Для душевной пользы (только для чтения) ⇐ Книжный мир

[м. Фотина]

Dream, обрадую мужа, что он давно Брежнева переплюнул

[Dream]

м. Фотина, так он орденоносец?! Поздравляю!

[м. Фотина]

[Lorenzo]

Шарики

Автор: Священник Федор Людоговский
Опубликовано: 09/06/2011 - 11:07
Была зима.

Я ехал в вагоне столичного метро, по старейшей линии, готовившейся отпраздновать очередной юбилей, и со скуки читал рекламу и разглядывал пассажиров.

На «Фрунзенской» в вагон зашел мальчишка лет двенадцати. Собственно, заметил я его, когда он уже начал расхваливать свои ракеты: «Послужат хорошим подарком… Прекрасно летают…» Для пущей убедительности он надул одну ракету и запустил ее. Ракета пролетела метра два, ударилась в окно и с визгом стала сдуваться. Девушка, за спиной которой это происходило, зажала уши, а ее подружка с раздражением и тоской ждала, когда все кончится. А продавец тем временем продолжал: «Цена десять рублей… Послужат хорошим подарком…» И заученный этот текст, и слишком взрослые интонации не соответствовали его возрасту, когда человек еще должен просто радоваться такой хорошей штуке, как надувная ракета: «Глядите, как здорово она летает!» И оттого возникало какое-то чувство неловкости и брезгливости…

Продавец пошел по вагону. Женщина лет сорока, сидевшая рядом с девушками, купила у него два шарика. Купил шарик пассажир напротив. Мальчишка пошел дальше. Мы должны были подъехать уже к следующей станции. Я лениво наблюдал за ним, думая: заберет он свою ракету, которую выпустил в рекламных целях? Или это такой подарок каждому вагону? В тот момент, когда я уже решил, что он не вернется за шариком, мальчик вспомнил о нем. Он подскочил к месту падения своего снаряд и довольно бесцеремонно («Так, извините, девушки!») стал вытаскивать свою ракету у них из-за спины. Мне почему-то показалось в эту секунду, что он не совсем здоров психически, – и к усилившемуся чувству брезгливости примешалась жалость.

Затем он вдруг бросился по вагону с криком «Дедушка!». За долю секунды до того, как он упал, я понял, что сейчас произойдет. Мужчина лет тридцати пяти сидел, закинув ногу на ногу. Мальчишка почему-то этого не заметил (впрочем, мне показалось, что, когда он пробегал мимо, мужчина как раз качнул ногой – легонько так совсем качнул…). Он упал, как падают в кино – со всего разлету.

Я наблюдал.

Он встал с гримасой боли, заплакал и, повернувшись к мужчине (он понял, из-за кого упал) что-то сказал ему. Я не расслышал, что он сказал. Может быть, матерно выругался. Но мне почему-то показалось: «Зачем же вы так?» Мужчина никак не отреагировал. Женщина, сидевшая рядом с ним, попеняла ему: «Привыкли сидеть нога на ногу – вот и получилось…» Девушки смотрели с состраданием – но никто не двинулся с места.

Мальчик сел напротив обидчика и, не глядя на него, с каким-то ужасом (а вдруг кровь?) стал поднимать штанину. Я вдруг увидел в нем не назойливого развязного подростка, а ребенка – ребенка, которого жестоко и незаслуженно обидели взрослые.

Крови не оказалось, но расшибся он, видимо, сильно. Всхлипывая, он принялся растирать коленку. Затем опустил штанину. Достал из сумки десятку, переложил ее в другой карман. Продолжая всхлипывать, перебрал свои ракеты.

Поезд приближался к «Воробьевым горам».

Я понял, что нужно срочно что-то сделать. Купить, что ли, у него шарики? Поезд затормозил, выкатился на метромост, остановился. Распахнулись двери. Мальчик, прихрамывая, вышел на платформу. После секундного колебания я выскочил за ним:

– Эй, мальчик!

Он обернулся. В глазах – горечь и детская обида.

– Можно у тебя купить шарик?

– Десять рублей. – Он полез в сумку.

Я достал из кошелька полтинник:

– Слушай, у тебя такие замечательные ракеты, дай мне пять штук.

Я выбрал пять разноцветных ракет.

– Здорово ты расшибся? – спросил я наконец, решив, что теперь можно. Он молча кивнул.

– Я за дедушкой побежал, он в соседнем вагоне продавал, а тут этот ногу выставил. Нарочно, наверное.

Признаться, мне тоже так показалось. Но я счел за лучшее попытаться разубедить его:

– Да нет, просто он так привык сидеть, и не подумал, что из этого может получиться. Как тебя зовут-то?

– Петька.

– Ну что, Петька, дедушку-то своего ты найдешь теперь?

– Найду. Мы с ним на «Парке» встречаемся, если что.

– Ну и хорошо. – Я не знал толком, что сказать напоследок. – Ну ты, в общем, не расстраивайся. Хороших людей на свете больше, чем плохих.

Он кивнул, ничего не возразив на мою банальность. Мы помолчали.

– Пойду я, – сказал Петька и первый раз улыбнулся. У меня потеплело на сердце.

– Счастливо!

Он сел в поезд, я махнул ему рукой.

Я вру.

Мальчик, прихрамывая, вышел из вагона, а я остался. Не знаю, что мне помешало выйти вслед за ним. Я никуда не спешил, у меня были деньги на шарики, и мне было жаль мальчика. Но я остался. Двери захлопнулись, поезд стал набирать скорость. Мимо проносилась платформа, по которой брел маленький продавец надувных ракет, но уже нельзя было вернуться назад.

Была зима.



Зима 2004/2005 г.

[Милада]

Протоиерей Александр Авдюгин
Родился в г. Ростов-на-Дону в 1954 году. Окончил школу, служил в армии, работал на телезаводе и в шахте. В 1989-90 годах – в издательском отделе Свято-Введенской Оптиной пустыни. Рукоположен во священники в 1990 году, окончил Киевскую духовную семинарию, ныне учится в Киевской духовной академии. Настоятель двух храмов – Свято-Духова в селе Ребриково и храма-часовни свв. правв. Иоакима и Анны в г. Ровеньки Луганской области, построенного в память погибших шахтеров.

***
Господь управит.
Между покрытыми мхом нижними рядами старого церковного сруба была незаметная со стороны маленькая дверца, прикрытая позеленевшей от времени печной заслонкой. О ней все забыли. Да и зачем помнить, если узенький проход, служивший когда-то для доставки угля и дров к церковной печи, по назначению уже давно не использовался, так как саму печь разобрали по ненадобности, а храм вот уже три года как закрыли. Вернее, церковь закрыли, а здание храма пока еще стояло, храня от непогоды и растаскивания колхозное добро: немного посевного зерна, конскую упряжь, ведра с лопатами и метлами.
Сельские пацанята отыскали потайной вход и, устраивая свои незамысловатые игры, определили здесь место для своего «штаба».

...продолжение

Прошедшая война хоть и закончилась более пятнадцати лет назад, была еще рядом. Живы были отцы-фронтовики, почти каждый день вольно или невольно вспоминавшие лихую годину; о победе и подвигах рассказывали в школе; старушки в вечерних скамеечных разговорах по-прежнему проклинали «ее, неладную»; да и немецкая каска, из которой хлебали дворовые Шарики и Барсики, славно прижилась в дворовом хозяйстве.

Церковь еще недавно работала. Службы, хоть изредка, но проводились. Присылали из епархии на месяц-другой очередного священника, но, как только тот начинал обживаться и знакомиться с народом, тут же убирали. Постоянный печальник и молитвенник никак не вписывался в идеологическую составляющую пятилеток социализма. Не нужен священник передовому колхозному крестьянству. Раздражалось сельсоветское начальство: как никак, уже Гагарин в космосе побывал и никакого Бога не видел, а бабушки с дедушками все не успокоятся…

Последним священником был худенький, неказистый, немощный мужичок с редкой седой бородкой, который службу вел так тихо и невнятно, что на первых порах казалось, будто в алтаре никого нет. Лишь застиранное белое облачение, мелькавшее за Царскими вратами, свидетельствовало о наличии священнослужителя. Батюшка со всеми соглашался, всех молча выслушивал и только кивал своей маленькой головой да мелко поспешно крестился, повторяя: «Господь управит, Господь управит…»

Что и как «управит», было непонятно, но областное религиозное начальство, которое так и называлось – «Совет по делам религий», – угрозы в данном «служителе культа» никакой не определило. Поэтому до установленного дня, когда на сельском сходе зачитают письмо от «имени сельской интеллигенции и трудовых колхозников» с просьбой закрыть «очаг мракобесия и предрассудков», было решено священника никуда не переводить.

Так и служил батюшка свои воскресные и праздничные службы, незаметно приезжая и так же невидимо для всех уезжая. Где его семья, дом, родные, никто толком не знал. Знали только одно: в городе живет. Впрочем, по существу это никого из власть предержащих в данном селе не интересовало, но, как оказалось, зря.

Весна выдалась в тот год засушливой. Хоть и было много снега на полях, но он сошел за несколько дней одним половодьем, затопив спускающиеся к речушке огороды и напрочь снеся деревянный мосток, соединяющий две стороны села. После схлынувшей в одночасье воды лишь несколько раз прошел дождь, а после Пасхи небо стало забывать, что такое тучи.

Старички пошли в сельсовет с просьбой разрешить выйти в поле с иконами да с батюшкой, упросить Бога дождик даровать. Куда там! Взашей, чуть ли не с порога вытолкали, отправили внуков нянчить или по хозяйству справляться. Да и как власть советская подобное разрешение даст? Ведь Бога-то никогда не было и нет?! Или не власть она вовсе?!

В воскресенье после службы устроили прихожане совет, как же все-таки отслужить молебен о дождике не в храме, а как положено: там, где пшеница да кукуруза с подсолнечником посеяны. Судили-рядили, но выходить в поле без разрешения значило в те времена не только на священника беду накликать, но и семьям своим навредить, детям прежде всего.

Батюшка во время этого церковного схода сидел в уголочке и все вздыхал горестно. А что он еще мог? Только молиться да свое «Господь управит» повторять – вот и все разрешенные возможности. По тогдашним законам он был наемником при приходе. Все решал староста, да двадцатка вместе с начальством областным, к слугам Божиим неласковым.

Пригорюнились прихожане. И было отчего: от урожая зависели они все, и года голодные послевоенные хорошо помнили тоже все. Уже было почти решено отслужить молебен на приходском дворе в среду (как раз Преполовение припадало), но тут подал голос священник, причем решительно. Никто не ожидал от него такой властности:

– Вы тут посидите, а я к председателю схожу.

Все как-то разом замолчали и согласились.

Староста сделал рывок идти вместе с батюшкой, но тот остановил его и от помощи отказался. Причем хоть и вежливо, но настойчиво:

– Здесь посиди, мое это дело.

Староста и голос командный потерял! Даже в росте будто уменьшился. Чудеса, да и только.

Председатель колхоза был на тракторном дворе. Он всегда сюда, к технике поближе приходил, когда трудно было да звонки из района и области одолевали. Только тут председателю хорошо думалось – у любимых с детства механизмов да тракторов, которые напоминали главе колхоза своим урчанием и запахами любимый Т-34, на котором он от Ковеля до самой Праги прошел. Думать же было о чем. Главное – как влагу живительную сохранить при таком суховее и жаре запредельной?

А в конторе не работалось. Да и о какой работе могла быть речь, когда с утра до вечера получал председатель все больше директив, указаний и безотлагательных бумаг с требованиями и приказами? Оправданий и жалоб на погоду никто слышать не хотел. Прекрасно понимал колхозный глава, что никакие причины и ссылки на жару его не оправдают. Виноват – и все.

Пребывая в таком невеселом настроении, колхозный голова сидел за механизаторским столом и тупо смотрел на палочки выходов, сплошной стеной стоявшие напротив механизаторских фамилий. Работали много, как и положено на селе. Трудились рук не покладая, от зорьки до зорьки. Но что они получат, с такой засухой? Детворы же в каждой хате после войны народилось множество. Чем кормить?

Невеселые размышления председателя прервало тихое:

– Здравствуйте, Василь-Петрович!

Перед колхозным головой стоял священник в сереньком, не по жаре, пиджачке, теребивший в руках такого же цвета – вылинявшую – поповскую шапочку-скуфейку.

Попа на механизаторском дворе Василий Петрович никак не ожидал увидеть, да и вообще видел его лишь пару раз мельком и даже не знал, как того зовут.

Тот, догадываясь о затруднении председателя, представился:

– Меня отец Михаил именуют, служу я при церкви вашей…

– Ну и?.. – буркнул Василь-Петрович.

– Да вот дождика нет, надобно в поле выйти помолиться.

– Ты молись, не молись, – раздраженно ответил председатель, – а синоптики сказали, что до конца месяца дождя не будет.

– Так то синоптики, – возразил отец Михаил, – а то Бог.

Василь-Петрович не то что отмахнуться от подобного утверждения захотел, он уже и воздуха в грудь набрал, чтобы отправить попа куда подальше, но тот тихо и умиротворяющее продолжил:

– Бог-то – Он все управить может.

Это «управить» холодком коснулось председательского сердца (или ветерок так подул?), и Василий Петрович остановился и неожиданно для себя спросил:

– И что, дождь пойдет?

– Должен пойти, – ответствовал батюшка, – Бог-то видит, что хлеб насущный не для богатства и наживы, а для жизни своей и для детишек просить будем. Как не помочь? Поможет.

Председатель долго смотрел на маленького неказистого священника и не мог понять, откуда такая уверенность у того, кто по всем параметрам – сплошной никому не нужный пережиток. Но даже не это смущало главу колхоза. Дело в том, что сам Василь-Петрович – непонятно, с какой стати – вдруг железобетонно понял, что дождь пойдет, если помолиться.

– И куда ты со своим приходом идти собрался? – вместо окрика-отказа вопросил председатель.

– На криницу, в балку, через поля, – ответил священник, и продолжал, – по дороге Слово Божие почитаем, да помолимся усердно, а на кринице водичку освятим
- Когда собрались?

– А в среду, на Преполовение.

Если бы председателю за полчаса до этого сказали, что он разрешит крестный ход ради дождя, он бы в лучшем случае рассмеялся или выругался. Но сейчас Василий Петрович лишь произнес:

– Идите.

И двинулся в сторону стоявшей неподалеку техники. Потом обернулся, внимательно еще раз посмотрел на священника и добавил:

– Не дай Бог, если дождя не будет!

– Как не будет, пойдет дождичек, Господь управит, – заверил отец Михаил.

В среду, после Литургии, из церкви с крестом и хоругвями вышло полсотни прихожан, сопровождаемых гурьбой только что распущенной на каникулы детворы. Они шли по центральной улице села с пением: «Воздуха растворение повелением Твоим прелагаяй, Господи, вольный дождь с благорастворенными воздухи даруй земли…» Молящихся было бы больше, если бы не рабочий день. Впрочем, и этот немногочисленный крестный ход переполошил сельский совет, на крыльцо которого выбежали и землемер, и паспортистка, и секретарь, а из открытого окна главы сельсовета было слышно, как тот кричал в телефонную трубку:

– Я не разрешал, это Василь-Петрович добро дал…

Крестный ход еще не успел дойти и до полевой дороги, как, нещадно тарахтя и поднимая клубы пыли, со стороны города прикатил участковый. Бросив на обочине трофейное средство передвижения, он подбежал к священнику, торжественно с крестом и кадилом шествовавшему за иконой и хоругвями, сорвав фуражку, выставил ее перед собой, как запрещающий жезл, и заорал:

– Стой! Куда?! Кто позволил?

– Тихо, милиция, не кричи, – ответствовал за отца Михаила церковный староста. – Видишь, молятся люди. Нельзя кричать. А на крестный ход нам председатель согласие дал.

Милиционеру после подобного объяснения осталось лишь размышлять о том, куда, кому и как докладывать. А крестный ход все шел и шел через поля, останавливаясь на поворотах и пересечениях дорог. Даже издалека были слышны песнопения и голос священника, читавшего молитвы. Странно это было… Его, голосок-то батюшкин, в церкви не всегда различали, а здесь почему-то и самого отца Михаила уже не видно, а голос – слышно.

Перед тем как выйти к балке, где находилась известная всей округе криница, дорога запетляла в гору с геологической вышкой наверху. Православные опустились на коленки, а батюшка все воздевал руки к небу, читая молитвы. Примолкли ребятишки. Среди вздохов, всхлипов и «помоги, Господи» можно было различить лишь жаворонков. Даже ветер затих.

Крестный ход спустился в прохладную, заросшую лесом балку. Пока священник, не спеша, служил водосвятный молебен, а хор распевал «Преполовившуся празднику, жаждущую душу мою благочестия напой водами…», в полях посвежело, появились тучки, а вечером… вечером пошел дождь.

Он шел до пятницы, лишь ненадолго прерываясь, чтобы дать время сельчанам управиться по хозяйству.

В пятницу же, в городе, в малом зале райкома исключали из партии Василия Петровича (с председательского поста его еще в четверг прогнали).

– Как же ты, фронтовик, орденоносец и так на руку попам сыграл? – кипятился партийный секретарь. – Когда весь народ советский к коммунизму стремится, ты мракобесие поддерживаешь!

Грозно смотрели на Василь-Петровича и секретарские глаза, и глаза портрета, над секретарем висящего.

– Вот скажи нам, – вопросил секретарь, – зачем ты это сделал?

Ничего не ответил фронтовик. Он просто подошел к окну и открыл его. В зал хлынул поток прохладного, мокрого воздуха. Помещение наполнилось шелестом идущего спасительного дождя.
Через темный лаз церковного сруба пролезли несколько мальчишек с выгоревшими за жаркое лето головами и с облупленными, как на подбор, носами… В церкви было прохладно, сухо. Пахло зерном и еще чем-то таким… чем, мальчишки не ведали. Да и откуда они могли знать церковный запах?

Вдруг большая церковная дверь заскрипела, приоткрылась, и в храмовый сумрак вошел Василий Петрович.

Деревенская ребятня, в своем невидимом со стороны уголке, притихла, уткнувшись в ладошки и плечи друг друга. Испугались мальчишки колхозного сторожа: вдруг застукает, и у них больше не будет такого неизвестного никому «штаба»?!

Василий Петрович их не видел. Да и не по сторожевым своим делам в церковь он зашел. Прикрыв дверь, он направился к заброшенному алтарю. Там, вверху, над бывшим куполом, сохранилась икона. Василь-Петрович не знал, чья это икона, он просто стоял, подняв голову вверх, смотрел на святой образ и тихонько так повторял:

«Управь, Господи!»

[Lorenzo]

Не сотвори себе кумира

«Не сотвори себе кумира»… Когда-то в Москве, поступая в богословский институт, я писал вступительное сочинение на эту тему. И, кстати, заработал пятёрку. Правда, вместо сочинения у меня получилось что-то похожее на социологическое исследование, но, наверно, экзаменаторы этого от нас и добивались.

Начало девяностых – благодатное время для подобных исследований, изобилующее яркими и даже кричащими примерами человеческих трагедий. Время, когда каждый был оставлен всеми на произвол судьбы и выживал сам, как мог. Хаос из множества никому ненужных, невостребованных людей, всё ещё не оставляющих надежду, что кто-то непременно о них позаботится. Ведь совсем недавно мы жили по другим законам, и разум отказывался верить в реальность происходящего с нами. А кто-то, понимая, что спасение утопающих есть дело рук самих утопающих, переставал надеяться на «доброго дядю» и на свой страх и риск пускался в самостоятельное плавание.



http://www.pravmir.ru/ne-sotvori-sebe-kumira/print/

[Lorenzo]

http://www.pravmir.ru/my-s-toboj-odnoj-krovi/
Мы с тобой одной крови

Мы учились тогда на третьем курсе обычного университета обычного факультета, каких много в каждом городе. Вуз наш был современным, и основные приоритеты расставлял жёстко, по-взрослому: профессионализм, успешность, карьера, западные ценности и, конечно же, права человека.

Студенческой жизни в классическом её понимании было мало, поэтому близкие друзья в университете были не у всех.

У Олега друзей в универе было двое – два парнишки с моего курса. Со мной он тоже общался – хорошо, дружелюбно, доверительно, как со всеми другими. В нём всегда были какая-то детская открытость и доверчивость, и люди простые сразу же откликались на его простоту.

Вот так всё и шло своим чередом: жил человек, учился, шутил, общался, сдавал сессии – а потом исчез. Просто в один прекрасный день не вышел с летних каникул. Началась осень, лекции, семинары, всё было как всегда. Только Олега не было.

И странно – почему-то никто даже не заметил, что его нет. Никто не позвонил, никто не попробовал узнать, где он и что с ним. Видимо, пресловутые права человека оказались на первом месте. Человек имеет право исчезнуть и не давать о себе знать? Не поспоришь, имеет. И в чужие права никто вторгаться не стал.

Я узнала о том, что случилось, случайно, через посторонних людей. И эти люди сообщили, что у Олега лейкемия – рак крови, и что ситуация очень тяжёлая. Вот так в один миг этот мир – привычный, понятный до конца и по-своему безмятежный – рухнул в раз, рассыпался перед лицом неосознаваемой сразу беды. Как рак? Почему рак? У Олега? У нашего Олега?

Олег лежал в больнице, и никому из нас не сообщил о том, что случилось. Не хотел, чтобы из-за него беспокоились. Посещения к нему были запрещены. Шёл курс химиотерапии, при которой иммунитет человека резко падал, и для больного опасен был каждый человек, ведь каждый из нас – носитель какого-то своего внутреннего вируса, микроба, бактерии.

У Олега был сотовый телефон – тогда они были не у многих, но для него это была единственная связь с внешним миром. И на этот телефон мы звонили втроём: я и те два моих однокурсника. Больше Олег просил никому ничего не говорить.

Мы не допускали мысли о его смерти. Мы звонили и говорили ему про жизнь – про ту бесконечную, яркую, счастливую жизнь, которая била ключом за окном. Мы говорили о жизни, которая его любит и которая без него немыслима.

Шансов на излечение было мало, а я по просьбе Олега узнавала в деканате, какова будет академразница, если он отстанет от нас на один курс. Я сверяла учебные планы, брала у младшего курса вопросы по недостающим предметам, звонила и диктовала эти вопросы Олегу. Диктовала как новую цель, новую программу, ради которой он обязательно должен жить. Он спрашивал про ребят, спрашивал, почему один из двух его друзей совершенно его забросил. Я не знала, что ему сказать. Я пыталась помочь ему, чем только могла, и понимала, что этого очень мало.

Тогда я начала молиться неведомому Богу, в существовании Которого до этого сильно сомневалась. Молиться пламенно, сознавая своё полное бессилие перед лицом страшной угрозы. Только благодаря Олегу я понимала всё несовершенство нашей доброты, глухую стену чёрствости, через которую временами не может пробиться даже боль. А Олег рассказывал мне, как много он понял в жизни, рассказывал так, словно мы всегда были лучшими друзьями. И в этой беде мне вдруг открылось одно из самых больших чудес света – чудо дружбы. Друг – это не просто единомышленник или приятель, с которым приятно проводить время. Друг – это тот, чьё сердце за тебя болит.


Источник: photosight.ru Автор: Kaktuso
А потом Олегу понадобилась кровь, притом кровь нужна была любой группы. Такая необходимость выпала в очередную сессию, и потому на призыв не откликнулся почти никто. И тогда первый раз в жизни я зашла в храм…

А весной Олег выздоровел. Анализы оказались в норме, и ему оставалось только пройти несколько завершающих процедур. До полного выздоровления оставалось три года, но самый страшный период миновал, и дальше его состояние только улучшалось. Исцеление от рака было чудом. Олег всем говорил только, что ему помогла кровь двух людей. Имен он не называл, тактично оставляя каждому из доноров право считать, что в лечении помогла именно его кровь.


Храм на Крови, Екатеринбург
Я помню Олега, стоявшего на ступеньках самого знаменитого храма нашего города – Храма-на-Крови. Нас было трое: я, Олег и ещё один его друг – Владимир. И всё вокруг ликовало, пело, дышало весной и не могло надышаться, и солнце отражалось в куполах, слепило, било в глаза, заливало город волной восторга и всё не кончалось, утопая в собственном свете. И на деревьях появлялась первая зелень, и они тоже возвращались к жизни, воскресали после зимы. А Олег, обращаясь к нам, сказал:

– А ведь если во мне теперь твоя кровь, значит, мы брат и сестра. Единокровные. И с тобой тоже братья, – повернулся он Володе. И в его глазах светилась такая благодарность, что, казалось, большего счастья я не испытывала за всю свою жизнь. Значит, всё было не зря?

Я помню, как смотрю на руки Олега и думаю о том, что вот по этим проступающим через кожу ручейкам вен может течь моя кровь, и что теперь вот этот человек, о котором я, в сущности, почти ничего не знаю – он теперь, возможно, мой брат.

Когда спустя несколько лет я впервые услышала о том, что существует Причастие, я сразу вспомнила тот момент. Шумит весна, и стоит перед тобой человек, главная ценность которого в том, что он – живой. И он навсегда теперь с тобой един – общей болью, общей бедой и общей жертвой – братством крови. Вот он – смысл, как из жертвы возникает единство, как уникальное чувство родства может преодолеть физические границы и соединить чужих людей. Тогда для нас, неправославных, именно это на тот момент было торжеством жизни над смертью.

Но увы – наша кровь, как и мы сами, несовершенна, тленна, смертна. Торжество наше длилось недолго. Чтобы формула восстановления действовала в организме без сбоев, Олег не должен был болеть даже простудой. Он продержался чуть больше года, а потом простыл, и формула сбилась. Никто даже не волновался, ведь самое страшное было уже позади. Олег снова попал в больницу, а все ждали его скорой выписки. И во время лечения врачи случайно занесли ему инфекцию… Смерть скрутила Олега в течение трёх дней, два из которых он полностью был без сознания.

Мы молча стояли на его могиле летним днём, таким же солнечным, как тогда, весной. Над могилой Олега возвышался крест, и на него слетались белые голуби. Олегу тогда было только двадцать лет – даты были прописаны белым на чёрной дощечке. И казалось немыслимой такая чудовищная несправедливость. Ради чего мы боролись, страдали, помогали, радовались, ради чего победили тогда, чтобы в этот раз проиграть так глупо?

А потом я поняла. Поняла, как много Олег переосмыслил за время своей болезни. Он понял что-то главное, нам ещё не понятное тогда. И весь этот год после выздоровления он прожил по-другому. И здесь, на земле, он сделал самое главное, что должен сделать человек в своей жизни. Он научился любить.

Да, это именно он, а не мы, узнал, что такое боль и страх. Именно он раньше и яснее нас понял, как нужно молиться. Это он понял, как нужно ценить каждую минуту своей жизни, каждый звонок, каждого человека. И, поняв, дал нам такое удивительное для атеистов чувство – ощущение единокровного родства между теми, кто ещё вчера и друзьями-то толком не были. Это он привёл нас к простой мысли, что земная жизнь конечна, и задумываться нужно не только о ней. Значит, всё действительно было не зря? И наверное, мы должны быть благодарны ему не меньше, чем он нам. И теперь, уже несколько лет веря в то, что он нас слышит, мне хотелось бы ещё раз сказать: «Спасибо тебе, Олег».

P.S. Олег умер в праздник Петра и Павла – 12 июля 2005 года. Просьба всех, кто может, помолиться за упокой его души

[Марфа]

Кира Поздняева. "Бабушка"

Утро. Открываю глаза и начинаю в тысячный раз пересчитывать доски на высоченном четырехметровом потолке, потом хрусталики огромной старинной люстры. В комнате темно, но через щели массивных деревянных ставен бьет свет. Звенит посуда на кухне. Мой мир на месте. На душе весело и спокойно. Может ли быть по-другому в детстве?

Сейчас быстрой уверенной походкой войдет бабушка. Как шлюзы, распахнутся со скрипом тяжелые ставни, и в комнату хлынет золотое солнце.

Столько раз повторялось это в детстве, сколько раз это еще вспомнится...

Бабушка моя жила в Баку - городе с необычайно долгим летом, всегда солнечном и ветреным. Ее квартира находилась в маленьком “итальянском” дворике неподалеку от моря. Не знаю, почему старый четырехугольные дворики с верандами, галереями и квартирами, имеющими собственный вход, назывались итальянскими, но жизнь в них действительно напоминала итальянские фильмы: шумно, весело, дружно, все у всех на виду. Вместе справляли свадьбы, вместе плакали на похоронах, даже в скандалах между соседями принимал участие целый двор.

И кто только ни жил здесь бок о бок - азербайджанцы, русские, евреи, армяне, грузины, немцы; каждый своим укладом, своим интересным маленьким мирком, на свободу которого не посягал никто. К Пасхе в любой квартире красовались на столе разноцветные яйца и куличи, на Навруз все угощались вкуснейшим пловом с пахлавой, а в Пейсах ели хрустящую мацу. Да и могло ли быть иначе, когда над головой - ярко-голубое небо, перед глазами - море, в лазури которого потонет любая печаль, а между этими необъятными безднами носится неутомимый ветер?

Бабушкина квартира представляла собой “поезд” из двух больших комнат и кухни. Самая дальняя выходила окнами на улицу, по которой помимо бесконечно снующих взад-вперед людей, машин и троллейбусов, несколько раз в день проезжал допотопный паровоз с вагонами, перевозивший муку с мельницы на склад. Квартира от этого содрогалась, звенели люстры, звенела посуда в шкафах. Человеку, столкнувшемуся с этим явлением впервые, могло небезосновательно показаться, что началось землетрясение. Нас же, детей, это зрелище завораживало - усаживаясь на широченном подоконнике, мы с братом восторженно скользили глазами по ржавым механизмам громыхающей машины.

Дальняя комната была самой таинственной. Приютившись за спиной большой деревянной кровати, можно было подолгу наблюдать за причудливой игрой огня и тени в камине, так напоминавшей героев азербайджанских народных сказок. Или, сомкнув боковые зеркальные створки трюмо, разговаривать с сонмом длинноволосых девчушек, уставившихся на меня любопытными глазами из зеленоватого зазеркалья.

Бабушка не давала подолгу мечтать, то есть, выражаясь ее языком, “ворон считать”. Ребенок не должен находиться без дела. “Взяла бы лучше книжечку да почитала!”

Следующая проходная комната, к великому удовольствию взрослых, не представляла для нас большого интереса - здесь стоял телевизор, громоздился массивный буфет с вечно дребезжащей посудой, а с висевшего над пианино портрета взъерошенный Бетховен строго взирал на катившиеся рядом детские велосипеды. Комната эта была длинной, темной, без окон. Хорошенько разбежавшись по этому “тоннелю” можно было замечательно приземлиться на полу просторной залитой светом кухни, которая почему-то звалась галереей. Вероятно, оттого, что почти вся стена, выходившая во двор, была застеклена.

Вход в квартиру обвивал виноградник. Сухая слоистая лоза тянулась вдоль наших окон примерно на том уровне, где заканчивались занавески. Эти “джунгли” являлись излюбленным местом соседских котов - по ту сторону стекла, то бишь на нашей кухне, висела огромная клетка, в которой порхали, чирикали, качались на качельках, мелькали неуловимыми бесцветными пятнами в кошачьих глазах 22 волнистых попугайчика. К четырехлетию мне подарили желто-зеленую парочку, потом бело-голубую, а через год уже два десятка Рит, Гришек и Гошек будоражили души местных Тарзанов.

С раннего утра двор оглашался криками продавцов. В больших плетеных корзинах одно за другим вплывали зелень, овощи, еще горячий лаваш, мацони. На кухне начинала стряпаться самая вкусная на свете еда. Летом широкий деревянный стол выносился во двор в тень виноградника, и соучастниками наших трапез становились все желающие ребятишки.

Кормлению внуков, да, в общем-то, и всех остальных, попадавшихся “под руку”, бабушка уделяла самое большое внимание, за что и была упрекаема. Казалось, это главная цель ее жизни, а ведь мы с братом были выше этого. Только повзрослев и побыв в роли матери и хозяйки, я могла оценить, сколько же бабушка успевала, какую любовь должен вмещать человек, отдающий себя всего без остатка...

Лето в Баку всегда бывало жарким, удушливым, единственное спасение - море. Добираться до пляжа долго и неудобно, с пересадками. Это бабушку не останавливало - детям нужно “окунуться”. И вот, веселый гомонливый хоровод - соседским детишкам тоже хочется на пляж, а родители заняты, - грузится в троллейбус. Большее счастье нам трудно было вообразить!

Навсегда запомнила бабушку, стоящую на берегу с раскинутым наготове полотенцем и тревожно высматривающую нас.

Будь у меня талант скульптора, такой бы я ее и запечатлела - беспокойные любящие глаза, устремленные вдаль, все ли в порядке, и распростертые с полотенцем руки, готовые обнять, обогреть, защитить.

Тяжелым шлейфом вечерних духов тянется с клумб крепкий аромат анютиных глазок. Морской ветерок с привкусом мазута носит над водой еще не уснувших чаек, а по асфальту стелятся тени бесшумных вестников ночи, летучих мышей. Мы направляемся по бульвару. “А здесь раньше была купальня, - рассказывает бабушка, - опускали парусину и плескались в ней. Мы девчонками все лето сюда бегали”.

Бабушка-девочка, какой она была? С фотографии смотрит чернявый, коротко стриженный, но при банте, подросток с глазами-угольками. Наша Буля? Едва верится. Шкода? Не похоже. “Мать у нас была строгая, шалостей не терпела”. Охотно верим, баба Мотя и в свои 95 может правнуков приструнить. “А знаете, как меня в школе дразнили? Ирина-дубина-полено-бревно!”

Бабушка мало рассказывала о себе в детстве. Больше - о близких людях, о том, каким был Баку, как чудесно было в горах, куда иногда командировали ее отца, нашего деда. Ей нравилось говорить о послевоенном времени, о том, как преобразилась жизнь, когда она встретила дедушку, родился отец, как долго и весело жили они на Камчатке, где служил дедушка, каким ребенком, подростком, юношей был наш папа. В семье находился весь смысл ее жизни. Ничего для себя, ничего своего, она - это мы. “Человек, в котором нет поэзии, может сам стать поэмой”.

Запомнились детские болезни. К кровати приставлен стол. На столе - лампа с абажуром, сшитом из моего старого платья, стопка книг, лекарства и блюдечко, на котором незаметно сменяют друг друга яблоки, мандарины, гранаты, хурма. Просыпаешься ночью, а бабушка дремлет рядом на стуле, всю ночь следит, чтобы не сползло одеяло, не подскочила температура.

Еще помню тихие вечера во время нашего отрочества. На абажур пущено очередное детское платье. Он получился удачным - мягкая охра обволакивает кухню теплом. За столом бабушка и я. Сегодня у нас поэтический вечер, читаю стихи - свои, детские, нелепые и чужие. Бабушка слушает завороженно, время от времени смахивая слезу. Чтение окончено. “А теперь расскажи что-нибудь по-английски”. - “Буля, ты же совсем не знаешь английского!” - “Ну и что, мне все равно интересно”.

Так каждый вечер на кухне звучали рассказы из истории, отрывки литературных произведений, рассуждения об искусстве. Все было бабушке интересно, а главное, она давала высказаться нам. Так, благодаря бабушке, рождалось первое собственное мнение, давались первые самостоятельные оценки, укреплялось желание думать, читать, творить.

Бабушка хотела видеть меня поэтессой, а брата, с самых ранних лет проявлявшего интерес к биологии и мечтавшего стать ветеринаром, всячески отговаривала: “Костенька, будь хирургом. Ведь к ветеринару ни одна девушка не подойдет!”

Как-то раз мы с бабушкой поссорились. Не помню причину нашей ссоры, но я ее очень сильно оскорбила. Бабушка сидела на кухне и тихо плакала, а потом взяла меня, и мы отправились в церковь. Я не знала, куда мы идем, враждебное отношение к религии было заложено любимой учительницей. Помню много золота и огромное (почему-то гигантским оно осталось в памяти) распятие.

Никогда ранее я в церкви не бывала, даже не знала как она выглядит, но попав вовнутрь, вдруг ощутила тревогу - хотелось бежать отсюда, а в то же время что-то тянуло пройти дальше.

- Это музей? - требовательно спросила я у бабушки.

- Нет, церковь.

- Зачем мы пришли сюда? Я не хочу здесь находиться!

- Потерпи немного.

Помню, как бабушка положила на канон коричневую коробку с эклерами, как поднялась по ступенечкам и приложилась к иконе, украшенной аляповатыми тряпичными цветами, как сунула мне монетки для нищих на паперти: “А если нечего подать нищим, говори: “Не прогневается, Господи!”. “Господи” - только тогда до меня дошло, что значило это так часто употребляемое мной восклицание. И я его перестала употреблять совсем - чтобы не быть причастной к религии. Но всякий раз, проезжая на трамвае по тому району, я жадно впиваюсь глазами в серебристый крест, едва возвышающийся над плоскими восточными крышами, пока он не скрывался за более высоким домом.

Прошло время. Началось то, что все бакинцы называют коротко: “события”. Любимый город, всегда такой задорный, как-то быстро и внезапно оброс щетиной войны.

На перекрестках - танки. Площадь перед Домом Советов - огромная, ветренная, поражающая своей свободой, не может вместить митингующих. Лозунги на стенах, разговоры вполголоса, слезы...

Бабушка с дедушкой переехали в Москву. Тому, кто каждый день видел море и солнце, трудно привыкнуть к грустному пасмурному городу...

Все, что осталось от прошлого - горстка земли в платочке, да воспоминания...

Вскоре у бабушки обнаружили рак. Каширка, химиотерапия, операция. На месте веселых рыжих завитков - грубый парик. Осунувшееся, резко постаревшее лицо и глаза без привычной искорки.

Осенью в больницу слег дедушка. Несмотря на наши слезные уговоры, бабушка целый месяц ежедневно навещала его. А еще через месяц слегла сама. Помню, отец, вернувшийся из командировки, долго не мог поверить в это короткое и беспощадное слово “всё”. Так не вязалось оно с нашей бабушкой.

За несколько дней до смерти к ней приходил священник. Дедушка долго не хотел смириться с необходимостью исповеди: “Какая ей исповедь? Она же совсем безгрешная! Ты что, нашу бабушку забыла?!” Бабушка же, как ребенок, соглашалась со всеми грехами и плакала. После Причастия ей стало значительно лучше. Бабушка улыбалась, распоряжалась по дому, шутила. Ожили и мы в надежде на чудо...

Но болезнь брала свое. Страшные боли подавляли сознание. Бледные губы шептали: “Господи, Господи!” Я стискивала бабушкину мягкую прохладную ослабевшую руку, и она ненадолго успокаивалась.

В то воскресное утро, когда бабушки не стало, меня не оказалось рядом. Шел Великий Пост, Литургия, было солнечно, падал снег. За несколько минут до смерти она просветлела, ясно позвала дедушку и, взяв его за руку, отошла...

Калитниковское кладбище. Промерзшие обледенелые дорожки. Прутья кладбищенских оград и голые ветви деревьев на фоне бледного мартовского неба пронзительны, как голос скрипки. Она так ждала весны...

Сейчас опустится крышка гроба и навсегда закроет дорогое, любимое. Вместе с бабушкой уйдет под землю последний лучик счастливого светлого детства...

Как-то в один из трудных периодов жизни, читая “Цитадель” А. де Сент-Экзюпери, я наткнулась на его рассуждения о женщине. Автор сравнивает двух женщин, ту, что пытается обрести себя в собственных чувствах, и ту, мир которой - это ее очаг. “Ту, что рада весне”, и ту, “что послушна цветку, который и есть весна”. Ту, что “любит любить”, и ту, “которая полюбила”. “Долго искал я, в чем суть покоя. Суть его в новорожденных младенцах, в собранной жатве, семейном очаге. Суть его в вечности, куда возвращается завершенное. Покоем веет от наполненных закромов, уснувших овец, сложенного белья, от добросовестно сделанного дела, ставшего подарком Господу”.

Я завороженно перечитывала эти строчки вновь и вновь, пытаясь проникнуть в каждое слово. Казалось, в этих словах какой-то спасительный секрет, которого я не знала, а может забыла. От них веяло тишиной, счастьем, кроткой мудростью, а перед глазами стояла бабушка, вся в лучах золотого солнца, распахивающая огромные тяжелые ставни.

Москва, 2000

[Марфа]

Прощение. Юлия Кулакова.

[Милада]

Марфа,

[Сергий]

Преображенская история. http://www.pravmir.ru/preobrazhenskaya-istoriya/

[Марфа]

Священник Димитрий Шишкин. Облечённая в солнце

[Любаня]

Священник Димитрий Шишкин. Облечённая в солнце

[Lorenzo]

http://omiliya.org/print/4590

[Марфа]

Невозможно читать без слёз

Юлия вознесенская. Вдвоём на льдине