшим доказательством того, что Феофан не забыл ничего из слов святого и ничего не утаил, ибо, если отнять неизбежные повторения при изложении такой длинней беседы, которую записывали под диктовку изо дня в день в течение года, причем списчик Герасим относился с благоговением к словам Феофана, не смея даже исправлять их, хотя и мог бы это сделать, ибо был хорошо грамотен, итак, если отнять повторения, что в общем составит около 100 страниц, то получится именно такой объем, сколько в разговорном собеседовании можно проговорить в течение этого времени. Приведем пример из учебной жизни: студенты, готовясь к экзаменам, свободно и не торопясь прочитывают по 30 страниц обыкновенных печатных в час, идут отвечать экзаменатору и получают успешные баллы. Если принять во внимание, что они все-таки несколько скорее читают, чем можно проговорить голосом, то окажется и получится около 400 печатных страниц, которые вполне возможно проговорить в течение 18 часов.
Другое обстоятельство служит также удостоверением истинности Феофана: мы видим, что он, не дерзая преступить повеления святого о том, чтобы не умалять его слов, откровенно пишет не только то, что сказал святой и что относится ко всем, но и те слова, в которых святой обличает Феофана в тайных его, никому неведомых, крайне позорящих его, грехах скудных и смертных. Если бы воистину не явился бы ему святой и не говорил ему всего того и не повелел передать обо всем письменно последующим родам, то неужели сам Феофан стал бы так себя позорить?
Не говоря о всем прочем, несомненно удостоверяющем смиренномудрого и спасающегося в истинности божественного послания на землю святого Нила, укажем еще на одно обстоятельство. Книга, списанная Феофаном, по содержанию своему представляет изложенный в замечательной последовательности ряд глубочайших духовных истин, раскрывающих все стороны монашеской духовной брани. Здесь с поразительной обстоятельностью раскрываются все причины падения монашествующих, раскрыты приемы действия вражиего, с которым сатана устремляется на монашество, даны образцы добродетелей, указан путь к стяжанию их, высказан ряд обличений всех слоев монашества, от старцев до послушников и от пустынников до монастырей, предложен ряд предостережений для подвизающихся. Одним словом, по богатству материала из области аскетической психологии "Вещания" с полным правом могут занять видное место в ряду таких знаменитых святоотеческих творений этого рода, как, например, "Лествица", слова прп. Ефрема Сирина, Исаака Сирина, Макария Великого и других. Во многих местах речь преподобного полна дивной художественности, чудного лиризма, блещет огнем высокой поэзии, благодатного вдохновения, напоминая то огненный язык библейских пророков (при обличении нечестивцев), то чудные новозаветные вдохновенные песнопения Иоанна Дамаскина (при изображении, например, глубочайших тайн домостроительства Божия о спасении людей). Для уяснения библейских событий преподобный иногда высказывает такие подробности библейского факта, о которых в Библии ничего не говорится. Это расширение (так называемая амплификция) подробностей того или иного библейского факта имеет целью наилучшее уяснение тех или иных библейских событий, наилучшую, так сказать, наглядную, рельефно выпуклую обрисовку действующих библейских лиц и т. п.
Некоторые святогорцы, смущаясь якобы чрезмерным, подавляющим преобладанием меланхолии, скорби, грусти, разочарованности и плача в "Посмертных вещаниях", говорили такие слова: "Когда читаешь святых отцов и, вообще, писания древнехристианских подвижников, то так и проникаешься веянием небесного утешения, благодатного веселия, мира и радости о Дусе Святе. Здесь же в "Посмертных вещаниях" одна скорбь, одна подавленность, одна меланхолия; невольно задыхаешься в этой удушливой атмосфере. После сего будет ли полезна для читателя такая книга?"
На такое недоумение весьма охотно даем следующий ответ. Благодать Божия, входя в соприкосновение с человеком, которого избирает своим сосудом и посредником, не подавляет свободной воли этого человека, не стесняет его духовного облика, но, возвышая и поднимая его дух в области высшие, заоблачные, надземные и сверхчувственные, она, при всем том, действует в связи со складом личности (с духовным типом) этого человека. Феофан по своей природе был склонен к меланхолии; нравственные потрясения и треволнения жизни эту меланхолию в нем усилили и закрепили; она сделалась неизменной подругой и спутницей Феофана, положив неизгладимый отпечаток на все его существо. Отсюда меланхолический оттенок, весьма ясно ощущаемый почти на каждой странице "Посмертных вещаний", - дело вполне понятное и естественное; иначе и быть не могло. Прп. Нил говорил чрез меланхолика; отсюда меланхолическая окраска "Вещаний". Далее, совершенная неправда, будто в "Посмертных вещаниях" одно сплошное разочарование, одна меланхолия, одно отчаяние. В этой книге немало и радостных, ободряющих мест, например, при изображении искупления, совершенного Господом Иисусом Христом, или хвалебная песнь "Возмите врата князи ваша", изображающая победу Христа над силами ада, и прочее. Сам Феофан, при всех своих падениях, житейских треволнениях и искушении, - "с кораблем потопляемый грехи", - как бы совсем опрокидываемый волнами греховного моря, все-таки, в конце концов, "выплывает", спасается, торжествует над этими волнами, восходя даже на высшую ступень монашеской жизни и принимая схиму по заповеди преподобного и богоносного отца нашего Нила, - восходя "от смерти к жизни, от земли к небеси". Разве это безнадежная меланхолия?
Разве это - беспросветное отчаяние?! Наконец, как много в "повестях", сообщаемых прп. Нилом Феофану, изображено и обрисовано светлых образов истинного подвижничества!.. «Но, все-таки, - скажут нам, - в "Посмертных вещаниях" немало найдется мест, навевающих грусть, скорбь, тоску и меланхолию»...
Не будем спорить. Однако необходимо принять во внимание следующее. А церковные молитвословия и песнопения, разве они целиком состоят из одной радости и ликования, из одного ликующего пасхального канона Иоанна Дамаскина "Воскресения день"?! А великопостный покаянный канон св. Андрея Критского. "Откуда начну плакати окаянного моего жития деяний?!" "Увы, мне, окаянная душе!" "Согрешихом, беззаконновахом!" "Душе моя! душе моя! возстани! что спиши? Конец приближается и имаши смутитися!" Или, например, вот слова из общеизвестной молитвы: "Не ввери мя человеческому предстательству". Здесь находим следующее.
"Скорбь одержит мя, терпети не могу демонскаго стреляния, покрова не имам, ниже где прибегну окаянный", всегда побеждаем и т. д. Значит, в самом церковном Богослужении есть не одна лишь "Светлая Пасха", но и святая Четыредесятница, Великий пост... С другой стороны, в "Посмертных вещаниях", как подробно изъяснено выше, не одна сплошная скорбь и меланхолия. За густыми облаками скорби, за темными тучами меланхолии здесь легко заметить царственное сияние лучей небесного утешения, легко заметить просвет, озаряющий и указывающий путь к выходу из мрака беспросветного отчаяния, - это призыв к покаянию, одухотворяющий каждую строчку, можно сказать, каждую букву "Вещаний". Вы грешите и не приносите покаяния в грехах. Горе вам за это! Гнев Божий близок к вам! Покайтесь и тогда гнев Божий не постигнет вас! Вот кратко выраженная общая мысль, идея "Вещаний"! Какая же здесь меланхолия?! Так может говорить некающемуся грешнику всякий православный пастырь, конечно, не наемник, а именно такой пастырь, которому дорого спасение овец, искупленных Честною Кровию Христовой. Наконец, в аскетической святоотеческой письменности немало найдем мест меланхолических, плач о грехах и призыв к покаянию (например, у прп. Ефрема Сирина). В духовной жизни христианина не должно быть ни постоянной скорби, ни постоянной радости. Когда нападает гордость, самодовольство и самомнение, полезно углубляться в "меланхолические" места аскетической литературы; когда, наоборот, душа терзается беспросветною скорбью, унынием и отчаянием, - необходимо читать, преимущественно, утешительные места из св. отцов (особенно св. Иоанна Златоуста о покаянии и т.п.). "Воспалительные болезни лечатся прохладительными лекарствами, а противоположные им — горячительными", - сказал один из древних подвижников. Для лиц, недугующих воспалительною болезнью тщеславия, фарисейской гордости, надменности и т. п., "Посмертные вещания" будут прекрасным прохладительным лекарством!..
Мысли "Вещаний" проникнуты строго православным характером и направлением. Преподобный очень часто и очень усиленно внушает истину о необходимости живого духовно-нравственного союза с православною церковию, о необходимости частого приобщения св. Тайн, исповеди пред духовником, о великом значении благодати священства, коему дано высокое право совершения бескровной евхаристийной жертвы и т. п. Когда означенная книга еще печаталась, многие афонцы были недовольны этим и говорили: "Зачем ее печатать?! Пусть бы оставалась она в афонских библиотеках в качестве рукописи!" Какие же доводы высказывали афонские иноки против печатания? Первый довод - тот, что эта книга якобы может произвести "раздоры и разделения между афонцами..." На это скажем следующее. А до печатания сей книги, а сейчас, а после - разве не было, нет и не будет разделения между афонцами?! Конечно, афонцы стремятся жить в мире и единении, но яко человецы не чужды и греха разъединения; келлиоты не всегда мирны на крупные обители и обратно; греки не всегда мирны на русских и обратно; одним словом, раздоров и разделений на Афоне хоть отбавляй, и напрасно тут возводить вину на "Посмертные вещания прп. Нила".
Далее, афонцы делают еще и такое возражение: "В книге часто обличается грех мужеложства (особенно с юными), а сего омерзительного греха на Св. Горе и слухом не слыхано и видом не видано; монах Феофан был просто душевнобольной, меланхолик, надиктовавший о. Герасиму много лжи и клеветы на святогорцев". Конечно, грехопадения (особенно тайные, наподобие мужеложства), кто их видал? Грехопадения кто разумеет? (Пс. 18, 13), - скажем словами псалмопевца, но были, конечно, серьезные основания у Вселенского патриарха, еще не так давно, издавать по Св. Горе афонской распоряжение об удалении из афонских монастырей и скитов юных и безбрадых.
Конечно, дело шло тут не о пустяках и не о мелочах. Вселенский патриарх, не ограничиваясь письменным распоряжением, даже командировал сего ради на Афон одного из своих архиереев для приведения в исполнение вышеуказанной патриаршей грамоты (очевидно, дело было серьезное и животрепещущее). Архиерей даже взял себе в помощь представителя гражданской власти (турецкого чиновника); они вместе отправились по монастырям и келлиям "изгонять юных". Кое-кого изгнали... Впрочем, из сего патриаршего распоряжения и сего "ревизорского объезда" афонских обителей не вышло никакого толку. Доброе дело, как это часто бывает на свете с добрыми делами, сошло на "нет". Ревизоры, с великим почетом, вниманием и гостеприимством принимаемые в афонских обителях, скоро закончили свой объезд, весьма довольные "исполнением патриаршего поручения". Юные же не только не исчезли "с лица земли афонской, но стали приумножаться" (особенно по келлиям), "а юные изгнанники" снова вернулись назад и все пошло по-старому. Ни о каких административных мероприятиях на Афоне против юных теперь уже не слышно... Ясное дело, что "Вещания прп. Нила" заслуживают самого серьезного внимания афонцев...
Примечание: Мы говорим лишь о недавних, современных патриарших распоряжениях против юных, не касаясь древних афонских узаконений и патриарших на сей счет распоряжений, им же несть числа и о них же не леть есть ныне глаголати подробно. Все эти узаконения и распоряжения во множестве собраны у епископа Порфирия в его книге "Второе путешествие по Афону" (Москва, 1880 г., приложения 271-529 стр.). Отсылаем туда любителей документальных справок. Там они найдут много подтверждающего "Посмертные вещания прп. Нила". Все-таки мы и здесь делаем из вышеуказанного места епископа Порфирия выписку, именно из текста Завещания Иакова Приканы, игумена лавры св. Афанасия (1363 года) во дни царя Иоанна Кантакузена и Константинопольского патриарха Филофея: "Вы, допускающие дружбу с юными, - читаем здесь, - должны много остерегаться безбородых юношей, никого из них не впускать в обитель, во избежание соблазнов... ради великой немощи людей. Ибо Содом и Гоморра, эти пять городов, за все это погибли от огня и покрыты водою (т. е. здесь читаем почти буквально то же самое, что в "Посмертных вещаниях" (гл. XVII). Далее Прикана говорит, что прежде в монастырях и лаврах сияла благодать Божия, пока они имели страх Божий и целомудрие, и продолжает: "Когда же в них воцарилось презрение духовных старцев и непослушание им, появились любования с мужчинами, пиршества с молодыми и безбородыми, стихотворства, стремления к запрещенному, разжигания и осязания удов, сочетания для неестественного совокупления, когда омрачение, выказавшееся в таких делах, охватило многие и различные души, беззаконие осталось не-исправляемым - тогда Бог оставил сии места; обитающие тут, по причине многих приражений и скорбей, скончали житие свое, а места сии с той поры опустошаются варварами за недостоинство настоящего рода. Внимайте, прошу вас, святые отцы мои и братие, да за невнимательность и непослушание отеческим уставам не впадите и вы в пропасть беспутий, да не разгорится у вас неестественное зло и да не разгневается на вас Господь, так что святое место сие осквернится и запустеет ради недостоинства вашего..." Одним словом, здесь находим те же мысли, даже почти те же выражения, что и в "Посмертных вещаниях прп. Нила". Такие же читаем обличения, такие же угрозы. Отсюда: странно объяснять обличения афонцев в "Посмертных вещаниях" меланхолией и душевною болезнью Феофана, как странно было бы обвинять в меланхолии и психической ненормальности вселенских патриархов, вышеупомянутого игумена лавры св. Афанасия Иакова Прикану (XIV в.) и других духовных ратоборцев, добре на Св. Горе Афон против "юных и безбрадых" подвизавшихся?!
Однако иные святогорцы не успокаиваются и на этом. Против "Вещаний прп. Нила" они выставляют вот еще какие возражения: "Эта книга может подорвать в корне уважение русского народа к Афону, а, самое главное, может иссушить поток денежных лепт, широкой рекой льющийся на Св. Гору"!.. На это отвечаем следующее. Издатели приняли меры, чтобы эта книга распространялась только на Афон. В России же будет распространяться лишь сокращенное издание "Вещаний прп. Нила", в каковом сокращенном издании заботливо и предусмотрительно выпущено все то, что имеет отношение лишь к Св. Горе (особенно насчет афонских грехов). Значит, опасаться нечего. Да хотя бы эта книга вся целиком и полностью ходила по всей Руси Православной, по всему белому свету и где угодно - будет ли от этого какой-либо убыток для афонцев?! Да ровно никакого!
Давно напечатаны и широко распространены по всей России многотомные сочинения архим. Порфирия об Афоне. В этих объемистых, толстых книгах покойный епископ Порфирий (не тем будь помянут он на том свете), шаг за шагом осмеивает и отрицает путем научных данных чуть не каждое афонское предание о том или ином чуде, проявляет очень мало благоговения к афонским святыням, осмеивает святогорцев в их подвигах и т. д.; эти книги в России можно встретить в каждой духовной библиотеке, во многих Церквах, есть они и на Афоне в монастырских библиотеках. Одним словом, книги епископа Порфирия, по-видимому очень способные подорвать уважение к Св. Горе, по России широко распространены; однако отразилось ли это сколько-либо на отношении православной Руси к Афону, на размерах денежных лепт, идущих на Афон?! Нисколько! Св. Гора Афонская находится под особым покровом Царицы Небесной. Сама Богоматерь, Царица неба и земли, печется об Афоне, Сама Она, Пречистая, как прекрасно изъясняет прп. Нил Феофану, направляет отовсюду поток денежных лепт на Афон! Может ли громадная, каменная афонская скала поколебаться от прибоя морской волны?! Может ли ослабнуть любовь Руси к Афону, любовь, вдохновляемая самой Царицей Небесной, может ли эта любовь ослабнуть от ничтожных писаний либерального богослова епископа Порфирия?! Тем более не следует афонцам опасаться по поводу появления в печати "Вещаний прп. Нила"! Все это чудное творение, от первой строки до последней, проникнуто какой-то пламенной, неземной любовью к Афону, как особому уделу Царицы Небесной. Если эту книгу прочтет лицо постороннее Афону, но лицо верующее и любящее Афон, то не только не охладеет к Афону от чтения сей книги, а, наоборот, возымеет великое уважение к святогорцам, которые с истинно христианским мужеством открыто исповедуют пред Господом грехи своя, нисколько не заботясь о том, будет ли это кому-либо приятно или неприятно. В древней христианской Церкви широко было развито публичное исповедание грехов, каковое обстоятельство не только не вело к чему-либо дурному, а, наоборот, способствовало подъему христианской жизни (вспомним "общую исповедь" у приснопамятного о. Иоанна Кронштадтского). Так и афонцы, смиренные и кающиеся о них же соделаша согрешениях, не только не потерпят урона, убытка, оскудения денежных лепт и т. п., а, напротив, по Евангелию, «смиряяй себе вознесется» (Лк. 18, 14), Господь еще более увеличит их славу на земле, а Царица Небесная отовсюду, как перепелов, нагонит им много денежных лепт...
Конечно, обличения во грехах не всякому приятно слушать. "Вещания прп. Нила" переполнены обличениями; отсюда многие немощные афонцы не любят сию книгу, обзывая монаха Феофана душевно больным и меланхоликом... Иное дело, если бы в этой книге, в каждой строке, в каждой букве, сыпались одни лишь похвалы и одобрения!..
Тогда с восхищением афонцы встретили бы сию книгу, не помышляя вовсе о том, насколько будут полезны для духовной их жизни такие похвалы... Наоборот, "имеющий мудрость от Бога" с любовию приимет обличения, как это прекрасно выражено в тексте из книги Притч. 9, 8-9, приведенном вначале сего предисловия.
Многие из русских обвиняют афонцев в самооболыценности, ставят им в вину усиленное зазывание русских на обитание в афонских обителях*****; недовольны многие русские монахи, паломничающие на Афон, тем, что афонцы усиленно зазывают их зачем-то вторично приехать на Афон, заманивают перейти из России к афонцам - мало того, даже выступают предсказателями и прорицателями, с важным видом предсказывая: "Вот эта келлия со временем будет местом ваших подвигов на Афоне" и т. д. и т. д. (конечно, и "вклад денежный" тут молчаливо подразумевается). Такая самооболыценность, нередко наблюдаемая у афонцев, легко объясняется тем, что к ним постоянно едут отовсюду (наипаче из России) богомольцы... Трудно тут удержаться от самодовольства, самообольщения, превозношения над св. Русью Православной; поневоле забывается, что и св. Русь с бесчисленным множеством чудотворных икон Царицы Небесной, есть тоже "удел Богоматери" (пусть удел младший, позднейший, а все-таки - удел). Издаваемые смиренными афонцами "Посмертные вещания прп. Нила", где афонцы откровенно каются "о них же соделаша согрешениях", красноречиво докажут, что далеко не все афонцы грешат самообольщением, что далеко не все афонцы подобятся самообольщенным фарисеям, к которым Господь послал обличителем Иоанна Крестителя, наименовавшего их "порождениями ехидны", запретившего гордым фарисеям именоваться чадами Авраама и предвозвестившего, что "секира при корене дерева лежит" (Мф. 3, 7-10)... Эта книга покажет, что среди афонцов есть и смиренные мытари, которые чужды самообольщенного взгляда на себя, как людей превосходящих россиян, как на особо великих избранников Царицы Небесной, смиренные афонцы, памятующие, что и из сих камней, из сих скал Царица Небесная, если захочет, может воздвигнуть Себе избранных духовных чад, смиренные афонцы, памятующие, что за грехи, не омытые покаянием, катастрофа, гнев Божий грозит и секира при корене дерева лежит... Вспомним покойного "святогорца" (Царство ему Небесное!), проводившего в своих "Письмах" ошибочную мысль, будто все, живущие на Афоне (уже из-за того, что живут на Афоне) непременно спасутся!.. Этою мыслью "святогорца" был весьма недоволен московский митрополит Филарет.
Когда явился к богоизбранному народу еврейскому с обличениями Иоанн Креститель, то иудеи отнеслись двояко к его обличениям - одни, смиренные мытари, воздав славу Богу, крестились от Иоанна, другие, фарисеи и законники, отвергли волю Божию и не крестились от Него (Лк. 7, 30), даже более говорили, что Иоанн Креститель одержим бесом (Мф.11, 18). Не сомневаемся, что "Вещания прп. Нила" встретят двоякое отношение со стороны афонцев: смиренные афонцы, подобно мытарям - "воздав славу Богу", с любовию приимут сию книгу и немало извлекут из нее на пользу душевную; другие же отвергнут сию книгу и внушительно заявят, что Феофан был "одержим бесом".
Во всяком случае, утешительно, что еще раньше предлагаемого издания стали появляться печатные издания "Вещаний" на русском языке. Очевидно, нужда в таком издании живо сознавалась и чувствовалась всеми смиренными афонцами. Настоящее издание отличается от предшествующих своею полнотою, а также тем, что оно редактировано православными учеными богословами, которые составили здесь же и свои подстрочные изъяснительные примечания.
Данная книга предназначается автором для распространения среди насельников Афона, ибо к ним-то она преимущественно и относится. Но, так как в книге содержится немало ценного и для русского монашества, то, одновременно с этим изданием, выпускается печатное издание и для России, но значительно сокращенное, сравнительно с этим изданием, предлагаемым благосклонному вниманию святогорцев. В русском издании предусмотрительно выпущено все то, что имеет отношение исключительно к Афону, вообще, все неудобоприемлемое для слуха россиян. В греческом подлиннике рукописи нет никаких делений и подразделений. Здесь же, для лучшего усвоения, книга разделена на 5 частей и каждая часть на главы. А именно: в первой части изложены те вещания 18-часовой беседы святого, которые имеют общепоучительный духовный смысл; во второй - те части 18-часовой беседы, которые особо поучительны для монашествующих, в третьей помещаем относящееся только до святогорцев прошлого столетия, в четвертой - поучительную повесть о ските Сервия. В пятой части помещено житие прп. Нила и описание самих явлений его Феофану. Издатель, приступая к сему великому и ответственному делу и дерзая на это ради благословения старца, смиренно просит читателей, отцов и братии простить ему невольные его погрешности в сем многотрудном деле.
Благословение преподобного и богоносного отца нашего Нила Мироточивого да пребудет на всех почитающих и читающих его и поучающихся словесам его! Аминь.

*Замечательное совпадение: русский подвижник, преподобный Нил Сорский (XV в.), несколько лет подвизавшийся на Св. Горе Афонской, был обличителем недостатков русского монашества, а живший столетием позднее его (XVI в.) афонский подвижник, прп. Нил Мироточивый, обличает недостатки монашества афонского.
**Итак, "Посмертные вещания" непрестанно говорят о борьбе с сатаной. Отсюда: нелепо говорить и думать, будто Феофану являлся сатана вместо св. Нила. Разве сатана станет говорить против себя, изгонять самого себя (ср.: Мф.12, 24-26)?!
***Преподаваемое здесь св. Нилом сообщение о св. апостоле по духу и характеру вполне совпадает с другими фактами из жизни св. апостола Иоанна Богослова (например, попечение апостола о падшем юноше).
****Посредником или вестником своих откровений прп. Нил избрал малограмотного Феофана, конечно, для того, чтобы чрез его "смиренный ум" удобнее вещать небесную истину, ибо "разум кичит"; если бы Феофан был богословски образован, то сия книга, т. е. "Посмертные вещания", не могла бы иметь серьезного значения; стали бы говорить, что все это Феофан сочинил сам от себя. Теперь же чудо, воочию: малограмотный "заика" Феофан и книга "Посмертные вещания", для написания которой, кажется, и богословской образованности не хватит, а надо быть "гением"...
*****Для доказательства рекомендуем почитать вышедшую в 1911 году книгу архимандрита Евгения (Александро - Невская лавра) "Мое бытие", где описано его путешествие на Афон.
Ответить Пред. темаСлед. тема
Для отправки ответа, комментария или отзыва вам необходимо авторизоваться
  • Похожие темы
    Ответы
    Просмотры
    Последнее сообщение
  • Для душевной пользы (комментарии)
    Георг » » в форуме Книжный мир
    61 Ответы
    65543 Просмотры
    Последнее сообщение Кира
  • Скорость чтения
    Ольгуша » » в форуме Воспитание детей
    15 Ответы
    8977 Просмотры
    Последнее сообщение Олександр
  • Программа для чтения книг
    Калинушка » » в форуме Компьютерный раздел
    25 Ответы
    9738 Просмотры
    Последнее сообщение Калинушка
  • Перешедшие, нашедшие Православие (для чтения)
    Irina2 » » в форуме События
    29 Ответы
    19225 Просмотры
    Последнее сообщение Агидель
  • Рождественские чтения 2012 год. Интернет-секция.
    Юлия.ortox » » в форуме События
    1 Ответы
    5536 Просмотры
    Последнее сообщение Юлия.ortox

Вернуться в «Книжный мир»