Книги, которые мы читаем ⇐ Книжный мир

[Агидель]

Как зайка летал на воздушных шариках

Маленькая девочка, ее звали Верочка, тяжело заболела. Папа ее, Федор Кузьмич, мужчина в годах, лишился сна и покоя. Это был его поздний ребенок, последний теперь, он без памяти любил девочку. Такая была игрунья, все играла с папой, с рук не слезала, когда он бывал дома, теребила его волосы, хотела надеть на свой носик-кнопку папины очки… И вот – заболела. Друзья Федора Кузьмича – у него были влиятельные друзья, – видя его горе, нагнали к нему домой докторов… Но там и один участковый все понимал: воспаление легких, лечение одно – уколы. И такую махонькую – кололи и кололи. Когда приходила медсестра, Федор Кузьмич уходил куда-нибудь из квартиры, на лестничную площадку, да еще спускался этажа на два вниз по лестнице, и там пережидал. Курил. Потом приходил, когда девочка уже не плакала, лежала – слабенькая, горячая… Смотрела на него. У Федора все каменело в груди. Он бы и плакал, если б умел, если бы вышли слезы. Но они стояли где-то в горле, не выходили. От беспомощности и горя он тяжело обидел жену, мать девочки: упрекнул, что та недосмотрела за дитем. «Тряпками больше занята, а не ребенком, – сказал он ей на кухне, как камни-валуны на стол бросил. – Все шкафы свои набивают, торопятся». Жена – в слезы… И теперь если и не ругались – нелегко было бы теперь ругаться, – то и помощи и утешения не искали друг у друга, страдали каждый в одиночку. Врач приходил каждый день. И вот он сказал, что наступил тот самый момент, когда… Ну, словом, все маленькие силы девочки восстали на болезнь, и если бы как-нибудь ей еще и помочь, поднять бы как-нибудь ее дух, устремить ее волю к какой-нибудь радостной цели впереди, она бы скорей поправилась. Нет, она и так поправится, но еще лучше, если пусть бессознательно, но очень-очень захочет сама скорей выздороветь. Федор Кузьмич присел перед кроваткой дочери. – Доченька, чего бы ты вот так хотела бы?.. Ну-ка, подумай. Я все-все сделаю. Сам не смогу, попрошу волшебника, у меня есть знакомый волшебник, он все может. Хочешь, я наряжу тебе елочку? Помнишь, какая у нас была славная елочка? С огоньками!.. Девочкина ручка шевельнулась на одеяле, она повернула ее ладошкой кверху, горсткой, – так она делала, когда справедливо возражала. – Еечка зе зимой бывает-то. – Да-да, – поспешно закивал седеющей головой папа. – Я забыл. А хошь, сходим с тобой, когда ты поправишься, мульти-пульти посмотрим? Много-много!.. – Мне незя много, – сказала умная Верочка. – Папа, – вдруг даже приподнялась она на подушке, – а дядя Игой казочку ясказывай – п’о зайку… Ох, хоёсенькая!.. – Так, так, – радостно всполошился Федор Кузьмич. – Дядя Егор тебе сказочку рассказывал? Про зайку? Верочка закивала головой, у нее даже глазки живо заблестели. – П’о зайку… – Тебе охота бы послушать? – Как он етай на саиках… – Как он летал на шариках? На каких шариках? – Ну, на саиках!.. Дядя Игой пиедет? – Дядя Егор? Да нет, дядя Егор далеко живет, в другом городе… Ну-ка, давай, может, мы сами вспомним: на каких шариках зайка летал? На воздушных? Катался? – Да, не-ет! – У Верочки в глазах показались слезы. – Вот какой-то… Ветей подуй, он высоко-высоко поетей! Пусть дядя Игой пиедет. – Дядя Егор-то? Он далеко живет, доченька. Ему надо на поезде ехать… На поезде: ту-ту-у! Или на самолете лететь… – А ты яскажи? – Про зайку-то? А ты мне маленько подскажи, я, может, вспомню, как он летал на шариках. Он что, надул их и полетел? Девочка в досаде большой сдвинула бровки, зажмурилась и отвернулась к стене. Отец видел, как большая слеза выкатилась из уголка ее глаза, росинкой ясной перекатилась через переносье и упала на подушку. – Доча, – взмолился отец. – Я счас узнаю, не плачь. Счас… мама, наверно, помнит, как он летал на шариках. Счас, доченька… Ладно? Счас я тебе расскажу. Федор Кузьмич чуть не бегом побежал к жене на кухню. Когда вбежал туда, такой, жена даже испугалась. – Что? – Да нет, ничего… Ты не помнишь, как зайка летал на воздушных шариках? – На шариках? – не поняла жена. – Какой зайка? Федор Кузьмич опять рассердился. – Француз-зайка, с рогами!.. Зайка! Сказку такую Егор ей рассказывал. Не слышала? Жена обиделась, заплакала. Федор Кузьмич опомнился, обнял жену, вытер ладошкой ее слезы. – Ладно, ладно… – Прямо как преступница сижу здесь… – выговаривала жена. – Что ни слово, то попрек. Один ты, что ли, переживаешь? – Ладно, ладно, – говорил Федор. – Ну, прости, не со зла… Голову потерял – ничего не могу придумать. – Какую сказку-то? – Про зайку какого-то… Как он летал на воздушных шариках. Егор рассказывал… Э-э! – вдруг спохватился Федор. – А я счас позвоню Егору! Пойду и позвоню с почты. – Да зачем с почты? Из дома можно. – Да из дома-то… пока их допросишься из дома-то… Счас я сбегаю. И Федор Кузьмич пошел на почту. И пока шел, ему пришла в голову совсем другая мысль – вызвать Егора сюда. Приедет, расскажет ей кучу сказок, он мастак на такие дела. Ясно, что он выдумал про этого зайку. И еще навыдумывает всяких… Сегодня четверг, завтра крайний день, отпросится на денек, а в воскресенье вечером улетит. Два с небольшим часа на самолете… Еще так думал Федор: это будет для нее, для девочки, неожиданно и радостно, когда приедет сам «дядя Игой» – она его полюбила, полюбила его сказки, замирала вся, когда слушала. Не так сразу Федор Кузьмич дозвонился до брата, но все же дозвонился. К счастью, Егор был дома – пришел пообедать. Значит, не надо долго рассказывать и объяснять его жене, что вот – заболела дочка… и так далее. – Егор! – кричал в трубку Федор. – Я тебя в воскресенье посажу в самолет, и ты улетишь. Все будет в порядке! Ну, хошь, я потом напишу твоему начальнику!.. – Да нет! – тоже кричал оттуда Егор. – Не в этом дело! Мы тут на дачу собрались… – Ну, Егор, ну отложи дачу, елки зеленые! Я прошу тебя… У нее как раз переломный момент, понимаешь? Она аж заплакала давеча… – Да я-то рад душой… Слышишь меня? – Ну, ну. – Я-то рад бы душой, но… – Егор что-то замялся там, замолчал. – Егор! Егор! – кричал Федор. – Погоди, – откликнулся Егор, – решаем тут с женой… «Э-э! – догадался Федор. – Жена там поперек стала». – Егор! А Егор! – дозвался он. – Дай-ка трубку жене, я поговорю с ней. – Здравствуйте, Федор Кузьмич! – донесся далекий вежливый голосок. – Что, у вас доченька заболела? – Заболела. Валентина… – Федор забыл вдруг, как ее отчество. Знал, и забыл. И переладился на ходу: – Валя, отпусти, пожалуйста, мужа, пусть приедет – на два дня! Всего на два дня! Валенька, я в долгу не останусь, я… – Федор сгоряча не мог сразу придумать, что бы такое посулить. – Я тоже когда-нибудь выручу! – Да нет, я ничего… Мы, правда, на дачу собрались. Знаете, зиму стояла без присмотра – хотели там… – Валя, прошу тебя, милая! Долго счас объяснять, но очень нужно. Очень! Валя! Валь!.. – Да, Федор. Я это, – отозвался Егор. – Ладно. Слышь? Ладно, мол, вылечу. Сегодня. – Ох, Егор… – Федор помолчал. – Ну, спасибо. Жду. А у Егора, когда он положил трубку, произошел такой разговор с женой. – Господи! – сказала жена Валя. – Все бросай и вылетай девочке сказку рассказывай. – Ну болеет ребенок… – А то дети не болеют! Как это – чтобы ребенок вырос и не болел. Егору и самому в диковинку было – лететь чуть не за полторы тысячи километров… рассказывать сказки. Но он вспомнил, какой жалкий был у брата голос, у него слезы слышались в голосе – нет, видно, надо. Может, больше надо самому Федору, чем девочке. – Первый раз собрались съездить… – капала жена Валя. – Большаковы вон ездили, говорят, у них крыша протекла. А у нас крыша-то хуже ихней… – Ну так бы и сказала ему! – вскипел Егор. – Чего ты ему так не сказала?! Чего ты… Уже ж посулился, нет, давай душу теперь травить! – Ладно, не ори – душу ему растравили. Что я, голоса лишеная, – свое мнение высказать? – Да чего ты ему-то не высказала? Высказала бы ему. А то… туда же, посочувствовала: «У вас доченька заболела?» – Не злой был человек Егор, но передразнивать умел так до обидного похоже, так у него это талантливо выходило, что люди нервничали и обижались. Тем и оборонялся Егор в жизни. Потому, наверно, и сказки-то мастер был рассказывать: передразнивал всех зверей, злых и добрых, а особенно смешно передразнивал вредную Бабу-ягу. – Ехай, ехай! – махнула рукой жена Валя. – Ехай, ублажай там, если больше делать нечего. Какие ведь господа живут!.. – А случалось, что эти господа и тебе помогали! – Егор с укоризной посмотрел на жену. – Забыла? Жена Валя ушла в другую комнату, сердито хлопнув дверью. Нет, не забыла! Федор Кузьмич устроил ее дочь в институт. Как тут забудешь! Но и расстроилась она очень, и не показать этого она тоже не могла. Егор также расстроился. Так сложились их отношения с женой, давно уж и незаметно как-то сложились, что главными в доме были – дела жены. Егор покорился этому, ибо сам не умел ни достать ничего, ни устроить путевку в дом отдыха, ни объясниться с учителями в школе… Умел только работать. Но ведь… что же? Кони тоже умеют работать. От работы одной толку мало, это Егор также давно понял и потому смирился. Иногда, правда, бунтовал, но слабо и нерешительно: вскипит, посверкает глазом да досыта наматерится в душе, и все. Так-то лучше – не бунтовать вовсе, не протестовать, а то эти протесты больше только разжигают хозяйскую похоть людей крепких. Егор еще немного сердито поторчал в комнате, взял из комода сорок рублей и ушел. «Хорошо, что не надо чемодан брать… Гостинцев бы захватить? Но… ладно: раз уж так все – с тормозами, какие уж тут гостинцы. Ладно, хоть сам поехал», – думал Егор. Маленькую Верочку стало вдруг очень жалко. Сперва – впопыхах – не совсем понял, сколь нужна, важна эта поездка, а теперь, когда поехал, понял до конца: глупо было и раздумывать. А вдруг да… Но эту мысль Егор прогнал из головы, не стал даже додумывать. Позвонил из автомата начальнику цеха (Егор был мастер-краснодеревщик, на работе его ценили), и тот беспрекословно отпустил его: знал, что Егор наверстает эти полтора рабочих дня, и даже больше. В аэропорту, в кассе, Егору сказали, что билетов в Н-ск нету. – Ну, может, один как-нибудь… – робко попросил он. – Что значит «один как-нибудь»? Нет билетов, – повторили в окошечке строго. Егор постоял, посмотрел на женщину за стеклом… И еще раз сунулся к ней: – Мне очень нужно, девушка… А? Там это… ребенок… – Гражданин, я же вам сказала: нет билетов. Неужели непонятно? Один ему как-нибудь… – Да понятно-то понятно… – Егору захотелось передразнить женщину в окошечке, он бы сумел это сделать… «Э-э! – вдруг вспомнил он. – А этот-то, кому стеллажи-то делал… он же говорил: что будет нужно, обращайтесь ко мне». К счастью, Егор записал телефон того могучего товарища. Поискал в книжечке… Нашел! Долго, подробно мусолил в трубку про маленькую племянницу, про брата, про сказки… – Куда билет-то нужен? – вышел из терпения могучий товарищ. – В Н-ск. – Сразу и надо было сказать. На сегодня? Один? – Один. На сегодня. Я уже здесь… понимаете? Я здесь, в аэропорту, а билетов, говорят, нету. Я думаю: да неужели так ни одного билета и нету? Не может же быть, думаю, такого… – Перезвоните минут через десять, – опять прервал уверенный басок. Егор понял, что улетит сегодня. Походил по вокзалу, подождал минут пятнадцать и позвонил. – Подойдите к кассе номер три и возьмите билет, – сказал басок. – Вот спасибо-то! – кинулся Егор с благодарностями. – А то я уже стал сомневаться… А брат чуть не со слезами просит. У него, понимаете, это второй брак, ребеночек последний, он поэтому так переживает. Я ее тоже люблю, девочку-то, такая смышленая, все сказками интересуется… – Ну, до свиданья, – сказали на том конце. – Счастливо долететь. – До свиданья, – сказал Егор. Касса номер три – это не та, куда он подходил. Если бы была та, Егор сказал бы той женщине, в окошечке… Сказал бы: «Значит, все же нашелся один билет? Эх, вы… Как же так получается, уважаемая? А сидишь – строгую из себя изображаешь, справедливую. «Вам же сказали: нет билетов!» А один звонок – и билет, оказывается, есть. Значит, так надо и говорить: «Для вас – нету». А вид-то, вид-то – не подступись! А такой же – нуль, только в пилотке». Ну, может, не так бы едко сказал… А может, и не сказал бы вовсе: правда что – нуль, чего и говорить. …В Н-ск Егор прибыл под утро, часов в пять, а в шесть был уже у брата. Позвонил… Открыла хозяйка, Надежда Семеновна. – О-о! – удивилась она. – Так рано? – С билетом удачно вышло, – радостно сказал Егор. – Прямо сразу улетел… Как Верочка-то? – Лучше. Она еще спит. Вы потише, пожалуйста… – Конечно! – тихо воскликнул Егор. – А Федор-то дома? – Дома. – Ну, мы на кухне пока посидим… Пусть он на кухню придет. Федор пришел на кухню в халате и в шлепанцах. Сонный, большой и нелепый в этом халате, Егору даже смешно стало. – Ты прямо как поп в ем, – сказал он, здороваясь. Брат Федор покривил в ухмылке губы. – Как долетел? – Хорошо! – А чего там жена-то? Возражала, что ли? – Да на дачу собрались… Да ну ее! – Что это она у тебя, командовать-то любит? – Та-а… Чего об этом? Как Верочка-то? – Перелом наступил. Поправится. Трухнул я тут… – Да я уж понял. – Давай чего-нибудь? Чаю? Или кофе? А может, что… с дороги-то?.. – Смешной Федор начал соваться по шкафам. – Счас мы изобретем… Во, коньяк! Будешь? – Давай. – Егор с интересом наблюдал за старшим братом. Раза три Федор был у Егора – не то что в гостях – проездом: всех поразил своей деловитостью, этаким волевым напором, избытком сил. «Да, – подумали в провинции, – эта птица может больно клюнуть». – Давай, братка, давай. Смешной ты какой-то, – не удержался и сказал Егор. Нормальный человек… никакой не деятель. – Ну! – недовольно молвил Федор. – Чего тут смешного-то? Халат, что ли, никогда не видал? Удобная штука, кстати. – Да не халат… Ну, давай – со встречей. И чтоб Верочка скорей поправилась. Братья выпили из маленьких, но каких-то очень тяжеленьких рюмочек… Помолчали. – Как живешь-то? – спросил Федор. – Да как… – Егор потянулся к пепельнице и рукавом пиджака свалил хрустальную рюмочку-патрон. Рюмочка пискнулась звонким краешком в гладкий стол и раскололась. – Ах ты, господи! – испугался Егор. И глянул на брата. Тот усмехнулся, прихватил осторожно пальцами рюмочку и отскочивший ее краешек и бросил в мусорную корзинку. – Видно, с детства живет этот страх в человеке, – сказал Федор. – Вот, знаешь, Верочку же никто никогда не ругал за посуду, а один раз выронила блюдце, да так испугалась!.. Я же ее и успокаивать кинулся: ерунда, мол, чего ты так испугалась-то! Куклу уронит – ничего, а посуду… Есть, наверно, какой-то закон здесь. А? – Наверно. Рюмка-то дорогая, черт тя возьми, – с сожалением сказал Егор. – Хрустальная. – Да брось! – недовольно уже сказал Федор. – Хрустальная… Все равно это – вещь, и должна служить человеку. Ну, и отслужила свой век, туда ей и дорога. Братья, пожалуй, смутно догадывались, что говорить им как-то не о чем. В прошлый приезд другое дело: дочь Егора, Нина, сдавала вступительные экзамены, начала сдавать сразу неважно, должен был вмешаться Федор… Все разговоры крутились вокруг экзаменов, института. Егор жил у Федора, очень переживал за дочь, но особенно не высовывался с советами, все надежды свалил на брата и только со страхом ждал, когда наконец закончатся эти проклятые вступительные экзамены. Тогда-то он и подружился с маленькой Верочкой и вечерами выдумывал ей всякие сказки. Тогда все как-то проще было. – Как Нина-то? – вспомнил и Федор про Нину; может, тоже подумал, что, когда Нина устраивалась в институт, было хлопотно, но разговоры случались сами собой, не надо было выдумывать, о чем говорить. – Работает в библиотеке. Я говорю: отдохни ты лучше, покупайся вон – успеешь еще, наработаешься! Нет, лучше глянется работать. Практика, говорит, мне будет. – Ну и пусть работает – полезней. Накупаться тоже еще успеет. Сейчас надо этот главный рубеж взять – окончить институт. – Да ведь устают, поди, от учебы-то! Неуж не устают? – Да ничего страшного нет в учебе! – напористо и поучительно сказал Федор. – Что за дикость – учебы страшиться. Уж нашему ли народу не учиться – давно и давно пора. Нет, помню, бабка Фекла: «Федька, не дочитывай до конца книгу – спятишь!» Вот же понимание-то! Да почему? Черт его в душу знает, откуда этот панический страх перед книгой? Нам-то как раз и не хватает этой книги… И вот извольте: не дочитывай до конца, а то с ума сойдешь. – А что, были же случаи… – Да от книг, что ли? – От книг! Парень вон у Гилевых… Игнаху-то Гилева помнишь? Вон сын его, Витька, – зачитался: тихое помешательство. – С чего вы решили, что от книг-то? – Читал день и ночь… – Ну и что? – Как же?.. Зачитался. Федор хмыкнул с досадой, но пока не стал говорить, достал другой хрустальный патрончик, плеснул в него коньяку. И себе тоже плеснул. – Давай. С ума они, видите ли, сходят от чтения… Ты много за свою жизнь книг прочитал? – Я не пример. – А кто пример? Ну, я вот: прочитал уйму книг – жив-здоров, чувствую, что мало еще прочитал, надо бы раза в три больше. – Куда тебе больше-то? – удивился Егор. – Чего не хватает-то? Всего же вдосталь… – Знаний не хватает! – сердито сказал Федор. – Вот чего. Вот они приходят счас, молодые, на смену – и поджимают. Да как поджимают! Сколько-то еще подержимся, а дальше – извини-подвинься: надо уступать. С жизнью, брат, не поспоришь. – Не знаю… – сказал Егор. – Меня, например, никто не поджимает. – Да тебя-то! Твое дело… не обижайся, конечно, но дело твое каждый сумеет делать. Ну, не каждый – через одного. Есть вещи сложнее… – Ну, и надо уступать, – тоже чего-то рассердился Егор, наверно, за профессию свою обиделся. – А то и правда-то: смотришь, сидит – пень пнем, только орать умеет. – Не торопи-ись, – с дрожью в голосе протянул Федор. – Больно прыткие! Есть еще такие понятия, как – опыт. Старшинство ума. Дачи увидели! Машины увидели!.. А не видите, как ночами приходится ворочаться от… Ты в субботу-то купаться пошел, а я сижу в кабинете, звонка жду: то ли он позвонит, то ли не позвонит. А и позвонит, да что скажет? Это ведь легче всего: в чужом кармане деньги считать. Их заработать труднее… – Я не считаю твои деньги. Что ты? – Я не про тебя. Есть… любители. Сам еще ночного горшка не выдумал, сопляк, а уже с претензиями. Не-ет, подожди, пусть сперва материно молоко на губах обсохнет, потом я выслушаю твои претензии. Свистуны. Мне что, на блюдечке все это поднесли? – Федор неопределенно покачал головой: то ли он имел в виду эту большую богатую квартиру, то ли адресовался дальше – дачу с машиной и с гаражом подразумевал, то ли, наконец, показал на шифоньер, где висел его черный костюм с орденами. – Тут уж я самому господу богу могу прямо в глаза смотреть: все добыто трудом. Вот так. Сам от работы никогда не бегал, но и другим… – Федор чуть сжал хрустальную рюмочку, и она вся спряталась в его огромном кулаке. Нет, крепок был еще Федор Максимов, не скоро подвинется и даст место другому. – Подняли страну на дыбы? – выходи вперед, не бегай по кустам. – Федор, наверно, чуть-чуть захмелел, а может, высказывал наболевшее, благо подвернулся брат родной – должен понять. – Вот так надергаешься за день-то, наорешься, как ты говоришь, – без этого, к сожалению, тоже не обойдешься, – а ночью лежишь и думаешь: «Да пошли вы все к чертям собачьим! Есть у меня Родина, вот перед ней я и ответчик: так я живу или не так». – Кто тебе говорит, что ты не так живешь? – сказал сочувственно Егор. – Что ты? Наоборот, я всегда рад за тебя, всегда думаю: «Молодец Федор, хоть один из родни в большие люди выбился». – Дело не «в больших людях». Не такой уж я большой… Просто делаю свое дело, стараюсь хорошо делать. Но нет!.. – пристукнул Федор ребром ладони по столу и даже не спохватился, что шумит. – Найдутся… некоторые, будут совать в нос свое… Будут намекать, что крестьянский выходец не в состоянии охватить разумом перспективу развития страны, что крестьянин всегда будет мыслить своим наделом, пашней… Вот еще как рассуждают, Егор! – Федор посмотрел на брата, стараясь взглядом еще донести всю глупость и горечь такого рода рассуждений. – Вот еще с какой стороны приходится отбиваться. А кто ее строил во веки веков? Не крестьянин? – У тебя неприятности, что ли? – спросил Егор. – Неприятности… – Федор вроде как вслушался в само это слово. Еще раз сказал в раздумье: – Неприятности. – И вдруг спросил сам себя: – А были они, приятности-то? – И сам же поспешно ответил: – Были, конечно. Да нет, ничего. Так я… Устал за эти дни, изнервничался. Есть, конечно, и неприятности, без этого не проживешь. Ничего! Все хорошо. А Егору чего-то вдруг так сделалось жалко брата, так жалко! И лицом и повадками Федор походил на отца. Тот тоже был труженик вечный и тоже так же бодрился, когда приходилось худо. Вспомнил Егор, как в 33-м году, в голодуху, отец принес откуда-то пригоршни три пшеницы немолотой, шумно так заявился: «Живем, ребятишки!» Мать сварила жито, а он есть отказался, да тоже весело, бодро: «Вы ешьте, а я уж налупился дорогой – сырой! Аж брюхо пучит». А сам хотел, чтоб ребятишкам больше досталось. Так и Федор теперь… Хорохорится, а самому худо чего-то, это видно. Но как его утешишь – сам все понимает, сам вон какой… – Да, – сказал Егор. – Ну, и ладно. Ничего, братка, ничего. Дыши носом. – Что за сказку ты ей рассказывал? – спросил Федор. – Про зайку-то… Как он летал на воздушных шариках. Егор задумался. Долго вспоминал… Даже на лице его, крупном, добром, отразилось, как он хочет вспомнить. И вспомнил, аж просиял. – Про зайку-то?! А вот: пошел раз зайка на базар с отцом. И увидел там воздушные шарики – мно-ого! Да все разноцветные: красные, синие, зеленые… – Егор весело смотрел на брата, а рассказывал так, как если бы он рассказывал самой Верочке – не убавлял озорной сказочной тайны, а всячески разукрашивал ее и отодвигал дальше. – Вот. И привязался он к отцу, зайка-то: купи да купи. Отец и купил. Ну, купил и сам же и держит их в руке. А тут увидел: морковку продают! «На-ка, – говорит, – подержи шарики, я очередь пока займу». Зайка-то, маленький-то, взял их… И надо же – дунул как раз ветер, и зайчишку нашего подняло. И понесло, и понесло! Выше облаков залетел… Федор с интересом слушал сказку, раза два даже носом шмыгнул в забывчивости. – Как тут быть? – спросил Егор брата. Тот не понял. – Чего как быть? – Как выручать зайку-то? – Ну… спасай уж как-нибудь, – усмехнулся Федор. – На вертолете, что ли? – На вертолете нельзя: от винтов струя сильная, все шары раскидает… – Ну а как? – Вот все смотрят вверх и думают: как? А зайка кричит там, бедный, ножками болтает. Отец тут с ума сходит… И вдруг одна маленькая девочка, Верочка, допустим, кричит: «Я удумала!» Это у меня Нина, когда маленькая была, говорила: «Я удумала». Надо – я придумала, а она: «Я удумала». Вот Верочка и кричит: «Я удумала!» Побежала в лес, созвала всех пташек – она знала такое одно словечко: скажет, и все зверушки, все пташки ее слушаются, – вот, значит, созвала она птичек и говорит: «Летите, – говорит, – к зайке и проклевывайте клювиками его шарики, по одному. Все сразу не надо, он упадет. По одному шарику прокалывайте, и зайка станет опускаться». Вот. Так и выручили зайку из беды. Федор качнул головой, усмехнулся, потянулся к сигаретам. А чтоб не кокнуть еще одну дорогую рюмочку, прихватил другой рукой широкий рукав халата. – Довольно это… современная сказочка. Я думал, ты про каких-нибудь волшебников там, про серого волка… – Нет, я им нарочно такие – чтоб заранее к жизни привыкали. Пускай знают побольше. А то эти волшебники да царевны… Счас какая-то и жизнь-то не такая. Тут такие есть волшебники, что… – Да, тут есть волшебники… Целые Змеи-горынычи! – засмеялся Федор. – Не говоря уж про Бабу-ягу: что ни бабочка, то Баба-яга. Мы твою-то не разбудим? Громко-то… – Бабу-ягу-то? – хохотнул опять Федор. – Ничего. У меня, Егор, даже не Баба-яга, – сбавил он в голосе, – у меня нормальная тряпошница, мещанка. Но так мне, седому дураку, и надо! Знаешь… – Федор заикнулся было про какую-то свою тайну тоже, но безнадежно махнул рукой и не стал говорить. – Ладно, чего там. Егора опять поразило, как не похож этот Федор на того, напористого, властного, каким он бывал на людях, на своих стройках… – Что-то все же томит тебя, братец, – сказал Егор. – Давай уж… может, и помогу каким словом. – Да ничего, – смутился Федор. И чтоб скрыть смущение, потянулся опять к сигаретам. – Я и так что-то сегодня… Размяк что-то с тобой. Все нормально, Егорша. Все хорошо. – Помолчал, глядя в стол, потом тряхнул сивой головой, с усталой улыбкой посмотрел на брата, еще раз сказал: – Все хорошо. Хорошо, что приехал… Правда. Я, знаешь, что-то часто стал отца-покойника во сне видеть. То мы с ним косим, то будто на мельнице… Старею, что ли. Старею, конечно, что же делаю. Коней еще часто вижу… Я любил коней. – Стареем, – согласился Егор. – Давай-ка… за память светлую наших родителей. – Федор наполнил два хрустальных патрончика коньяком. – Мы ведь тоже уже… завершаем свой круг… А? – Федор, словно пораженный этой мыслью, такой простой, такой понятной, так и остался сидеть некоторое время с рюмкой в руке – смотрел сперва на брата, потом опять в стол, в стол смотрел пристально, даже как будто сердито. Очнулся, качнул рюмочку, приглашая брата, выпил. – Да, – сказал, – разворотил ты мне душу… А чем, не пойму. Наверно, правда устал за эти дни. Думал, никакая меня беда не согнет, а вот… Ну, ничего. Ничего вообще-то не жаль! – встряхнулся он и сверкнул из-под нависших бровей своим неломким прямым взглядом. – Жалко дочь малую. Но… подпояшемся потуже и будем жить. Так? – спросил брата, спросил, как спрашивал многих других днем, на работе, на стройках своих – спросил, чтоб не слушать ответа, ибо все ясно. – Так, Егорша, так. Ложись-ка сосни часок-другой, а там и Верунька проснется. А я посижу пока тут с бумажками… покумекаю. Да, – вспомнил он, – подскажи мне, чего бы такое жене твоей купить? Подарок какой-нибудь… – Брось! – сердито воскликнул Егор. – Чего брось? Мне счас будет звонить один… волшебник один… – Федор искренне, от души засмеялся. – Вот волшебник так волшебник! Всем волшебникам волшебник, у него там всего есть… Чего бы? Говори. – Да брось ты! – еще раз с сердцем сказал Егор. – Что за глупость такая – подарки какие-то! К чему? Федор с улыбкой посмотрел на брата, кивнул согласно головой. – Ладно. Иди поспи. Там постель тебе приготовлена… Иди. Егор тихонько прокрался в одну из комнат, разделся, присел на край дивана, который был застелен свежими простынями… Посидел. Огляделся… Посмотрел на окно – форточка открыта. Достал из кармана папиросы, закурил. Курил и стряхивал пепелок в ладошку. Спать не хотелось. Вошел в комнату Федор. – Слушай, – сказал он, – у меня чего-то серьезно душа затревожилась – наговорил тут тебе всякой всячины… Подумаешь бог знает что. А? – Федор улыбнулся. Присел рядом на диван. И даже по спине братца хлопнул весело. – У меня все хорошо. Все хорошо, я тебе говорю! Чего смотришь-то так? – Как? Ничего… Я ничего не думаю. Что ты? – Да смотришь как-то… вроде жалеешь. – Ну, парень! – воскликнул Егор. – Ты что? – Ну, тогда ладно. Поспи, поспи маленько, а то ведь не спал небось в самолете-то? Поспи. – Ладно, – сказал Егор. – Посплю. Покурю вот и лягу. – Мгм. – Федор ушел. Егор осторожненько стряхнул пепел в ладошку, склонился опять локтями на колени и опять задумался. Спать не хотелось.

В. Шукшин

[Павел из Волгограда]

Кэтрин Бэннер, "Дом на краю ночи" - очень уютный и добрый роман о жизни провинциального итальянского острова. Книга, которую просто приятно читать.

[брат Леопольда]

А я, похоже, антиутопии не люблю. Я даже чувствую себя после них неважно.
...

Агидель, солидарен. Реально такие же ощущения

[Акварель]

Очень понравилась двулогия Юлии Вознесенской: «Путь Кассандры, или Приключения с макаронами» и "Паломничество Ланселота". Первые страницы показались не очень, а потом интересно. Роман-антиутопия. Фентези на тему времен правления лжемессии после экологической катастрофы. Фентези о том, каким может быть это время и жизнь людей в эти времена. О многом задумалась по ходу прочтения.

[Alleksandra]

Дом на краю ночи"

Да, чудесная книга!

А фентези совсем не мой жанр, не цепляет совершенно...

[Акварель]

Дом на краю ночи"

Да, чудесная книга!

А фентези совсем не мой жанр, не цепляет совершенно...

Саша,тогда тебе должен понравиться "Свет в океане" Стедман.если конечно ты уже не прочла его.
"Дом на краю ночи" тоже скачала.спасибо.

[Анна Д.]

Очень понравилась двулогия Юлии Вознесенской: «Путь Кассандры, или Приключения с макаронами» и "Паломничество Ланселота". Первые страницы показались не очень, а потом интересно. Роман-антиутопия. Фентези на тему времен правления лжемессии после экологической катастрофы. Фентези о том, каким может быть это время и жизнь людей в эти времена. О многом задумалась по ходу прочтения.

У Вознесенской какие-то темы странноватые. То фантазии на тему загробной жизни, то лжемессия.

[Dream]

А фентези совсем не мой жанр, не цепляет совершенно...

Аналогично.

какие-то темы странноватые

Довольно таки нормальные, православные.

чудесная книга!

Скачала.

[Павел из Волгограда]

Прочитал "Имя Розы" Умберто Эко. Теперь Дэна Брауна и в руки не возьму.
Отличный стиль, интересное изложение, хорошая фактологическая база, неоднозначные персонажи, многослойность сюжета (тут и детектив, и исторический роман, и философия).
Очень рекомендую.

[VladaShelgyana]

Прочла не так давно "Хочу и буду. Принять себя, полюбить жизнь и стать счастливым" за авторством Михаила Лабковского

Книга может и написана понятным языком, но ни одного практического совета как избавиться от внутренних проблем так нет. Автор сам себе противоречит, то делайте то, что хотите, то так поступают только невротики. После прочтения книги, которая просто навешивает на тебе те проблемы, которых у тебя и нет, любой человек почувствует себя не в порядке.Но как справиться с вашей проблемой из этой книги вы точно никогда не узнаете. Не знаю на какие страны рассчитывал автор, потому что это просто один большой рекламный буклет его услуг. Проходите мимо.

[Глаша]

Рассказ


Мать девушки, вздрогнув, подняла глаза на священника.

– Прямо сразу в ад. Ибо «кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет» (Мк. 16: 16)

– Но ведь она была хорошим человеком. Вещи свои отдавала подруге, бедной девушке из многодетной семьи, и вообще жила по совести, – сказала Ольга, вытирая покрасневшие от слез глаза.

– По совести, говорите? Ну что же, если так, то действительно не было бы на ней греха. Но возможно ли это: жить по совести и не чтить при этом своего Творца, не желать познать Его, благодарить Его, славословить Его? Те, кто считает, что могут оправдаться, живя по совести, без Бога, осудятся собственной же совестью. Ибо «когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствует совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую, в день, когда, по благовествованию моему, Бог будет судить тайные [дела] человеков через Иисуса Христа» (Рим. 2: 14–16).

То есть когда ваша дочь делала добро, как и всякий человек – и верующий и неверующий, и крещеный и некрещеный (потому что Господь есть «Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир» – Ин. 1: 9), она получала одобрение собственной совести – совесть ее говорила о тех делах, что они хороши, или праведны. То есть оправдывала их.

Священник посмотрел на мать Олеси, которая отрешенно сидела на полу, склонив голову, и продолжил:

– Но могло ли, как вы думаете, это одобрение последовать, когда она решилась на аборт? Неужели вы думаете, что ее совесть одобряла этот поступок? Совесть наверняка обвиняла ее, показывая, что замысел о прерывании беременности злой и неугодный Творцу! Ведь даже если человек бессовестный, то есть его совесть молчит, это не потому, что ее нет, а потому, что в какой-то момент человек, слыша голос собственной совести, просто растоптал ее, не стерпев обличения зла, которое он так возлюбил!

Валерий Павлович отвернулся к окну и раздраженно пожал плечами.

– Если бы не было этой борьбы, этого внутреннего диалога человека со своей совестью, который порой происходит почти что незаметно для нас, а порой очень ярко и мучительно, то человек мог бы рассчитывать на какое-то Божественное снисхождение к грехам, сделанным по неведению. Но наступит день, о котором говорит апостол, когда Бог будет судить тайные дела человеков, и тогда все наши диалоги с собственной совестью станут явными! И хотя сейчас многие утверждают, что живут по совести, но это только от того, что их тайные дела невидимы. Найдется ли тот, кто сможет сказать это честно, перед Богом: «Я всегда поступал по совести»? – подняв брови, спросил отец Александр.

Отец Олеси пригладил редкие волосы на своей макушке, повернулся и, посмотрев священнику в глаза, скептически поджал губы:

– Не верю я в ад. Как не верю и в то, что есть вообще смысл в крещении и других обрядах, но моя жена хотела заказать отпевание. Можно это как-то осуществить – для ее спокойствия?

– В крещении человек умирает для греха и рождается для святости. Сказано, что «если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие» (Ин. 3: 5). Мы все, начиная от Адама, согрешили перед Богом, и все без исключения зачинаемся и умираем в грехах, в плену у сатаны, и никто, кроме Христа, не может избавить нас от этого. Для нашего спасения, для того, чтобы вырвать нас из пасти диавола, Господь Иисус Христос, вечный Сын вечного Бога Отца, пришел на землю, воплотился, восприняв смертную, поврежденную человеческую природу, но без самого греха, добровольно принял страдания на Кресте, умер и воскрес в третий день. И блаженны, кто уверовал в это и крестился, ибо их беззакония прощены и грехи очищены, – сказал батюшка.

– И что же делать? Нам придется ехать в другой храм? – обреченно спросил Валерий Павлович, выключая надрывающийся от бесконечных звонков мобильный телефон.

– Зачем? Ни в одном православном храме ее отпевать не станут. Во-первых, самое главное, как я уже сказал несколько раз, ваша дочь некрещеная. И умерла она во время убийства своего ребенка, на которое, как я понял, она дала явное и недвусмысленное согласие. Она настолько сильно не хотела становиться матерью, что решила умертвить своего ребенка, причем рискуя собственной жизнью. Ваша дочь была совершеннолетняя, вменяемая и знала, подписывая соответствующий документ, в котором черным по белому написано, что в результате этой операции возможна смерть не только ребенка, но и матери. И я никак не могу понять, зачем вы пришли сюда сейчас, если никогда не водили дочь в храм, чтобы ввести ее в благодатное общение с Богом? – с недоумением спросил священник.

Мать Олеси, с серым, словно пергамент, лицом, подняла голову и посмотрела на мужа.

– Поймите, вы не пожелали помочь ни ей, ни себе сделать правильный выбор, а теперь хотите, чтобы Бог и мы, священнослужители, совершили насилие над ее свободной волей и «затащили» душу вашей дочери в Рай. Но насильно в Рай не попадают – туда приходят только добровольно.

Отец Александр отрицательно покачал головой на предложение матушки пойти к трапезе и продолжил:

– Бог дал каждому из нас бесценный дар – свободную волю. И Он никогда не вторгается в нее, принимая свободный выбор каждого из нас. Этот выбор человек делает в течение всей жизни, и то, с каким итогом он оказывается в момент смерти, не является случайностью, но является отчетом за выбор всей жизни человека. Понимаете?

– И что, я не смогу за свою единственную дочь даже подать записочку? – прошептала мать Олеси. В ее глазах сквозило непередаваемое отчаяние.

Отец Александр, тяжело вздохнув, ответил:

– Если вы в дальнейшем когда-либо обманным путем попытаетесь заказать отпевание в другом храме или будете подавать записки об упокоении в алтарь, то хочу вас предупредить, что никакого утешения ни вы, ни тем более она не получите. Потому что Божественная Любовь, изливающаяся на всех людей через молитвы Церкви, станет огнем опаляющим для тех, кто не принял эту Любовь при жизни.

– Но почему? Ведь Бог, как вы утверждаете, милостив, – удивилась Ольга.

– Всё очень просто. Приведу пример. Бывает так, что один человек сделал другому что-то плохое и вместо того, чтобы попросить прощения и примириться, начинает ненавидеть того, кого он обидел. Но если после этого обиженный им человек окажет своему обидчику какую-то милость или проявит любовь, то обидчик возненавидит его еще больше, поскольку то плохое, за которое обидчик не раскаялся, будет жечь его изнутри. Иными словами, собственная ненависть обидчика будет пожирать его. Поэтому православные не мстят – они знают, что Господь воздает каждому по делам его. Если человек не принял Любви Бога при жизни, то после смерти Любовь Божия станет обжигать его душу, от чего мучения несчастного будут становиться еще сильнее. Если он умер во вражде с Богом, если оскорблял Создателя и пытался уйти от Него: заглушал голос совести, не ходил в храм, – то желание уйти от Бога при жизни никуда не исчезает после смерти человека.

Ольга, с интересом слушавшая священника, спросила:

– Почему?

– Потому что после смерти невозможна принципиальная перемена образа мыслей, человек окончательно утверждается в своем выборе, – тяжело вздохнул священник и добавил: – Вне тела покаяние души уже невозможно. Что скажет душа на Страшном суде в свое оправдание? То, что в кругу ее общения не было тех людей, которые привели бы ее к Богу? Но это ложь – каждый сам выбирает себе круг общения! Безбожные люди добровольно объединяются друг с другом, пытаясь уйти от Бога. Разве не так? – спросил отец Александр, глядя на Ольгу.

Ольга посмотрела на супругов и опустила ресницы.

– Человек не хотел быть с Богом – оставьте его в покое. Подумайте лучше о себе, ведь больше вам ничего не остается. Ради чего вы жили? – спросил батюшка у отца Олеси.

– Ради… работы, ради семьи, – ответил Валерий Павлович, глядя на яркую полоску света, выбивающуюся из-под закрытой двери трапезной.

– У вас умерла дочь. Сможет ли ваша работа компенсировать вам ее? Сомневаюсь. А семья – это ведь не только дети, но и внуки. Для чего-то вы пережили и свою дочь, и своего неродившегося внука. Может быть, для того, чтобы раскаяться и примириться наконец с Богом? Подумайте о себе. Чему вы научили свою дочь, если ее постигла такая участь, и для чего Бог дает вам возможность жить дальше? – спросил священник у отца Олеси и, не увидев в его глазах ответа, повернулся к матери девушки и переспросил:

– А вы? Как вы думаете, чему вы научили свою дочь, если ее постигла такая участь, и для чего Бог дает вам возможность жить дальше?

«Чему вы научили свою дочь, если ее постигла такая участь, и для чего Бог дает вам возможность жить дальше?» – эти слова зазвучали набатом в сердце Олесиной матери, словно разрывая его на куски.

Крестовоздвиженский женский монастырь. Одиннадцать лет спустя

Такой счастливой монахиню Серафиму никто из сестер не видел никогда: ни разу за десять лет, пока она находилась в монастыре, на лице ее не было и тени улыбки, а сегодня, после Литургии, она шла и улыбалась во весь рот, подставляя лицо под яркие лучи весеннего солнца.

Сестры едва слышно шептались – они не понимали, в чем дело.

Лишь духовник монастыря, отец Пимен, и старенькая игуменья Сергия знали, что этой ночью, первой ночью после Пасхи, Серафиме приснилась дочь. Не кричащая, горящая и окровавленная, как обычно, а успокоенная и, кажется, даже умиротворенная, она сидела в холодной безжизненной пещере с низкими сводами, расположенной на самом краю бездонной огненной пропасти, из которой доносились нечеловеческие стоны, где не было ни покоя, ни надежды, а только вечные мучения тех, кто добровольно избрал для себя эту участь.

(Елена Живова)

[Глаша]

Последний день перед Рождеством прошел. Зимняя, ясная ночь наступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа. Морозило сильнее, чем с утра; но зато так было тихо, что скрып мороза под сапогом слышался за полверсты. Еще ни одна толпа парубков не показывалась под окнами хат; месяц один только заглядывал в них украдкою, как бы вызывая принаряживавшихся девушек выбежать скорее на скрыпучий снег.

Николай Васильевич Гоголь. «Ночь перед Рождеством»

[Akvilina]

Взялась читать двухтомник митрополита Илариона Алфеева "Православие"