Для душевной пользы (только для чтения) ⇐ Книжный мир

[Милада]

Анна Лелик.

ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН.

Человек растёт всю жизнь. Когда прекращается рост тела, душа продолжает расти и развиваться. Порой, замерев посреди всеобщей суеты, замечаешь, что рукава одежды твоей души стали коротковаты, и в плечах жмёт. Становится тесно, неуютно, и что-то нужно предпринять, и хочется перемен... Когда мы не в ладу с собой, хочется срочно изменить мир, населить его другими людьми — мудрыми, добрыми и красивыми, — и реже всего приходит мысль о том, что дело, может быть, не столько в мире, сколько в нас самих...
Моменты переоценки, когда жить по-старому уже невыносимо, а по-новому — ещё трудно и больно, в психологии называются возрастными кризисами. За годы жизни человек не один раз «вырастает» из своей действительности. И наша жизнь в Церкви — не исключение. Если присмотреться, закономерности возрастных кризисов можно увидеть и в духовной жизни человека.
Кризис первого года жизни: мир с ног на голову
К концу первого года жизни ребёнок меняет горизонтальное положение тела на вертикальное, иначе говоря, встаёт на ноги. Теперь он чувствует землю под неокрепшими ногами. Кризисность возраста заключается в том, что мир перевернулся. Тело изменило своё положение в пространстве, и всё стало выглядеть совсем иначе: вещи, люди, солнце. Стало возможным самостоятельно взять желаемое, но многие привычные вещи (материнская грудь, доступность маминых рук в любое время суток) теперь закрыты навсегда. Ребёнок к концу первого года жизни способен испытывать не только физиологические потребности — в пище, питье, сне и т. п., но и ярко выраженные потребности в общении, впечатлениях, эмоциях, безопасности.
Обретая Бога, впервые встречаясь с Ним, человек начинает чувствовать почву под ногами. Помню, как перевернулся мой мир, когда я узнала, что называть соседку дурой — грех, но ещё больший грех так считать. Находясь в «горизонтальной» плоскости и разглядывая мир не вглубь, а вширь, я привыкла верить, что ненавидеть врагов — это естественный закон сохранения лица. Как странно было вдруг открыть, что моё тщеславие и упрямство — вовсе не добродетели. Было новостью, что у Бога можно просить ещё что-то кроме «насущного хлеба», квартиры, машины...
Неокрепшие ноги и мой первый, несмелый шаг — осуждать нельзя! — бух! — и я лежу. Встаю, плачу, обижаюсь. Второй шаг — обманывать грех! — и снова я на пятой точке...
Переломный момент в жизни. Я узнала, что нужно жить иначе, чем я жила, но мне хотелось спрятать, как страус, голову в песок от новых знаний. Это слишком сложно — учиться ходить. Но, в отличие от физического перемещения в пространстве, идти духовными шагами твёрдо, не спотыкаясь и не падая, я так и не научилась...
Кризис трёх лет: «Уйдите все! Я сам всё знаю!»
В три года сознание ребёнка отделяется от сознания матери. Это начало становления личности. До трёх лет ребёнок ещё живёт жизнью мамы и близких родственников. Но вот приходит момент, когда необходимо проверить свои силы, узнать, на что способно тело и ум. У детей появляется новый опыт в разных отраслях — самостоятельный выбор одежды, первые попытки читать и рисовать. Дети в этом возрасте очень трепетно относятся к своим первым обязанностям «взрослого» человека, самоутверждаясь таким образом. Кому приходилось общаться с детьми трёх лет, знают этих маленьких деспотов. Помню свой ужас, когда услышала от малолетней дочери, что она сама знает, как ей жить, а потому в садик будет одеваться сама. Меня же обвинили в том, что я ничего не понимаю, и вообще мне лучше помалкивать. Детям трёх лет обидна помощь со стороны. Они уверены, что приобретённый ими опыт — самый истинный. Все вокруг кажутся врагами, посягающими на их свободу.
В семье Нины Петровны все ходят на цыпочках. Нина Петровна научилась читать. Читать на церковнославянском — псалмы, акафисты и каноны. Теперь ей приходится тяжело: огромное правило, нужно молиться о несмышлёном муже, отступнике сыне и распутнице дочери. С мужем Нина Петровна больше не разговаривает — слышать о политике и финансовых махинациях власть имущих — значит осквернять свой слух. С детьми не лучше. Всю жизнь положить на воспитание сына — и получить «вот это» взамен! Он бесноватый, точно. В пост с друзьями на шашлыки собрался! Дочери пропето трижды «анафема» — в таких коротких юбках ходят только блудницы.
Если бы семья Нины Петровны умела молиться, она бы тоже молилась (а может, и молится, как может). Молилась бы о том, чтобы мама перестала считать их еретиками, чтобы дома снова включался телевизор и пеклись пироги с мясом, чтобы мама снова стала красивой и милой, как была прежде. Возможно, у мамы и любимой жены пройдёт этот кризис, и она перестанет насильно менять мир вокруг себя деспотизмом и морализаторством. И хоть однажды покажет, что же такое любовь к ближнему, на деле.
Кризис семи лет: социализация и новые роли
Ребёнок вырос и идёт в школу — с этим и связан кризис семи лет. Новые друзья, первая учительница, первые победы и выступления, спортивные кружки и ответы у доски. Ребёнок становится социальным существом. Жизнь его — как жизнь взрослого: в ней роли, правила, надежды и амбиции. Прежняя, детсадовская жизнь — скучна и по-детски наивна. Младшие товарищи требуют снисхождения и жалости, а дружить так интересно со старшими. Жизнь младшего школьника зависит от мнения окружающих людей — друзей, учителей. Ребёнок в этом возрасте ориентируется на похвалу. Приоритетом для ребёнка становится построение социальных связей.
Иван в Церкви уже давно. Прошло пылкое и горячее неофитство и период борьбы с демонами в других людях. Святые отцы через бессмертные творения объяснили, что бороться нужно с демонами внутри себя — то есть со своими страстями. В церкви появились новые знакомые и друзья, люди интересные и почти святые. Священник стал доступным для любого едва назревающего вопроса. Смеётся Иван, когда вспоминает, как жался у стены, не зная, как правильно взять благословение и что при этом нужно сказать. Теперь он помогает в храме — у него есть послушания и обязанности, очень серьёзные и ответственные. Иногда Иван чуть ли не священника заменяет, отвечая на вопросы зевак... Жизнь церковного клира он видит изнутри и с любым архиереем чувствует себя «бывалым».
Иван с радостью, словно старший брат, объяснит новичкам, как ставить свечи и что такое сорокоуст. Он проведёт к священнику через другой вход и угостит просфорой из кармана. Он улыбчив и всем доступен, всегда занят, но... Иногда в церкви бывает скучновато, особенно в будни, когда нет зевак и случайно зашедших, когда некому рассказать о вере и о спасении. Скучно, когда в театре его жизненной пьесы нет новых зрителей.
Иногда Иван сидит задумчивый. Церковь стала вторым (а по значимости первым) домом. Он уважаем и любим, он знаком всем прихожанам, он «свой парень», и на него каждый может положиться. Откуда же эта гнетущая пустота в душе? Пустота, которую не заполнить разговором с зеваками и социальной успешностью? Всплывают в памяти клише из учебников по философии о «форме» и «содержании». Идеально построенная форма социальных связей и атмосферы в храме как-то незаметно подменила содержание души.
Подростковый бунт: «Не мешайте мне искать свою правду!»
Подростковый возраст в психологии обозначен как самый трудный. Время поиска, ломки стереотипов, краха идеалов и авторитетов. В норме развития человек в этом возрасте должен условно «уйти из дома»: от родителей, близких и даже от себя. Уйти, чтобы вернуться совершенно другим — повзрослевшим и с багажом первых неудач. С верой и надеждой на новую жизнь, с зародышем Любви.Первые испытания веры. Жил себе человек в Церкви и радовался. Тусклые будни, работа, учёба, семья, быт, серость. В храм заходишь — и всё как во сне, всё иначе. Улыбки, доброта, всё своё, родное. Всё прозрачно и ясно: исповедь, Причастие, вечерние и утренние молитвы, соборование в Великий пост. Здесь земной поклон, а здесь трижды «аллилуия».
Всё так спокойно, но вот «сон» прошёл. Очнулся и понял — священник не авторитет (он ничем не лучше меня), люди в храме — снобы и притворы, а святые отцы жили слишком давно, чтобы понимать мои страдания, и хочется переиначить мир и всё вокруг.
«Уйду — и пусть думают, куда я вдруг пропал! Умру — и пусть плачут на моём отпевании! Заболею — и пусть сидят у моего больничного одра и прощения просят! Живут не так, молятся не так, всё делают не так...
День, два, месяц... молитвослов под толстым слоем пыли, и засохшие кусочки просфоры... Бог забыт мною. Мне стыдно. Я всё знаю, всё понимаю. Но я бунтую! И имею на это право! Причаститься бы... Но я недостоин, я столько всего натворил за это время!»Тянет почитать «не ту» книгу, сходить в то самое худое сообщество, которое разрушает добрые нравы. Начинаешь понимать, что, несмотря на церковные Таинства, жизнь идёт не к началу, а к концу — и так многое хочется успеть попробовать — прыгнуть с парашютом, нырнуть на дно океана, а иногда хочется того, в чём и признаться страшно даже себе самому. И хочется спрашивать у всех прохожих: «А Вы как живете? Во что верите? Кому верите?»
Человек противоречит сам себе. На то подростковый возраст и назван переходным. Перейти из детства во взрослость, не потеряв себя на этом мосту-переходе. Найти себя, не надев впопыхах чужую «взрослую» маску. Стать взрослым и зрелым. Стать настоящим человеком. Стать собой.
И снова нужно что-то менять. И снова эти изменения приносят боль. И хочется как прежде — стабильно и ясно. Но это уже невозможно. И снова понимаю: менять нужно что-то внутри себя. Иначе недалеко и до богоборчества...
Перечень кризисов на этом не заканчивается — впереди кризис юности, средних лет, зрелости... Кроме хрестоматийных кризисов существуют и индивидуально переживаемые. Все даты и цифры условны, но закономерности развития очевидны. Бояться кризиса — стоит ли? Кризис — это тот момент в жизни, когда прежнее существование становится уже невозможным и нужно что-то менять.
В книгах по психологии можно прочесть о «застревании» на кризисе, отсутствии взрослости и индивидуальности, проще говоря — инфантилизме. Ребёнок изучает других через себя, — это путь эмоций и впечатлений. Это путь бунтарства и попыток изменить всё вокруг. Человек взрослый, отвечающий за свою жизнь, изучает себя через других, — это путь сердца, путь к себе, путь настоящих перемен.
Преподобный Серафим Саровский дал нам рецепт, как правильно переживать кризисы и не останавливаться в пути: «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи». А потому каждый раз, когда в голову приходит мысль, что нужно срочно спасать мир, стоит внимательно посмотреть в своё сердце и начать с себя.

[Георг]

Рождественская сказка

История рассказана Т.К., кандидатом педагогических наук, долгие годы работавшей в одном из НИИ по проблемам воспитания. Фамилия и полное имя по причинам, которые будут понятны из текста, не названы.

«Ребенок – величайший из даров, который только может преподнести свыше Бог, потому что ребенок – плод любви своих родителей». Так напишу я в дневнике моим детям, дневнике, который веду уже семь лет – с момента рождения моего первого внука. И это не просто слова, а то, что было выстрадано, постигнуто, открыто, понято… Моему сыну и моей невестке сейчас по 37 лет.

И мне тогда, в 1984 году, когда произошла история, о которой я хочу поведать, было 37 лет, мужу – 38, а сыну – 12. Но нас с мужем не оставляло желание родить второго ребенка. Мы давно хотели девочку (и почему-то были уверены, что у нас непременно родится девочка), долго шли к заветной цели, наблюдались у врачей, которых удивляла наша настойчивость. И вот наконец долгожданная вторая беременность наступила и до 6,5 месяцев протекала благополучно, хотя я очень быстро уставала, что, впрочем, было неудивительно: и возраст, и порок сердца… Но 7 января у меня начались преждевременные роды, и «скорая помощь» привезла меня в кардиологический роддом, где я незадолго до этого уже лежала на сохранении. Врачи сразу сказали родственникам – я слышала их разговор по телефону, – что меня спасут, а ребенка вряд ли. Сил не было совершенно, мне без конца делали стимулирующие уколы. Наконец родилась девочка, о которой мы с мужем так долго мечтали… Она не закричала, и я сразу же поняла, поняла сердцем, что все кончено, что впереди – трагедия.

Девочка весила всего 700 граммов, но дело было даже не в этом, а в том, что у нее не раскрылись легкие. Сутки врачи боролись за ее жизнь, но победила смерть. Получив это страшное известие, я всю ночь, не сомкнув глаз ни на секунду, рыдала. И слезы не просто лились – это был какой-то шквал, водопад, словно я, еще ничего не понимая про исповедь и вообще про веру, омывала все свои грехи… А потом, изнемогая, погибая от отчаяния, даже не шагнула, а рванулась навстречу Богу и, помню, сказала внутри себя: «Если Бог есть, Он спасет меня».

Это было в 5 утра. Потоки слез продолжали орошать и без того промокшую насквозь больничную подушку, но в душе еле ощутимо затеплилась надежда: мы удочерим отказную девочку. Я еще конкретно ничего себе не представляла, но уже знала, что буду делать, вернувшись из роддома. Когда утром добралась до телефона и позвонила мужу, он сначала, услышав о моем решении, замялся, оторопел от неожиданности, но потом принял его, одобрил.

Десять дней, проведенные в роддоме после смерти малышки, были невыносимы. Каково было видеть счастливых матерей, которым по несколько раз в день приносили новорожденных для кормления! Но после выписки меня навестила моя подруга, врач-гинеколог, и сказала, что в ее дежурство родилась недоношенная восьмимесячная девочка, от которой отказалась 22-летняя мать. Я сразу сказала: «Это наша девочка».

Всего за две недели мы оформили все документы, представляете? Это при нашей бюрократической волоките, которая тогда, 25 лет назад, в подобных случаях могла тянуться бесконечно! Особенно учитывая то, что мы с мужем оба страдали тяжелыми заболеваниями и нам по состоянию здоровья могли на самых что ни на есть законных основаниях вообще запретить усыновление. Больше всего нас пугали проблемы, связанные с психоневрологическим диспансером, где мой муж состоял на учете, поскольку страдал эпилепсией. Но опять случилось чудо. Муж попал на прием к главврачу диспансера и сказал ему: «Если нам не удастся забрать эту девочку, моя жена умрет от горя». Так и сказал! В ответ главврач подписал нужную бумагу, указав в ней какой-то ерундовый диагноз. Это была победа нашей маленькой дочери. Вообще перед нами открывались все двери – врачей, юристов, чиновников. Никому из них мы не давали взяток, разве что благодарили, когда оформление было завершено, маленькими сувенирами в память о нашей дочери, в решении судьбы которой они приняли такое благое участие.

18 февраля, как раз в день рождения мужа, мы забирали драгоценный «подарок» из детской больницы, где слабенькая, крохотная девочка – пальчики у нее были тонкие, как нитки! – ждала нас, своих родителей. Это была победа Бога над смертью.

Когда мы привезли Варю домой, свекровь, с которой мы жили вместе, увидев малышку, ни на минуту не усомнилась в нашей легенде о двойне – дескать, одна девочка умерла, а другая какое-то время находилась на выхаживании в больнице. Варя ведь тоже родилась недоношенной и поэтому выглядела очень неважно, что только подтверждало придуманную нами для родственников и друзей версию.

Началась наша борьба за выживание Вари. (Кстати, имя ей дал наш сын Сережа.) Помню, получив разрешение врачей – это же была зима! – гулять с ней, мы с мужем сразу направились к ближайшей от дома церкви. Входили мы в нее и ставили свечи к иконам по очереди, потому что кому-то из нас надо было сторожить коляску. Сердце мое еще было неразумным, не наученным вере, но я уже чувствовала, что это Бог подарил нам бесценное, ни с чем не сравнимое на земле сокровище – малютку Варю, светлую, ангельскую душу…

***

И тогда, в те трудные «испытательные» дни, и сегодня, когда моей дочери 25 лет и она сама недавно стала мамой, я уверена в помощи и защите Господа и Божией Матери. Сейчас, по прошествии двух с половиной десятилетий, мне трудно себе представить, как можно было почти до 40 лет жить вне Церкви, вне богообщения. Слава Богу, что благодаря той «рождественской сказке», которая так страшно началась 7 января 1984 года, но, по милости Божией, так счастливо завершилась (или до сих пор длится?), произошла моя самая главная Встреча. Слава Богу за все!

Однажды я написала:

Благодарю я, Господи, Тебя за все:
За солнце и луну,
За вечер и зарю, –
За все Тебя благодарю.
Спасибо, Господи, за дождь и снег,
За то, что на земле живу, –
Тебя за все благодарю.
Спасибо, Господи, и за судьбу, и за детей,
За свет из глаз, за стук сердец, –
За все тебя благодарю.
Спасибо, Господи, что посылал Любовь.
Она вела к Тебе всегда.
Вела. Звала. Ждала.
Молитвой жизнь озарена.
Спасибо, Господи!

Раба Твоя

Записала Ирина Медведева

[Марфа]

В.Лихачев. "Единственный крест".

Глава 18.
Крестный ход в лесу.

Как не был словоохотлив Сидорин, он не обо всем рассказал Лизе и Галине, когда они сидели на толстиковской кухне. Так получалось, что каждая из его поездок в какой-то степени оказывалась знаковой. Так было и под Мышкиным, и на Ивановой горе, и на кордоне у супругов Федулаевых, и в Белом, и где-то за Старицей у краеведа Александра Ивановича. И вот теперь – Удомля, бывшая железнодорожная станция Троица. Сидорин с удовольствием рассказывал о местном краеведе Дмитрии и его друзьях, о Левитане и Чехове, Венецианове и, конечно же Богданове. А вот о том, что случилось с ним в лесу под Ежихой – не сказал ни слова. И Дмитрию не сказал, хотя там и подмывало спросить о камне-следовике, о той часовенке. «Не все сразу» – сказал он тогда себе, хотя, вероятнее всего, просто испугался. Так бывает приснится нам прекрасный сон, мы начинаем его рассказывать другим – и все очарование сна пропадает. Как выразить даже не чувства – ощущения, легкие, как крылья эльфов? Как передать словами сердечность улыбки или трепет собственного сердца, пораженного чем-то воздушным, бестелесным, для людского ока невидимым?
Вот и Сидорин боялся передать то, что почувствовал тогда, в глухом лесу под Ежихой 22 мая, боялся расплескать, не донести ту чашу, которую ему дали. Откуда ж ему было знать, что 22 мая – день святителя Николая, Угодника Божьего? Асинкрит с раннего утра упрямо шагал в сторону лесничества. Две недели до этого лили дожди, и чтобы попасть туда, машине требовалось сделать огромный крюк. А Сидорину очень не нравилось привлекать к своей особе особое внимание. Зачем нужна машина, если прямо, через лес всего двенадцать километров. Почему не прийтись? Тем более дождь прекратился. Выглянуло, пусть не очень ласковое, но все-таки майское солнышко. Хотя идти было непросто – широкая лесная дорога превратилась в сплошное месиво. Она в основном шла ельником, изредка углубляясь в мелколесье с чахлыми березками и осинками. Видимо здесь, во время Венецианова стояли деревеньки. Теперь – пустошь. Как называл такие деревни Сергей–кацкарь - нарушенные? И вновь – ельник. Все темнее, темнее. Одна развилка, вторая... После третьей неба стало совсем не видно. Асинкрит слегка заволновался – не заблудиться бы. Ветки елей огромными мохнатыми лапами свисали до земли. Даже птиц не слышно. Один неугомонный дятел долбит где-то в вышине, и стук его разносило эхо во все стороны. Теперь понятно, как вера в Лешего рождалась – успел подумать Сидорин. Успел, ибо слева, уже на четвертой развилке, оттуда, где совсем узкая тропка уходила в сторону, ныряя в темень чащи, на него пахнуло чем-то до боли знакомым. Волки! Асинкрит мог дать голову на отсечение, что он должен знать это место. Проверить? Завыть по-волчьи, а затем шагнуть на вой в эту темень?
И вдруг, до него донеслось что-то похожее на пение. Галлюцинация? В голове сначала зашумело, в глазах появились черные мушки, а затем острая боль схватил виски. Да, показалось. Сидорин поднял голову вверх, как будто допивал большую кружку воды, набрал воздуха, закрыл глаза. Нет – кто-то и впрямь пел. Голоса высокие, женские. Напев то креп, то совсем затихал, но с каждой минутой голоса становились все ближе и ближе... Может, здесь капище языческое? Может, деревня близко, люди ходят по лесу и собирают... Только что можно собирать в лесу 22 мая?
И он пошел направо.
...Они шли, еле вытаскивая ноги из грязи. Двенадцать женщин, в видавших виды плащах и накидках, в обыкновенных сапогах, с рюкзаками и котомками за плечами. Четверо впереди идущих несли носилки, на которых стояла огромная икона. Несли бережно, как матери несут своих новорожденных детей. Когда «четверка» уставала, их сменяли другие. Теперь Сидорин мог расслышать, что пели женщины. «Царице моя преблагая, надежда моя Богородица, приятелище сирых и странных предстательще, скорбящих радосте...» Смолк дятел, замерли ели. Только чавканье вековой грязи под сапогами и это – «Зриши мою беду, зриши мою скорбь, помози ми яко немощну, окорми мя яко странна...»
Какая-то волна захлестнула Сидорина. Вначале еще главенствовал разум: он подумал о том, что раскрыл секрет живучести Православной веры в народе. Вот кто сохранил его – бабушки, эти женщины, самой младшей из которых за пятьдесят. И еще подумал Сидорин: как символично, что икону Угодника Божьего Николая несут только женщины. Нет детей, мужчин, стариков, даже юных девушек нет тоже. «Яко не имам иные помощи разве Тебе, ни иныя предстательницы...» И еще, что они делают в таком дремучем лесу, за десятки километров от сел и деревень?
А потом разум умолк, уступив место сердцу. Больше не хотелось рассуждать, думать, спрашивать... Захотелось стать тринадцатым – и пойти за ними, за женщинами с огрубевшими от непрестанной работы руками, с ногтями, из которых не смывалась грязь – и такими светлыми лицами. Только здесь, во мраке дремучего ельника Сидорин понял, что такое – просветленное лицо.
Совсем скоро он узнает, что в этом лесу, на полпути между Удомлей и Максатихой много веков стоит часовня. Возле нее течет родник и стоит огромный Камень-следовик. Следовиком его назвали потому, что на нем след. По преданию оставил его сам Святитель Николай. И много веков ходят сюда русские люди, несут икону Угодника Божьего. Было время, когда казалось – все, заросла тропа, иссяк родник, сломана часовня... Ан нет, по одному, по двое, но шли сюда люди. Хранили, как зеницу ока икону, а несли сюда маленькие образки...
Но все это Асинкрит узнает позже, а пока он, неожиданно даже для себя – разум молчал, говорило сердце – поклонился женщинам в пояс. Они заметили его. Остановились.
- С праздником! Присоединяйтесь к нам!
- А можно?
- Все можно! Вы из Удомли?
- Нет, издалека.
- Пойдемте с нами. Из Удомли целый автобус говорят выехал. Батюшка будет. Пойдемте.
Вот и все церемонии. Сидорин шел, не вслушиваясь в слова песнопений, посвященных Господу, Богородице, Святителю Николаю. Шел, и сердце его наполняла несказанная радость. Сердце говорило Асинкриту, что в этот день он оказался в единственном, том самом месте на земле, где и должен быть. И если бы полчища врагов встали на его пути, если бы и смерть, самая лютая, поджидала его, он пошел бы все равно – за иконой, вслед за этими женщинами. Сидорин почувствовал себя солдатом, струсившим, убежавшим с поля боя, но потом вернувшимся назад. И товарищи без малейшего укора приняли его обратно. Просто сказали: «Пойдем с нами» - и пошли дальше.
Первый раз Асинкрит присутствовал на молебне, первый раз пил воду из святого источника, но искупаться в нем он не решился – не набрался духу. Наверное, не был еще готов.

[Георг]

На русский язык впервые переведён труд о раннехристианских святых Синая.

Называется "Различные рассказы о синайских отцах"

смотреть - здесь.

[Георг]

Проповеди о. Иоанна (Крестьянкина) - на сайте Псково-Печерского монастыря (см. здесь)

[Георг]

Помощь блаженной Ксении

Ни один многотомник не вместит всех чудес, происходящих у часовни блаженной Ксении Петербургской. Река людская не случайно не иссякает у её мощей.

В начале 2000 года, помолившись у священной раки святой, я вышла к остановке трамвая, чтобы ехать домой. Несколько женщин растолковывали приезжей, как добраться до Варшавского вокзала. Я сказала: «Мне по пути, я вас провожу». Женщина вырвала листок из блокнота, что-то написала и протянула мне «Я глухая, не слышу, что мне говорят. Напишите». Я написала ответ, она быстро кивнула, и мы пошли. По дороге переписывались, и, когда доехали до метро, я поняла, что Марина приехала из Вильнюса, чтобы помолиться у мощей св. Ксении и теперь едет домой. Я написала: «А когда поезд?» — «Утром, часов в 10». — «А где же будете ночевать?»

«Кому-нибудь заплачу, кто пустит переночевать. У вас нет такой возможности?»

Просьба поставила меня в тупик. Дома тесно: внуки, брат, дочка, обстановка в квартире напряжённая…

И вдруг в голове стрелой: «Ты о чём говоришь? Зови к себе бездомную!»

Первая мысль была благой, но тут же появилась противоположная ей: «Сколько тебя ни учили, ты всё не научишься жить. Ты же совершенно не знаешь человека, да и дома неизвестно, что будет». Но решение было принято.

Как объяснила позже Марина, и её обуревали недобрые мысли: «Куда это меня ведут? Что там за люди? Может, попаду в банду какую?»

Дома была та обстановка, когда вдруг родные и любимые люди перестают понимать друг друга. Отношения натянутые, резкие, готовые взорваться скандалом. А тут ещё незнакомый человек, причём совершенно чужой и странный. Веду её в свою комнату. Она как будто поняла смущение и неловкость, показывает билеты на поезд, достаёт прибалтийские газеты. Я пишу: «Марина, посмотрите пока мои книги, я займусь ужином». Она закивала головой.

Вернувшись, я застала Марину читающей мою любимую книгу: «Козни нашего врага и как с ними бороться». А Марина пишет: «Какая хорошая книга. Извините, вы мне её не продадите?»

«Она у меня настольная». Летят листки блокнота: «Да, я вижу. Я бы очень хотела купить такую».

Отвечаю: «Марина, возьми её». Она очень обрадовалась и взяла с радостью.

Я проводила её утром на вокзал, у меня было чувство, что провожаю родного человека.

Дома случайно передвинула телефонный аппарат, из-под которого выпала 500-рублёвая купюра. Ах, вот оно что! Марина заплатила за книгу.

А вскоре я получила письмо. Оно было полно благодарности. И особенно за книгу. Марина писала: «Как она мне помогла! Многое открылось по-иному».

Сейчас, когда Марины нет в живых, я могу цитировать её письма. Чистая, искренняя душа светится в них. И вера. Вера питала её живой водой. Вера привела её, абсолютно беспомощную, беззащитную, в Петербург, через границу, и укрепила по молитвам св. Ксении блаженной… Она как бы дала ей другое зрение, повернув очи её внутрь себя.

Жизнь Марины была нелёгкой. Жила в Вильнюсе в однокомнатной квартире, как запертая в клетке. Можете представить себе человека, который никого не имеет рядом, не слышит звонка в дверь… К тому же совершенно больного. Собственная неполноценность оторвала её от родных и знакомых. И тогда она стала молиться святой Ксении. Неустанно, день за днём, читать акафист ей целый год. И сама св. Ксения позвала её к себе с такой силой, что ничто не могло удержать Марину от поездки к святым мощам — ни неизвестность пути, ни зимний холод, ни скудная пенсия. И св. Ксения отблагодарила её за терпение и веру.

…Вернувшись тогда из Петербурга, Марина обнаружила, что злых соседей её нет. Сосед попал в тюрьму, его овчарка исчезла (из-за неё она боялась выйти из квартиры). Стало тихо, родные приняли её с радостью.

В последующих письмах боль, только уже не за себя, а за своих близких, не видящих Истины и Света, а также собственных грехов. Она так просила молиться то за одного, то за другого, особенно за крестницу Наташу, и была так рада, когда та, наконец, исповедалась и причастилась.
В каждом письме видно, как укреплялась вера.

Последнее письмо я получила в конце января 2008 года. Удивлялась, почему так поздно пришла рождественская открытка. Глянула — почерк незнакомый. Ёкнуло в сердце. Писала её сестра Таня: Марина скончалась тихо и мирно.

Какое же чудо сотворила с ней св. Ксения Петербургская! С её благодатью хрупкая женщина обрела главные качества Православия — смирение и любовь, два крыла, поднявшие её на ту духовную высоту, к которой многие стремятся десятилетиями.

Валентина Капитоновна Попова,
г. Санкт-Петербург

[Георг]

Интересный расказ об одной судьбе - смотреть здесь.
Принцесса - заключённая - манахиня - старица.
Поучительно как тяжести судьбы не сломили человека, а наоборот привели к благочестию.

Сейчас готовятся материалы для её прославления в лике святых.

[Георг]

О правой руке, правой ноге и голове на плечах.

Ольга Рожнёва

Вот уже пять лет я провожу отпуск на послушании в Оптиной Пустыни. Была я здесь и нынешним летом. Тогда и произошла эта история.

Как обычно, после послушания, прихожу я на источник преподобного Пафнутия Боровского. Захожу в домик с навесом, где купель и раздевалка. В раздевалке уже есть желающие искупаться: две улыбчивые молодые паломницы и матушка средних лет с видом строгим и хмурым. Паломницы радуются – впервые приехали в Оптину, первый раз на источнике. Они жизнерадостно читают молитву святому Пафнутию. Затем одна из них, счастливо улыбаясь, говорит другой:

– Ну, вот, а теперь искупаемся!

Со скамейки подаёт грозный голос строгая матушка. Это голос неумолимого судии, который часто устраивает окружающим свой собственный «маленький страшненький суд»:

– Что-о-о?!!! Что вы сказали?!! Купаться?!! В бане купаться будете! Мылом намылитесь! Мочалкой натрётесь!

Паломницы приходят в ужас. Всё было так тихо и радостно, и вдруг такая гроза…

Робкий голос:

– Матушка, простите, мы не так выразились, наверное…

– Выразились!!! Выражаться дома на мужей будете! Нельзя говорить «купаться» о святом источнике!

– А как можно?

– Нужно говорить «исцеляться»! Вот, дескать, сейчас исцеляться будем. Поняли?!!

– Поняли, спаси Господи, матушка! Таня, давай ты первая исцеляйся, а я уж за тобой.

– Да, Леночка, а то там Пётр Иванович, наверное, нас уже ждёт на улице. Как ты думаешь, он уже искупа, ой, исцелился?

Из соседней мужской купальни доносится пофыркивание и плеск воды.

– Нет, Таня, похоже, он ещё в процессе исцеления…

Грозная матушка внимательно слушает диалог и одобрительно кивает головой.

А я вспоминаю, где я встречала эту строгую матушку и слышала этот грозный голос… Вспомнила. На днях в паломнической трапезной я сидела за столом с молоденькой мамочкой, на коленях у которой был сынишка лет двух. На улице жарко, и личико малыша было розовым, вспотевшим. Он потянулся к кувшину с компотом обеими ручонками. И юная мамочка даже хотела дать ему попить, но раздался грозный крик: «Нельзя! Ещё не помолились, а они лезут! Не трогать ничего на столе!»

Ребёнок испугался и заплакал, а мамочка принялась его утешать. Мы, сидевшие за столом, промолчали. Конечно, сейчас все соберутся, помолимся, и можно будет приступить к трапезе. 5 -10 минут можно потерпеть… Начни спорить с грозной матушкой, будет конфликт за трапезой в монастыре…

Сынишка успокоился, а его мамочка оглядела нас, сидящих за столом, и грустно спросила:

– Где же ваша любовь, сёстры?

У меня до сих пор в ушах её грустный тихий голос…

Мои воспоминания прерываются знакомым грозным криком:

– Стой!

Перепуганная Таня застывает, занеся ногу над водой купальни. Я вспоминаю детскую игру в «Замри». Мне становится смешно, и я еле удерживаюсь от того, чтобы не прыснуть.

– Ты куда левой ногой в святой источник лезешь?!! Всё с правой руки и с правой ноги делай! Поняла? К иконам с правой стороны подходи! И свечки правой рукой подавай! И в источник правой ногой! Слева-то, знаешь, кто сидит?!!

– Зинаида, ты чего тут расшумелась-то? – в дверь незаметно вошла маленькая весёлая старушка:

– Чего, говорю, кричишь-то? А матушка-то тебя потеряла на огороде с утра. Ты, почему грядку-то бросила недополотую? Занедужила? Во-о оно как. Ну, судя по голосу, что я за сто метров до источника слышала, видать, дело на поправку пошло? А то матушка сегодня вспоминала присказку одну:

– Тит, а, Тит, пойдём молотить?
– Брюхо болит.
– Тит, а, Тит, обед готов.
– А где моя большая ложка?

Суровая Зинаида мгновенно теряет всю свою грозность и как-то молниеносно исчезает из купальни.

Маленькая старушка весело спрашивает у до сих пор неподвижной Тани:

– Ты чего, милая, застыла-то? Испужала она тебя? С правой ноги говоришь? А ты от страха забыла, котора из них правая? И теперь не можешь идти исцеляться? Мила дочь, да ты с любой ноги иди да купайся с Богом! Вот-вот! Окунулась? Вот и, Слава Богу! Мы-то купаемся да окунаемся, а исцеление-то сам Господь подаёт, если воля Его будет. Поняла, мила дочь? И вот ещё что я тебе скажу: голову-то свою на плечах надо иметь. Так-то.

[Георг]

Интересный рассказ о Палеозерском монастыре и его обитателях
Необитаемый остров и его обитатели - смотреть здесь

[Георг]

Иван Чуркин Грех.

Первая улица в нашем селе заканчивалась обрывисто – Андреевой горой, а под ней неглубокая раскоряченная речушка. Воды-то всего ничего, пригоршни чистой не зачерпнешь – обязательно с песком, а народу она не мало навредила.

Весной как разольется, так и отрежет половинку улиц от другой половинки. Выйдут утром люди на работу, а перейти с берега на берег не могут. Поругаются-поругаются, а делать нечего, и идут за полтора километра за деревню, туда, где речка сужается в берегах, и где плотник Василий Крупнов мостик с перильцами смастерил.

Летом совсем не пересыхала – родниками подпитывалась. Через нее и мост не построишь: чего его строить, если куриные лапки не зальет, а вот не пройдет человек, чтобы обувку не замочить. Да к тому же широченной была.

А уж хитрющая, страх. Идешь, и воды-то совсем ничего, песок, травка, гальяны снуют взад-вперед. А как встанет человек на травку, так и провалится по колено.

Зато по склонам речушки, как раз на Андреевой горе, росло тополей и ивняка бессчетное множество. В прятки играть – одно удовольствие. Это нам, малышне. А постарше… Как только отрочество кудрявилось и взрослело, под каждым кустом белело девичье платье – со смехом, вздохами, поцелуями. По вечерам здесь звенела и плакала гармошка, и девки завлекательными голосами выводили:

Ты подгорна, ты подгорна,
Широкая улица.
Почему скажи, подгорна,
Сердце так волнуется?

Нам же гора над безымянной речкой дорога была особенно зимой. После школы, как только домашнее задание было выучено, собирались все ребятишки на Андреевой горе и кувыркались в снегу, в войнушки играли, катались – кто на санках, кто в лукошко себя усаживал, а кто прямо так – на своем пальтишке.

По вечерам мы, собравшись гурьбой, тихонько крались к колхозным конюшням, наваливались всей ватагой на сани и катили их на Андрееву гору. Потом уминались, приподнимали над землей оглобли и мчались под гору, визжа и смеясь. Иногда сани возвращали, а иногда так и оставляли их под горой.

Этим же летом нам всем предстояло проститься с Андреевой горой. Прослышали, будто хотят строить асфальтированную дорогу. И ждали мы этого. А как же – асфальт у нас! Чудно! И дождались.

Утром бабушка ткнула в бок:

– Вставай, бульдозер пришел.

– Какой бульдозер?

– Какой-какой, большущий, с ковшом.

– А ковшик-то ему зачем?

– Андрееву гору срыть, вот зачем.

Как был в одних трусах, так и выскочил на улицу. Надо же Сашка разбудить, Маруську, Иван Широков поди дрыхнет.

Нет, ты гляди-ка: они уже здесь стоят.

– Чего же не будите, – кричу им обиженно.

– Бабка сказала, что сама тебя поднимет. Ты смотри, смотри!

И я смотрю: бульдозер попятился, ковш свой большущий опустил на землю и завернул лужайку, будто половик. А та с трудом поддается – веками росла на ней трава-мурава, сколько ботинок девки здесь проплясали, пасхальных яиц тут перекатано видимо не видимо, каких только слез на нее не искапало, и вот сейчас ее не будет.

До вечера простояли. Сдалась лужайка.

– Ты так и будешь людей смешить, – зашептал рядом бабушкин голос. И только тут я опомнился: как был в трусах, так в них целый день и простоял.

И как же нам всем было жалко Андреевой горы. И как же мы все ненавидели эту неведомую пока фантастическую асфальтированную дорогу.

Утром следующего дня, не сговариваясь, пришли на Андрееву гору, а ее и нет. Прямо с улицы до нашей родной речушки пологая черная траншея. Широкая, с двух сторон высокие, будто ножом отрезанный хлеб, края.

Все вокруг изменилось. Осиротел дом тетки Капровой. Он крайним стоял на горе, а теперь стоит один, как милостыню просит. Чуть подальше должен быть лесниковый дом, а его из-за высоких бровок совсем и не видно. И вся улица получилась исковерканной – ни ромашек тебе, ни лопухов, ни репейников.

Походили молча, потосковали и решили: а давайте эти ровные края палками исковыряем. На зло всем. Отомстим.

Натаскали больших тополиных веток, оборвали с них сучки и листья и принялись мстить. Только ткнул в землю, в самый верх бровки, и отвалилась большая глыба. Пока она сползала, к моим ногам упал здоровенный глиняный горшок. Чудно! Горшок коричневатый, будто маслом облитый, а сверху рогожкой накрытый. Да не столько накрытый, а как бы рогожка приклеена.

Поднял – тяжеленный. Из стороны в сторону наклонил, что-то там тяжело переливается. Держу обеими руками.

– Заяц, я горшок какой-то нашел. Смотри, – это я Зайца, Валерку Войнова, к себе подзываю. Тот трусливый всегда, а любопытства не меряно. Подошел.

– Эт где ты взял?

– Да вон с верху свалился. Я землю палкой ковырнул, он и поехал.

– Давай тряпку оторвем, – предложил Валерка.

– Отрывай, тебе же сподручнее. Ты рви, а я держу.

Валерка-Заяц попробовал одной рукой тряпицу сорвать, не получается.

– Держи крепче, – это он мне, а сам двумя руками уцепился за рогожку и дернул.

В горшке на солнце сразу же зажелтели мелкие монетки.

Как тут оказалась тетка Матрена, никто не заметил. Она пробралась в наш шумный кружок и сказала, как отрезала:

– Это старые деньги, хлам, он совсем вам не нужен. Ну-ка, дайте мне горшок, – и выхватила его из моих рук. Прижала к груди и засеменила к дому.

Мы еще постояли. Все еще раз понаблюдали, как я показывал, откуда горшок свалился. Подходили к Валеркиной ладошке, на которой красовались две маленькие монетки желтоватого цвета, – он успел все-таки из горшка их взять. На том все и закончилось.

Игры пошли одна за другой, никто не заметил, как солнце за бугор закатилось.

Вечером к нам в дом Валеркина мать заявилась. Громкоголосая, высоченная.

– Ты знаешь, – с порога крикнула она матери, – твой-то золото нашел.

– Какое золото? – не повернула головы матушка. – Опять ты напридумывала Бог знает что.

– Да ты посмотри! – и достает из кармана платок, а в уголке на нем узелок завязан. Вынимает из узелка две монеты. – Мой пришел и выложил эти деньги на стол, говорит, нашли. Целый горшок нашли.

– Где же твой горшок? – подала голос бабушка. – Неужто правда?

– Правда, бабуня. – И я повторил все, что произошло сегодня: как мстить за Андрееву гору собрались, как палок наломали, как горшок упал, как рогожку с него сдирали, как тетка Матренка Ухова у нас горшок отобрала и к себе домой утащила.

– А ведь и вправду золотые, – крутила в руках одну монетку бабушка.– Ты где, говоришь, горшок-то выпал?

Я еще раз рассказал, как было дело.

– Точно деньги Трошка спрятал. Здесь амбар у него стоял. Уж прижимистый был, на извозе промышлял. Сколько народу в Саров перевозил, да и обратно тоже. Видать, всякий люд попадался. Всю семью голодом заморил, а золотишко поднакопил. Он еще в парнях ходил, а все трезвонил: «Хватит в нищете жить». Под амбаром спрятал, так-так. После смерти детки-то искали – не нашли, – говорила бабушка. – Ну что же, Матренка его из своих рук не выпустит. Не тот человек.

– Как не выпустит? – громыхала Валеркина мать. – Я ей сейчас покажу, как клады отбирать. Отдаст, не тут-то было.

Она махнула рукой в сторону матери: «Все равно не пойдешь» – и с силой хлопнула дверью.

Что там было у тетки Матренки в доме, никто не знает, только через час соседка возвратилась и бросила:

– Говорит, слушайте вы глупых детей. Ничего не брала и не видела, еще и перекрестилась.

Бабушкины губы одними уголками выдали улыбку.

– Бабунь, а что же это она неправду говорит, что не брала. Взяла же.

– Да ты не думай про это. С чужого еще никто в богатыри не выходил.

Никто-то никто, только заметили люди, как изменилась жизнь тетки Матренки. Трудодни ее не интересовали, а потому на колхозный ток не торопилась. На усад не выходила, все ссылалась на нездоровье, хотя на вид была кровь с молоком. Картошку копали мы, малышня да соседки, зато платила всем исправно. До сих пор помню ее двадцатикопеечные блестящие денежки.

– Где деньги берет? – посмеивались соседки. – Кует что ли дома по ночам?

Иногда тетка Матренка пропадала на неделю, а по возвращению торопилась через речку в магазин. Возвращалась оттуда вся в кульках – с сахаром, конфетками, пряниками.

Подрастать стал, понял, где же тетка Матренка деньги брала. Только не принесли они ей радости. Старший сын, почему-то его все лопухом звали, все бутылки из магазина таскал, напивался и буянил в доме, а потом и вовсе в тюрьму попал. Младший, добрый малый, по той же дороге направился, а потом попал под трактор.

А тетка… А тетка Матренка умирала заброшенной и одинокой.

– С чужого еще никто в богатыри не выходил, – повторяли соседки бабушкины слова и несли Матренке кто кусок пирога, кто чашку грибов, кто баночку варенья

[Георг]

Митрополит Волоколамский Иларион

Христианство — религия сильных духом

очень интересная статья.

[Георг]

свт. Николай (Велимирович)


Кто это смотрит на меня так пристально сквозь все звезды неба и сквозь все творения земли?

Закройте очи свои, звезды небесные и твари земные; отвернитесь от наготы моей. Довольно мне того стыда, что жжет мои глаза.

На что смотреть вам? На древо жизни, ссохшееся, словно придорожная колючка, жалящая прохожих и себя саму? На что смотреть вам? На огонь небесный, тлеющий в грязи, что и не гаснет, и не светит?

Пахарь, не твоя нива важна, но Господь, взирающий на труд твой. Певец, не песни твои важны, но Господь, внемлющий им. Спящий, не сон твой важен, но Господь, бдящий над ним. <…>

Что есть время человеческое, если не волна, которая, отбежав от озера, раскаялась, что оставила его, ибо, нахлынув на раскаленный песок, пересохла?

О звезды, о твари, не на меня смотрите — на Господа всевидящего. Ему все ведомо. На Него смотрите и увидите, где отечество ваше.

Для чего вам смотреть на меня – образ изгнания вашего? На отражение быстротечности и временности вашей?

Господи, прекраснейший убрус мой, серафимами золотыми украшенный, покрой меня, словно вдову, вуалью и собери в нее мои слезы, в которых кипит горе всех созданий Твоих.

Господи, радость моя, будь гостем моим, чтобы не стыдился я наготы своей, чтобы жаждущие взгляды, на меня обращенные, больше не возвращались в свои дома жаждущими

[Георг]

Исцеление. Судьба фельдшера

Владимир Григорян

Рассказ об одной судьбе. Очень поучительный, но длинный - поэтому выложил только ссылку.

[Георг]

свт. Феофан Затворник

Неразрывность брака

Что Бог сочетал, того человек да не разлучает (Мк 10, 9). Этими словами Господь утверждает неразрывность брака; только один законный повод к разводу указан — неверность супругов: но как быть, если откроется что-либо серьёзное? Потерпи.
У нас есть всеобщая заповедь — друг друга тяготы носить; тем охотнее должны исполнять ее взаимно друг к другу такие близкие лица, как супруги. Нехотение потерпеть раздувает неприятности, и пустяки взгромождаются в разделяющую стену.
На что ум-то дан? Углаживать жизненный путь. Благоразумие разведет встретившиеся противности. Не разводятся они от недостатка благоразумия житейского, а больше от нехотения обдумать хорошенько положение дел и еще больше от неимения в жизни другой цели, кроме сластей. Прекращаются услаждения, прекращается и довольство друг другом; дальше и дальше, вот и развод.
Чем больше опошливаются цели жизни, тем больше учащаются разводы — с одной стороны, а с другой — беззаконное временное сожительство. Источник же этого зла — в материалистическом воззрении на мир и жизнь.

[Георг]

Святитель Илия (Минятий) Слово о грехе во вторую неделю Поста

Очень доходчиво объяснена необходимость в покоянии.

Особенно интересно будет для воцерковляющихся.