Как любить врагов

Не могу представить как любить врагов. У меня как таковых врагов то и нет. Но если на мою страну кто-то нападет и мне надо будет ее защищать, я не представляю как мне врагов можно будет любить. А если даже как-то их удастся полюбить, как их убивать потом.
Извиняюсь за "детский" вопрос.

Сообщение **Bosphor** » 08 сен 2013, 16:13

Челябинец:детский

не детский и извиняться - не за что.Серьёзный вопрос.На одну часть слышал ответ Душенова,что надо разделять личных врагов и врагов отечества и веры.Да вобщем то и в самих словах Спасителя ответ заложен , в слове "ваших", т.е. - личных

По поводу врагов отечества, я так глобально не рассуждала. О личных, заставляю себя писать их в записках, даже тех, кто не любил меня при жизни, а сейчас уже умер.

Ну к примеру банда терроризирует район. это уже не враги отечества, но также могут грабить, убивать. нужно ли их любить, можно ли их любить

Сообщение **Bosphor** » 08 сен 2013, 21:32

Челябинец:можно ли

Это вторая часть сложности , на которую я не привел пример авторитетных людей и их высказываний.Но она и более глубокая(несравнимо).Мои мысли только могу по поводу...Это из области - "сердцу не прикажешь" и в какие либо формулы не загонишь.Оно вообще не имеет ,в принципе, сослагательного наклонения"Если бы".Если по настоящему любишь и обьект любви оказывается по ту сторону баррикад, думаю Вселюбящий Господь не потребует "разлюбления".А вот за неоказание защиты тех кого он хочет тероризировать, может и взыщет.

Сайт · Сообщение **Irina2** » 08 сен 2013, 22:08

Господь говорил притчами. Ищите ответ в иносказании. Враг это тот кто лишает нас нашего комфорта, устроености. Вот я хороший делаю все правильно, а приходит человек который своими действиями выводит нас из себя, ух, как мы его не навидим, а должны полюбить ибо он вскрыл тайный гнойник нашей души.

Сообщение **Ивона** » 09 сен 2013, 15:21

Святитель Филарет Московский: "Гнушайтесь убо врагами Божиими, поражайте врагов отечества, любите враги ваша".
А вообще-то любовь - это максимум совершенства, мы усваиваем её себе в той мере, в какой приближаемся к Богу. Господь любит всех, святые - любили всех, но и святые наказывали и воспитывали своих духовных детей. И Господь наказывает тех, кого спасает.

5. и забыли утешение, которое предлагается вам, как сынам: сын мой! не пренебрегай наказания Господня, и не унывай, когда Он обличает тебя.
6. Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает.
7. Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами, как с сынами. Ибо есть ли какой сын, которого бы не наказывал отец?

(Евр. 12)

Христианская любовь - это не попустительство и не "прекраснодушие".

Челябинец:Но если на мою страну кто-то нападет и мне надо будет ее защищать, я не представляю как мне врагов можно будет любить.

Челябинец, если у Вас есть время прочтите две книги.Там Вы найдете ответы на интересующие вас вопросы.

Священник Валентин Свенцицкий "ВОЙНА И ЦЕРКОВЬ".

Господь завещал нам любить врагов наших, но сюда примешивается человеческий догматизм, уверял о. Валентин. Да, врагов надо любить, но где сказано, что не надо любить мирных жителей, которым враг угрожает? И, защищая мирных жителей, мы делаем это не из-за чувства ненависти к врагу, а именно из-за чувства любви к мирным жителям, и убиваем врага при их защите не для развлечения или желания утолить свои варварские инстинкты, а потому лишь, что нет другого выхода.
Если у Вас нет времени прочтите хотя бы вот эту главу.

Мысли о. Валентина сопрягаются с мыслями другого русского философа – Ивана Александровича Ильина, изложенными в книге «О сопротивлении злу силой». И. Ильин утверждал, что сопротивление злу, как таковому, всегда есть дело праведное, и чем с большими опасностями оно сопряжено, тем больше подвиг и заслуга сопротивляющегося.
"Если у Вас нет времени прочтите хотя бы вот эту главу.
Глава из книги:"О сопротивлении злу силою".
"О ДУХОВНОМ КОМПРОМИССЕ"

О ДУХОВНОМ КОМПРОМИССЕ
Вопрос о сопротивлении злу - сопротивляться ли ему и как именно - есть вопрос не настроения, не произвола, не вкуса и не темперамента, а вопрос характера и религиозности, вопрос религиозного характера; это вопрос основной религиозной силы - любви, и притом мироприемлющей любви. Вся основная проблема нашего исследования не имеет смысла для того, кто отвергает мир, кто не признает его ценности, не видит заложенных в нем божественных сил и заданий, и не приемлет их волею. Внешние проявления зла, с которыми надлежит бороться, входят в самую ткань отвергаемого мира, и если в мире нет ничего, что стоило бы оборонять от злодейского нападения, если он заслуживает только того, чтобы отвергнуть его, отвернуться и уйти, то и самая проблема силы и меча неизбежно отпадает и гаснет. Первая проблема меча есть практическая проблема, и разрешение ее зависит от практического мироприятия, так что отвергающий мир отвергает и меч (но не обратно). Однако тот, кто не на словах только, не в виде фразы или позы, а действительно отвергает мир, тот не имеет никаких оснований оставлять свою личность в его составе: ибо до тех пор, пока человек соглашается жить в этом мире, он тем самым приемлет его, уже самым фактом своего пользования им, пользования его благами и его возможностями. Никакое уединение, никакое пустынножительство, никакое сокращение потребностей не выражает последовательного мироотвержения; напротив, все это остается особым видом мироприятия, и притом утонченного мироприятия, творящего строгий выбор ради обретения нового видения. Одним словом: всякий не убивший себя челочек приемлет мир, и поскольку проблема меча имеет для него смысл и значение.

Для христианина вопрос мироприятия разрешается в последовании Христу. Христианин призван идти по Его стопам: как Он - принять мир и не принять зла в мире; как Он - восприять зло, испытать его и увидеть, но не приять его; и повести со злом жизненно-смертную борьбу. И именно в этом последовании Христу настоящие христиане всегда принимали бремя мира и муку мира, а с тем вместе и муку зла, и бремя борьбы с ним - и в себе самом, и в других. И приемля эту муку и борьбу, они готовились и к завершению своего крестного пути: к приятию смерти в борьбе, от руки отвергнутого зла.

Чтобы достойно принять мир, надо увидеть с очевидностью дело Божие на земле и творчески принять его как свое собственное, всею своею силою, и волею, и деятельностью; не свое дело выдать за Божие, а Божие дело принять как свое. И в ту меру, в какую это удастся человеку, в эту меру он правильно поставит и правильно разрешит проблему меча...

Отвергающие меч настаивают на том, что путь меча есть неправедный путь. Это верно - в смысле абсолютной нравственной оценки; это неверно - в смысле указания практического исхода. Понятна мечта о том, чтобы для нравственно-совершенного человека не было неодолимых препятствий в чисто духовном поборании зла, так чтобы он мог остановить и преобразить всякого злодея одним своим взглядом, словом и движением. Эта мечта понятна: она есть отображение двух скрестившихся идей - идеи Богоподобия нравственно-совершенного человека и идеи всемогущества Божия: она как бы ссылается на то, что истинно добродетельный человек приближается к божественному совершенству, от которого увеличивается его духовное могущество так, что перед этим духовным могуществом злодею становится все труднее устоять. Это - благородная, но наивная мечта. И несостоятельность ее обнаруживается тотчас же, как только ее пытаются превратить в универсальное правило поведения. Эта мечта несостоятельна духовно потому, что обращение и преображение злодея должно быть его личным, самостоятельным актом, пламенем его личной свободы, а не отблеском чужого совершенства; и если бы это могло быть иначе, то он давно уже преобразился бы от дыхания уст Божиих. Эта мечта несостоятельна и исторически: духовная сила праведника имеет свой предел перед лицом сущего злодейства. И казалось бы, что именно христианину не подобало бы переоценивать эту мечту, имея перед глазами образы многого множества святых, замученных не обратившимися и не преобразившимися злодеями...
Путь меча есть неправедный путь; но кто же этот человек, который пугается этой неправедности, объявляет ее “злодейством” и бежит от нее? Это тот самый человек, который в течение всей своей жизни не только мирился со всевозможною неправедностью, поскольку она ему была “нужна” или “полезна”, но и ныне постоянно грешит со спокойною душою, грешит “в свою пользу” и даже не вспоминает об этом. И вдруг, когда необходимо принять на себя бремя государственности, служение, которое, по глубокому слову Петра Великого, есть подлинно “дело Божие”, и потому не терпит “небрежия”, - тогда он вспоминает о том, что он непременно должен быть безгрешным праведником, пугается, аффектированно объявляет эту неправедность “грехом” и показывает себя “в нетох”...
Да, путь меча есть неправедный путь; но нет такого духовного закона, что идущий через неправедность идет к греху... Если бы было так, то все люди, как постоянно идущие через неправедность и даже через грех, были бы обречены на безысходную гибель, ибо грех нагромождался бы на грех и неодолимое бремя его тянуло бы человека в бездну. Нет, жизненная мудрость состоит не в мнительном праведничании, а в том, чтобы в меру необходимости мужественно вступать в неправедность, идя через нее, но не к ней, вступая в нее, чтобы уйти из нее.
Да, путь силы и меча не есть праведный путь. Но разве есть другой, праведный? Не тот ли путь сентиментального непротивления, который уже раскрыт выше как путь предательства слабых, соучастия со злодеем, “совиновности” с пресекающим и в довершение - наивно-лицемерного самодовольства? Конечно, этот путь имеет более “спокойную”, более “приличную”, менее кровавую внешнюю видимость; но только легкомыслие и злая тупость могут не чувствовать, какою ценою оплачены это “спокойствие” и это “приличие”...
Тот, кто перед лицом агрессивного злодейства требует “идеального” по своему совершенству нравственного исхода и не приемлет никакого иного, тот не разумеет основной жизненной трагедии: она состоит в том, что из этой ситуации нет идеального исхода. Уже простая наличность противолюбовной и противодуховной ожесточенной воли в душе другого человека делает такой безусловно-праведный исход до крайности затруднительным и проблематичным: ибо как не судить и не осудить? как не выйти из полноты любви и не возмутиться духом? как не оторваться и не противостать? Но при наличности подлинного зла, изливающегося во внешние злые деяния, идеально-праведный исход становится мнимым, ложным заданием. Этого исхода нет и быть его не может, ибо дилемма, встающая перед человеком, не оставляет для него места. Она формулирует то великое столкновение между духовным призванием человека и его нравственным совершенством, которое всегда преследует человека в условиях его земной жизни. Божие дело должно быть свободно узрено и добровольно принято каждым из нас; но мало утвердить себя в служении ему, надо быть еще сильным в обороне его. Всегда возможно, что найдутся люди, быть может, кадры, союзы, организации людей, которые “свободно” отвергнув Божие дело, утвердятся в противоположном и поведут нападение. И вот, злодей, поправший духовное призвание человека и понуждающий к тому же других людей, ставит каждого, приявшего Божье дело, перед дилеммой: предать зло Божие и изменить своему духовному и религиозному призванию, соблюдая свою “праведность”, или пребыть верным Богу и призванию, избирая и осуществляя неправедный путь. Из этого положения нет праведного исхода: ибо предающий дело Божие и изменяющий своему духовному призванию - только по недомыслию может считать свой исход праведным. И это отсутствие нравственно-совершенного образа действий перед лицом наступающего злодея необходимо понять и продумать до конца.
При объективном отсутствии праведного исхода самая проблема его оказывается ложною и самое искание его становится безнадежным делом, за безнадежностью которого иногда с успехом укрывается робость и криводушие. Напротив, мужество и честность требуют здесь открытого приятия духовного компромисса. Если в повседневной жизни и в обычном словоупотреблении компромисс состоит в расчетливой уступке человека, блюдущего свой личный (или групповой) интерес и надеющегося, что меньшая жертва спасет большую выгоду, то устанавливаемый нами духовный компромисс совершается не в личном интересе и не стремится спасти никакую выгоду. Это есть бескорыстное приятие своей личной неправедности в борьбе со злодеем как врагом Божьего дела. Тот, кто приемлет духовный компромисс, думает не о себе, а о Предмете; и если думает о себе, то не в меру своего житейского интереса, а в меру своего духовного и нравственного напряжения; и если думает все-таки о себе, то меньше, чем тот, кто, укрываясь, дрожит над своей мнимой праведностью. Компромисс меченосца состоит в том, что он сознательно и добровольно приемлет волею нравственно-неправедный исход как духовно-необходимый; и если всякое отступление от нравственного совершенства есть неправедность, то он берет на себя неправедность; и если всякое сознательное, добровольное допущение неправедности волею создает вину, то он приемлет и вину своего решения. Если ему до того было доступно величайшее счастие жить, приближаясь к требованиям совести, то теперь он отказывает себе в этом счастии, как в невозможном. Перед лицом сущего злодея совесть зовет человека к таким свершениям, которые доступны только Божеству и Его всемогуществу и для которых ни мысль, ни язык человека не имеют ни понятий, ни слов. Эти свершения, если бы они были возможны, отрицали бы самый способ разъединенного бытия, присущий людям на земле, и предполагали бы возможность того, чтобы праведник, оставаясь собою, вошел в душу злодея и стал бы им, злодеем, не становясь им до конца, для того, чтобы в нем перестать быть злодеем и выйти из него, обратив его в праведника... Но эти свершения по силам не человеку, а Богу; и мечтание о них остается на земле практически бесплодным.
Перед лицом этой невозможности сопротивляющийся должен решиться на духовно-необходимый, хоть и неправедный путь. Он должен принять наличную нравственную безвыходность и изжить ее чувством, волею, мыслью, словом и поступком. Желая блага, преданный благу, он видит себя вынужденным во имя своей религиозно верной цели взять на себя неправедность и, может быть, вину и как бы отойти от блага; и притом с полным сознанием того, что он свершает. Положение его является нравственно-трагическим, и понятно, что выход из него оказывается по плечу только сильным людям. Но сильный человек утверждает свою силу именно тем, что не бежит от конфликта в мнимо-добродетельную пассивность, и не закрывает себе глаза на его трагическую природу, впадая от малодушия в криводушие; сильный человек видит трагичность своего положения и идет ей навстречу, чтобы войти в нее и изжить ее. Он берет на себя неправедность, но не для себя, а во имя Божьего дела. И то, что он делает в этой борьбе, является его собственным поступком, его собственною деятельностью, которую он и не думает приписывать Богу. Это есть его человеческий исход, который он сам осознает как духовный компромисс и который есть в то же время его подвиг: ибо это есть великое, предметное напряжение его, ведущей борьбу за благо, воли. Подвиг здесь не только в ведении самой борьбы, но и в том духовном напряжении, которое необходимо для открытого и выдержанного приятия возможно вины. Напряжение духа нужно здесь не только для того, чтобы убить злодея, но и для того, чтобы вынести свой поступок и пронести через жизнь совершенное дело, не роняя своего поступка малодушным отречением от его необходимости, но и не идеализируя его нравственного содержания.
Трагедия зла и борьбы с ним разрешается именно через приятие и осуществление этого подвига. И самый подвиг оказывается тем выше, чем живее в совершающем его остается способность освещать его лучом Божественного совершенства. Надо видеть не только необходимость своего напряжения и делания, но и ту человеческую безвыходность, которая его породила. Нужен не целесообразный психический механизм меча, но духовный организм, зрячий в своем решении и сильный до того, чтобы вынести эту зрячесть: чтобы не только свершить поступок, но и осветить его потом Божиим лучом; и увидев неправедность его, снова увидеть его духовную необходимость и снова свершить его в меру этой необходимости; и принять все это не из личных побуждений, а в религиозном порядке.
Борьба со злом требует всегда героизма. Не только тогда, когда она ведется в форме внутренних усилий, воспитывающих человека и взращивающих его духовные крылья, но и тогда, когда она ведется в форме понуждающего и пресекающего меча. Героизм меча состоит не только в том, что его дело трудно, беспокойно, полно лишений, опасностей и страданий, но и в том, что меченосец нуждается в особых духовных усилиях для ограждения своего личного духовного кремля ибо его героизм есть героизм сознательно и убежденно приятой неправедности. Мало того: человек, берущийся за меч в безысходной борьбе со злодеем, героичен потому, что он подъемлет этим бремя мира. Поставленный перед основной трагической дилеммой, не оставляющей для него нравственного исхода, он религиозно приемлет эту безысходность; и избирая наименее неправедный и наиболее трудный путь меча, он принимает этот путь как свою судьбу.
Религиозное приятие своей судьбы есть тот основной героизм, к которому призван каждый из людей; не к приятию судьбы в смысле квиетизма*, или детерминизма, или безволия, или фатализма, но к волевому, жизненно-деятельному и религиозно-преданному приятию, которое созерцает жизнь как служение, освещает ее лучом призвания и вливает всю личную силу в религиозное служение этому религиозному призванию. Судьба человека в том, чтобы в жизни на земле иметь дело с буйством неуговоримого зла. Уклониться от этой судьбы нельзя; есть только две возможности: или недостойно отвернуться от нее и недостойно изживать ее в слепоте и малодушии, или же достойно принять ее, осмысливая это принятие как служение и оставаясь верным своему призванию. Но это и значит принять меч во имя Божьего дела.
В этом приятии своей судьбы и меча человек “полагает свою душу”, но утверждает свой дух и его достоинство. Он полагает свою душу не только в том низшем смысле, что соглашается отдать свою земную жизнь в борьбе со злодеем, но еще и в том высшем смысле, что берет на себя совершение дел, бремя которых он потом несет, быть может, через всю жизнь, содрогаясь и отвращаясь при непосредственном воспоминании о них. Он принимает не только бремя смерти, но и бремя убийства; и в бремени убийства не только тягостность самого акта, но и тягость решения, ответственности и, может быть, вины. Его духовная судьба ведет его к мечу, он принимает ее, и меч становится его судьбой. И в этом исходе, в этом героическом разрешении основной трагической дилеммы он не праведен, но прав.
Христос учил не мечу; он учил любви. Но ни разу, ни одним словом не осудил он меча, ни в смысле организованной государственности, для коей меч является последней санкцией, ни в смысле воинского звания и дела. И уже первые ученики его, Апостолы Петр и Павел (1 Петра II. 13 - 17; Римл. XIII. 1 - 7), раскрыли положительный смысл этого неосуждения. Правда, Апостолам было дано указание, что меч не их дело и что “все, взявшие меч, мечом погибнут” (Мтф. XXVI. 52); и воинствующей обороны для Себя Христос не восхотел; но именно в этом отказе от обороны, и в вопросе об уплате подати (Мтф. XXII. 17 - 21; Мрк. XII. 14 - 17), и в разговоре с Пилатом (Иоанна XVIII. 33 - 38, XIX. 9 - 11) веет тот дух свободной царственной лояльности, который позднее утверждали Апостолы и который не постигли и утратили в дальнейшем такие мироотрицатели, как Афинагор, Тертуллиан и другие. И вот, земная гибель от взятого меча остается высшею Евангельскою “карою”, предреченною для меченосца.
Христос учил любви; но именно любовь подъемлет многое: и жертву неправедности, и жертву жизни. Да, взявшие меч погибают от меча; но именно любовь может побудить человека принять эту гибель. Взявший меч готов убить, но он должен быть готов к тому, что убьют его самого: вот почему приятие меча есть приятие смерти, и тот, кто боится смерти, тот не должен браться за меч. Однако в любви не только отпадает страх смерти, но открываются те основы и побуждения, которые ведут к мечу. Смерть есть не только “кара”, заложенная в самом мече; она есть еще и живая мера для приемлемости меча. Ибо браться за меч имеет смысл только во имя того, за что человеку действительно стоит умереть: во имя дела Божьего на земле. Бессмысленно браться за меч тому, кто не знает и не имеет в мире ничего выше самого себя и своей личной жизни: ибо ему вернее бросить меч и спасаться, хотя бы ценою предательства и унизительной покорности злодеям. Но за Божие дело - в себе самом, в других и в мире - имеет смысл идти на смерть. Ибо умирающий за него отдает меньшее за большее, личное за сверхличное, смертное за бессмертное, человеческое за Божие. И именно в этой отдаче, именно этою отдачею он делает свое меньшее - большим, свое личное - сверхличным, свое смертное - бессмертным, ибо себе, человеку, он придает достоинство Божьего слуги. Вот в таком смысле смерть его мера для приемлемости меча.
Весь этот раскрытый и утверждаемый нами духовный компромисс неизбежен для человека в его земной жизни. К нему не сводится, но на нем в последней инстанции покоится начало внешнепонуждающей государственности: государственное дело совершенно не сводимо к мечу, но меч есть последняя и необходимая опора. Тот, кто не признает меча, тот разрушает государство; но напрасно он думает, что он избавляет себя этим от компромисса: ибо он только предпочитает безвольный, трусливый, предательский и лицемерный компромисс компромиссу волевому, мужественному, самоотверженному и честному. Меч как символ человеческого разъединения на жизнь и смерть не есть, конечно, “нравственно лучшее” в отношении человека к человеку. Но это “нравственно нелучшее” - духовно необходимо в жизни людей. Не всякий способен взяться за меч, и бороться им, и остаться в этой борьбе на духовной высоте. Для этого нужны не худшие люди, а лучшие, люди, сочетающие в себе благородство и силу; ибо слабые не вынесут этого бремени, а злые изменят самому призванию меча...
Так слагается один из трагических парадоксов человеческой земной жизни: именно лучшие люди призваны к тому, чтобы вести борьбу со злодеями - вступать с ними в неизбежное взаимодействие, понуждать их злую волю, пресекать их злую деятельность и притом вести эту борьбу нелучшими средствами, среди которых меч всегда будет еще наиболее прямым и благородным. Вести государственную борьбу со злодеями есть дело необходимое и духовно верное; но пути и средства этой борьбы могут быть и бывают вынужденно-неправедные. И вот, только лучшие люди способны вынести эту неправедность, не заражаясь ею; найти и соблюсти в ней должную меру; помнить о ее неправедности и о ее духовной опасности; и найти для нее личные и общественные противоядия. Счастливы в сравнении с государственными правителями монахи, ученые, художники и созерцатели: им давно творить чистое дело чистыми руками. Но не суд и не осуждение должны они нести политику и воину, а благодарность к ним, молитву за них, умудрение и очищение: ибо они должны понимать, что их руки чисты для чистого дела только потому, что у других нашлись чистые руки для нечистого дела. Они должны помнить, что если бы у всех людей страх перед грехом оказался сильнее любви к добру, то жизнь на земле была бы совсем невозможна.

В одном из своих писем Св. Амвросий Медиоланский рассказывает о той печали, которая охватывает ангелов, когда им приходится покидать блаженство горнего созерцания с его покоем и чистотою и слетать по повелению Божию на землю, принося злодеям суд, и кару, и огонь Божьего гнева; безрадостно и скорбно благому существу выходить из плеромы, обращаться к злу и воздавать ему по справедливости... И вот, в этом образе каждый благородный носитель власти и меча должен найти для себя утешение и источник силы.

Челябинец:Не могу представить как любить врагов.

Святой праведный воин Феодор Ушаков

Самым главным признаком любви к людям является любовь к врагам. Адмирал Ушаков явил пример исполнения этой заповеди. Во время сражения у острова Тендра турецкий флагманский корабль «Капудания» был сильно поврежден и окружен русскими кораблями, но продолжал защищаться. Тогда Ушаков направил к нему свой корабль «Рождество Христово», подошел на расстояние 30 сажен и сбил с него все мачты; затем встал бортом против носа него, готовясь к очередному залпу. В это время «Капудания» спустил флаг. Все турки выбежали наверх, подняли руки. Тогда Феодор Ушаков приказал прекратить бой и послать шлюпки для спасения турок. Как только русские моряки с объятого пламенем «Капудания» сняли капитана и его офицеров и отплыли, тот взорвался. Такого не было никогда в истории, чтобы во время боя спасали от смерти своих врагов. Господь, видимо, специально попустил сложиться таким обстоятельствам, чтобы обнаружилась добродетель Ушакова. Не имея искренней христианской любви к врагам, человек на такой подвиг не пойдет!
Когда адмирал Ушаков одержал победу над французами, он не только спас жизнь пленным французам от турок, но и сохранил им честь. Он оставил французским офицерам личное холодное оружие, из захваченной французской казны выдал пленным французам жалование, т.е. заплатил им зарплату, и отпустил их домой в свои семьи. В истории мировых войн больше никогда не было такого проявления христианского милосердия к врагам. Церковь причислила адмирала Ушакова к лику святых за его любовь к Богу и ближним. Он стал примером гармоничного сочетания христианской любви и исполнением служебного долга.

Сообщение **Venezia** » 11 сен 2013, 21:53

Сергий,

Мы жили в Ушаковке... Где жил святой воин Федор Ушаков! Мощи святого находятся в Санаксарском монастыре в Мордовии!

Господь сказал : "А Я говорю вам: люби́те врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас"

Что такое любить и благотворить? Если вы ребенка балуете вы ему благотворите? Вы ему даете все что попросит? или то что ему полезно? Бог потакает человеку во всем? Любить врага и благотворить ему, это потакать ему во всем? Нет. Любить и благотворить это как раз не поткать во всём, а делать так как полезно. Врагу надо помогать в том, что ему полезно и не помогать в том что ему вредно, это и есть любить и благотворить, те творить благо для него, так Бог делает.

Челябинец: Не могу представить как любить врагов. У меня как таковых врагов то и нет. Но если на мою страну кто-то нападет и мне надо будет ее защищать, я не представляю как мне врагов можно будет любить. А если даже как-то их удастся полюбить, как их убивать потом.
Извиняюсь за "детский" вопрос.

я тоже этого не понимаю. с одной стороны православие изо всех сил убеждает человека что надо трепетно любить чужих людей последнюю рубашку отдавать как поступал например Иоан Кронштадский но при этом православие разрешает и благословляет убивать и калечить врагов на войне. как можно убить того кого любишь как брата? тут кроется глобальное противоречие. мне кажется что в этом вопросе православное учение хромает на обе ноги при этом стараясь выглядеть очень логичным и последовательным. говорят- надо убивать врагов чтобы защитить мирных жителей а чем мирные жители лучше чем те несчастные молодые вражеские солдаты которых под страхом тюрьмы или смерти погнали на войну? Бог пострадал за каждого человека а не только за мирных жителей. как можно говорить-человека надо любить за образ Божий в нём" и тут же на войне бить штыком в человека носящего образ Божий взрывать его гранатой... в общем тут противоречие. убийство это зло как ни крути. противопоставлять злу другое зло это не по христиански

Сообщение **Марфа** » 25 ноя 2015, 16:13

Игорь Лебедев: мне кажется что в этом вопросе православное учение хромает на обе ноги

В этом и во многих других вопросах хромает не православное учение, а наши толкования православного учения и вообще наша сущность сильно хромает, изначально грехом повреждённая.

Марфа:
Игорь Лебедев: мне кажется что в этом вопросе православное учение хромает на обе ноги
В этом и во многих других вопросах хромает не православное учение, а наши толкования православного учения и вообще наша сущность сильно хромает, изначально грехом повреждённая.

то есть вы хотите сказать что так как мы повреждены грехом то мы ничего не можем здраво понимать? то есть мы всё неправильно понимаем в христианстве? противоречие явное- невозможно убить любимого брата православие же активно призывает всех людей любить как братьев и тут же допускает убийство людей на войне. вы смогли бы бросить в брата гранату-никто бы не смог как же можно на войне убивать тех кого православие называет нашими братьями.

Игорь Лебедев, не смешивайте мух с котлетами. Холивар не допущу, учтите.

Как любить врагов ⇐ Православие в вопросах и ответах