Просто жизнь... ⇐ Светская жизнь

[Dream]

Адрес на конверте, обведенном красно-синей рамкой, был такой: 184610 СССР г. Полярный Мурманской области, ул. Лунина, д. 14, кв. 18. В те времена считалось круто иметь друзей по переписке за границей. Мне повезло. Я переписывалась с девочкой из Чехии, Магдой Крейчовой. Она присылала мне письма, в которых спрашивала напряженно-аккуратными буквами: «Катя! Расскажи о себе. Какой у тебя конёк»?

Коньков у меня было два: я взахлеб читала все книжки подряд, а также активно посещала зоокружок в Доме пионеров. Чистила клетки морских свинок. В награду мне на выходные доверяли черного хомячка Риту. Она жила у меня в комнате в трехлитровой стеклянной банке. Однажды Рита проявила волю альпиниста и выбралась из банки, преодолела большую комнату и добралась до круп. Боже, как кричала мама. Она сгоряча приняла хомяка-героя Риту за банальную кухонную мышь.

Еще я играла на пианино, но об этом я Магде не рассказывала. О плохом в письмах писать не принято, а я ненавидела музыкалку. От моей учительницы, Галины Николаевны, пахло дешевыми болгарскими сигаретами и одиночеством. Желтый сморщенный кулачок ее личика никогда не расправляла улыбка. Своих детей у нее не было, а чужих она не любила. Галина приехала в маленький военный городок, сама не зная зачем. Вела жизнь аскета. Биография ее была скучна, как гамма до мажор. Ее изюминкой были не достижения, а география: она родилась в старинном немецком городе Иене (отец Галины там служил).

Она приводила на занятия своих подруг, болтала с ними, иногда вставая, чтобы вдавить мне в спину твердые, какие бывают только у музработников и убийц, пальцы. Подразумевалось, что так я научусь верному прикосновению к клавишам.

Одна ее знакомая пришла на мой урок с двумя болонками. Собачкам было не по себе в казенном доме; они тряслись, переживали и негромко воняли, как два компактных мусорных бачка. Мелко цокали по классу и что-то громко жевали прямо у моей правой ноги. Я никогда не блистала талантом, но в тот раз, парализованная чавкающими болонками, проявила незаурядную, исключительную тупость. Но как я не старалась, из музшколы меня не выгнали.

Главным образом Галину Николаевну занимали вопросы ее личной жизни: так, один из учебных годов был целиком посвящен тяжбе с неким офицером, который отказывался признать, что их брак зарегистрирован. Мутная, невнятная история. Как в Советском Союзе было возможно заключить фальшивый брак? Я видела, как к Галине Николаевне забегала мама моей одноклассницы Алины Мартышкиной, они шептались и гневно трясли какими-то справками, пока я одиноко ковыряла безнадежный пассаж в рондо.
Я платила Галине Николаевне ее же монетой. Хладнокровно игнорировала указания, которые она мне вписывала трехэтажными буквами в дневник (ЭТЮД – 25 РАЗ!!!! РОНДО – 50 РАЗ!!!!!!!), бесстрашно прогуливала специальность, грубо молчала в ответ на ее вопросы на уроках. Однажды на концерте ее класса аккомпанировала певице, ни разу не взяв педаль, чем скандализовала фортепианный отдел и подставила Галину Николаевну под ковровую критику коллег. Разве можно было объяснить все это Магде Крейчовой, да еще не имея за душой подходящих к месту слов? Слова появились позже, когда той жизни уже не было.

Каждое воскресенье мы с папой навещали дедушку в Старом Полярном. По детским меркам дорога воспринималась как настоящее жюльверновское испытание, да, собственно, именно такой она и была. Блестящие твердые снега, мрачные черные скулы полярногонеба, на которых раз-два за зиму вспыхивали и переливались синяки северного сияния, плохо темперированные фуги ветра, заглушающие любые звуки человеческого присутствия...
Автобуса ждать было холодно, поэтому мы шли пешком. Первый отрезок пути от дома до школы искусств – в плавную горку, потом бросок вдоль плоского Палогубского озера. Говорят, летом в нем водились выдры, но я их ни разу не видела, – как только школу распускали на каникулы, меня сразу отправляли в Ленинград. От Дома торговли через Красный горн, а там – финишная и самая тяжкая стадия: Чертов мост. Сооружение деревянное, хлипкое, плохо освещенное, с бугристыми ледяными ступенями, сомнительными, лишенными ритма, пролетами. Чертов мост пролегал через обширный овраг, соединяя Новый и Старый Полярный. Вниз приходилось съезжать на заднице, чтобы не упасть, подниматься – перебирая обеими руками перила. Ветер порол пылающие влажные щеки, распахивал полы шубы, продираясь к сердцу, отнимал руки и ноги.

У дедушки я скучала. Книг у него не было, приходилось часами листать два журнала, которые он выписывал: «Крокодил» и «Человек и закон» или разглядывать картины. Стены дедушкиной двушки были завешаны пейзажами собственного производства. На пенсии дедушка обрел хобби: рисовал малиновые, янтарные мурманские сопки, присыпанные перхотью ягеля, натюрморты с морошкой и красноголовыми, не лишенными правдоподобия подосиновиками – на крепких, заросших щетиной, ножках. Иногда дедушка позволял себе философствовать – на одной из картин был изображен сгорбленный силуэт человека, направляющегося прямо в багровую пасть северного заката. Картина называлась «Старость».

Для творчества дедушка использовал фанеру, из которой на почте составляли посылочные ящики. Ходить в отдел почтовых отправлений было моим любимым развлечением. Почта привлекала меня сильнее кондитерской, которой, кстати, в Полярном не было. Даже воздух там был другой – не тощий и кислый, безжизненно отдающий электричеством, а уютный, дымный, согревающий, сытный. На широком прилавке валялись обрывки шпагата, испорченные квитанции, в прочной кастрюльке побулькивал густой, как каша, сургуч. Почтовичка макала в емкость палочку, тыкала ею в лицо посылки, а потом прижимала к кляксе печать, оттискивая шоколадные вкусные буквы.

В дедушкиной квартире не было плиты, воскресное угощение он готовил в дровяной печке, всегда одно и то же блюдо, вдовцовое: картошка в томатном соусе с лавровым листом и горошками черного перца. От долгого томления в духовке картошка претерпевала метаморфозу:становилась рассыпчатой и сладкой, как бисквит.

После обеда дедушка шел в кладовку и выносил оттуда маленькие, сшитые бабушкой ситцевые мешочки. Это была фамильная сокровищница. В мешочках лежали золотые часы, несколько новых обручальных колец на низке – бабушка покупала их оптом и впрок – для сыновей, для потенциальных внуков и внучек; вершиной коллекции являлся перстень «чалма» – массивный, с торчащим кверху овальным рубином. Эрегированный рубин был перевит толстыми золотыми шнурочками. Сексуально озабоченная «чалма» так и осталась девственицей: ни одна из женщин нашей семьи не была ни цыганкой, ни оперной дивой, ни характерной актрисой. Вот с ними бы перстень монтировался.
К «чалме» прилагался комплект таких же великанских сережек, с которыми я играла, прикладывая их к голове, как височные кольца.

Были там еще одни золотые сережки, обычного человеческого размера, на круглой застежке, тоже с рубинчиками. То ли бабушка испытывала к рубинам слабость, то ли только их можно было достать в Доме торговли. Точно сейчас узнать невозможно. В любом случае, такие серьги с рубинами имелись у доброй половины советских женщин.

После смерти дедушки «сокровища» разошлись по невесткам и дедушкиным подругам, утешавшими его старость. Маленькие золотые с рубинчиками достались мне. Какое-то время я их надевала, ценя удобство круглой застежки. Тогда я была уже на третьем курсе, Ленинграде превратился в Петербург, а сережки – в бессмысленный анахронизм, такой же, как пионерский галстук. Я не помнила ни о своем детстве в Полярном, ни об уроках музыки в детской школе искусств, ни о том, как папа, проезжая на машине Горячие ручьи, всегда громко сигналил, – там, на нарядных янтарно-малиновых сентябрьских сопках, умерла от инфаркта бабушка, собирая для меня бруснику. Я чувствовала себя так, как будто сразу родилась двадцатилетней. Я чувствовала себя глубокой старухой. Прошлое меня не интересовало, будущего еще не было, а настоящее отталкивало своей незавершенностью.

В двадцать лет я начала встречаться с Саней, художником, жившим на Коломенской. Саня вел богемный образ жизни, нигде не работал. Когда с деньгами становилось совсем худо, он ходил по детским садам, предлагая заведующим нарисовать на стене Львенка и Черепаху, или теремок Васнецова.Саня любил женщин, алкоголь и сладкое, и у него постоянно болели зубы. Лечить их было не на что. Саня терпел боль, кроша на зуб таблетки аспирина и запивая их пивом. Однажды я пришла в мастерскую и увидев распухшее от страданий лицо Сани, чуть не упала в обморок. Постепенно приходя в себя на поломанной тахте, лишенной ножек, вспомнила о бабушкиных серьгах как о чем-то ценном и ненужном. В ломбарде мне дали за них совсем немного: платили только за металл. В квитанции было написано: «Серьги золотые, с красным камнем». Язык ростовщиков оказался не чужд поэзии. Через два месяца я вышла замуж.
Годы прошли без красок, конспективно. Сережки путешествовали из ломбарда и обратно все время, пока мы с Саней были женаты. После развода они долго валялись без дела в шкатулке вместе с прочими вышедшими в отставку безделушками. Недавно, разбирая старье, я увидела, что сережка одна. Вторая исчезла, потерялась, не пережила переездов. Глядя на сережку с красным камнем я поняла, что не повзрослела, а стала другим человеком. Ту Катю, писавшую письма в советскую Чехословакию о своих «коньках», я очень плохо знаю. А сережка – чертов мост, соединяющий меня новую и меня старую.
Дедушка, детство за полярным кругом, Галина Николаевна, успевшая перед смертью изучить Библию со свидетелями Иеговы и обрести смысл жизни, бездарная влюбленность, бедность, пороки и безумие молодости. Вещи – это мышцы памяти. Жаль, что одна сережка потерялась. Была бы пара – надевала б иногда. А так могу только открывать шкатулку и смотреть. Это немного, но, в принципе, достаточно.
Е. Фёдорова

[Марфа]

Депрессивненько.

[м. Фотина]

Зато по теме

[Олександр]

[Dream]

А как-то обуяла меня тяга к сельскому хозяйству. Видимо, корни крестьянско-кулацкие давали о себе знать. Хотя, папенька наш ко всему, что заканчивается на «водство» относится оченно скептически, а меня вдруг торкнулло. О детском периоде речь идет. Сейчас меня тоже при упоминании «водство» слегка подташнивает. А тогда я решил заняться кроликами. Ну, если я чего решил, то лбом стены прошибу.
Кроликов доставал со всей округи. У кого купил, у кого выменял, у кого выпросил. Консультаций получил, столько, хоть курс кролиководство в отдельно выделенном районе начинай вести. Клетки смастерил, по клеткам рассадил, в соответствии с цветовой гаммой. Все. Плодитесь кролики и размножайтесь.
А вот на этом месте и затухла бизнес идея. Кролики жрут мороженную капусту, корм, и прочие припасы, а размножаться не хотят. И не потому, что они мальчик и мальчик, а просто не хотят. Крольчиха Машка, всячески благосклонно принимала внутри клетки своего жениха. Предавались они игрищам, но потомства нет. Хьюстон, у нас проблемы, если кратко.
Кому аппелировать? Отцу? Смотрим пункт 1. Конечно к деду. Перевезли к нему в сарай все клетки. Денька два я ему еще помогал, а потом… Ну, не набегаешься же… Дед и сам вполне себе сносно с ними справляется. Огромную благодарность я тогда от деда получил, за новое направление в развитии приусадебного хозяйства. Выражалась благодарность язвительно и матерно. А все, взад животинки не принимаются. Но вот дед у нас, мужик серьезный. Он если за дело возьмется, то…
То и крольчиха Машка у него кавалера приняла вполне результативно, и еще одна крольчиха успешно на свидании побывала, а потом понеслась… Вот тогда я осознал, что такое плодится, как кролики. А дед меня с травой и сенокосом так упахал за лето, что с этим вот «водством» я, как с явлением завязал. Навсегда.
А , ну и кошку к размножению приобщили сарайную. Крольчиха крольчат бросила… К кошке вместе с котятами подложили, выходила . По деревьям, конечно не лазили, и мышей не ловили, но характер имели мерзотнейший…
К чему пишу? Да ни к чему. Просто вспомнилось. Вика вот давеча бизнес план предлагала обсудить, а у меня стартап неудачный. Ну их…
Серёгин С.

[Dream]

Из деревенских разговоров.

- Димка-то наш с Зинкой задружился, ага, с Панкратихой…
- С Зинкой?! Так она ж страшная….
- Ты Димку-то нашего видел?
Серегин С.

[Dream]

Илья Аронович Забежинский

Скоро-скоро Новый Год.
Скоро-скоро, вот-вот-вот.

ДЕД МОРОЗ И ПИОНЕРЫ

Новый 1974-й год. Мне шесть лет. Еще был жив папа.

Праздник начинался недели за две. Сказка начиналась.
Приходил папа с работы, я бежал по длинному нашему коридору его встречать, а он в прихожей останавливался и заговорщически начинал:
- Как ты думаешь, Илья, кого я сегодня встретил?
- Я не знаю, - отвечал я совершенно честно.
- Нет, ты только представь, выхожу я из трамвая на Садовой, перехожу дорогу и собираюсь подойти к газетному киоску, купить «Зарубежом». И вдруг прямо возле меня поднимается какой-то снежный вихрь, какая-то почти буря. Вон посмотри, всю шапку засыпало. Да и воротник тоже в снегу! – и он для убедительности стряхивал снежинки прямо на меня. Я пищал и жмурился, - И вот сквозь эту бурю я вижу, что у тротуара останавливаются сани, запряженные четверкой оленей. Олени, знаешь, они так мотают головами, тяжело дышат, пар валит у них из ноздрей. Я не знаю, что и думать, вглядываюсь, кто там в санях. И как ты думаешь, кто?

Тут надо признать, что я совершеннейшим образом уже трепещу и нахожусь в необыкновенном волнении.
- Так вот, представляешь, - не дает мне папа перевести дух, - гляжу я в сани и вижу сначала, что там сидят три зайца. Три белых зайца в золотых сапожках, причем у каждого в лапах большая красная морковка. Потом я замечаю рядом с ними белок в красных колпачках, которые щелкают орехи и бросают в снег золотые скорлупки. Сзади, на запятках, пристроился огромный белый медведь. У него на голове ярко-синяя шапка, а на шее большой золотой колокольчик. В самих санках, в ногах, лежит толстый ленивый морж. Он в белой шляпе, знаешь, в таком белом цилиндре, а усы и бивни у него покрыты серебряной краской.
И вот, когда я все это разглядел, ко мне навстречу из саней выходит, ты представляешь, кто? – я уже просто дрожу, - Дед Мороз! У него красная шуба, красные рукавицы и белый меховой воротник. А на сиденье, откуда он только что встал, лежит огромный, набитый чем-то тяжелый мешок.
Так вот, он выходит из саней и спрашивает меня:
- Простите, это не Вы папа Илюши Забежинского?
- Папа! – не выдерживаю я и разлепляю дрожащие от волнения губы, - Как он узнал?
- Я и сам не знаю, - признается папа, - сам не могу понять. Людей на улице было много, но он остановился прямо возле меня. Ну, так вот, слушай дальше. Он спрашивает:
- Простите, это не Вы папа Илюши Забежинского?
Ну, я вида не подаю, что удивлен, и отвечаю:
- Да, совершенно верно.
- А знаете, мне зайцы рассказывали, что Илюша в этом году научился читать. Это правда?
- Да, - отвечаю я, - это действительно так. Они с мамой еще в прошлом году букварь изучили уже от корки до корки. А теперь он замечательно читает любые книжки, и про себя и вслух.
- Это прекрасно! – радостно говорит Дед Мороз, - Это очень здорово! А не могли бы Вы передать ему от меня подарок? Ну-ка Заяц, достань-ка из мешка, что мы привезли для Илюши из сказочного леса? Ага, вот книжки! Передайте, пожалуйста, Илюше Забежинскому этот замечательный набор книжек про пионеров-героев. И скажите ему, пусть он по утрам не мешает родителям спать, а тихонечко у себя в комнате, как проснется, читает эти книжки и берет с пионеров-героев пример, как самому стать честным и смелым мальчиком!

Папа открывает портфель и протягивает мне подарочную папку, в которой лежат тоненькие книжки. Я прижимаю папку к груди и, все также продолжая дрожать нижней губой, спрашиваю:
- А как он узнал про то, что я утром?...
- Дед Мороз! – разводит папа руками, - Сам понимаешь…

Елку приносил папа числа двадцать пятого и вывешивал ее за окно. Дома с висящими за окнами елками – это картина из детства. Устанавливал за пару дней до Нового Года. Мы с мамой ее наряжали. Елка от пола – до потолка. А это Ленинград, канал Грибоедова. Центр города – потолки три пятьдесят. Елка наряжается со стремянки.
На верхушке – пика, серебряная, с розовым огоньком. Папа говорил, что она была еще довоенная. Потом, после пики – обмотать вокруг елки электрическую гирлянду, и дальше – игрушки. Наверх – большие шары, сосульки и фонарики. Посередине и ниже – смешные живые игрушки – зайчики, снеговики, львы, собачки, птички, обезьянки. Затем – овощи и фрукты – маленький красный перчик, золотой мандарин, стручок гороха, клубничка, присыпанный снегом зеленый огурец. Картонный был крокодил, он сидел с телефонной трубкой возле уха. Порхала бабочка – вся из бисера и тоненьких стеклянных трубочек. Домики еще были. Один – голубой с часиками. На часиках – без пяти двенадцать. И еще один, необыкновенный – розовый, под крышей, заваленной шероховатым белым снегом. Мы с мамой называли его «сахарный домик». А еще грецкие орехи мы заворачивали в серебряную и золотую фольгу от шоколадок. А еще огромные конфеты «Мишка на Севере» и «Красная Шапочка» я вешал на кончики зеленых лапок.
Мама обматывала ведро белой ватой и пространство возле елки тоже выкладывала ватой, отчего елка сразу же оказывалась на усыпанной мягким пушистым снегом поляне. Под елкой стоял ватный Дед Мороз в красной шубе с белой опушкой, с палкой в руке и мешком за плечом. Лицо у него было настоящее, дедоморозовское. На ветки в специальных розетках на прищепках прямо на елку расставлялись настоящие свечи. Потом в новогоднюю ночь свечи горели среди дождика, игрушек и зеленых иголок живыми огонечками. Пламя колыхалось, трепетало и пахло праздником.
Под елкой появлялись подарки. Они появлялись каждое утро. Непонятно, откуда взялась такая традиция в семье, но пока стояла елка, Дед Мороз приносил мне что-нибудь каждую ночь. Папа писал стихи, поэтому Дед Мороз каждый подарок сопровождал написанными на листочке печатными буквами стихами, обычно с поучениями.
Подарки, кстати, были незатейливыми. Пара рукавичек. Новые шаровары для прогулки. Десертная ложка. Кусок мыла. Пачка цветной бумаги. Книжка. Однажды Дед Мороз, очевидно, не знал, что подарить, и тогда под елкой обнаружилась начатая бутылочка какого-то одеколона. Но каждый такой подарок сопровождался стихами с разъяснениями. Каждый подарок обыгрывался. И в каждой записочке стояла подпись: «Д.Мороз».
Вот утро. Часов в семь я крадусь на цыпочках из своей маленькой комнаты в большую. Она и гостиная, и столовая, и спальня родителей. В ней же и елка стоит.
Темно. Первый косой взгляд – на форточку, открыта ли. Дед Мороз попадал в нашу квартиру через форточку, пролетая мимо на волшебных санях. Я крадусь и делаю вид, будто крадусь я только в туалет. Поскольку мама искренне считала, что ребенку выражать какие-либо пожелания хоть словом, хоть взглядом – верх неприличия и подлежит наказанию, я под елку даже головы не смел повернуть. Только глаз скосить, да и то, скорее, пол глаза. Потом, на обратном пути, уже услышать мамин голос:
- Это кто там проснулся? – значит можно прыгнуть к родителям в кровать и устроиться между ними, получив кучу поцелуев от каждого в щеки и в нос.
- Ну, что там под елкой?
- А? – изобразить удивление.
- Ты что, еще не смотрел?
- Ой, - и юрк из под одеяла под елку.
А там, например, лежат детские подтяжки и желтоватый листок, на котором черными чернилами выведено:
«Брюки из вельвета тяжки (а это вчера я под елкой обнаружил новые вельветовые брюки).
Чтобы брюки не упали,
Я тебе принес подтяжки,
Чтобы брюки поддержали
Д.Мороз»
И хотя я был совершенно не шмотник, как и всякий мальчишка, но согласитесь, не каждый мальчик может похвастаться волшебными вельветовыми брюками, да теперь еще и волшебными подтяжками. Только что прямо из зимнего леса!

Дед Мороз, встречался, разумеется, и в детском саду. На празднике, где все девочки всегда были, конечно же, снежинки, и чьи короны делались мамами и бабушками из картона при помощи клея, ваты и осколков елочных игрушек, а все мальчики были зайчики, мама неделю шила мне заячью шапочку, где в уши вставлялся толстый картон, но одно ухо вечно никак не стояло, вот в этой компании появлялся Дед Мороз, которого сначала всем нам дружно надо было троекратно позвать:
- Дед Мороз! Дед Мороз! Дед Мороз!
И он приходил. А я замирал.
Дед Мороз, надо сказать в детском саду был совершенно натуральный. Борода, густые брови, шапка, шуба, валенки, огромный мешок с подарками. Натуральность подтверждалась волшебным посохом. Когда он затевал с нами вечные дедморозовские игры с замораживаниями, которых я ужасно боялся – «А ну-ка прячьте свои ручки, я их сейчас заморожу!» - на верхушке посоха загоралась волшебная голубая лампочка. Я, честно скажу, в этот момент начинал орать и сбегал. То есть, это не был страх. Это был благоговейный ужас перед чудесным Дедом с безграничной моей любовью к нему. Никаких сомнений, что он настоящий, у меня не было. Даже «Раз-два-три – елочка гори!» я воспринимал, только как его, Деда Мороза, ниспосланное нам чудо.

Примерно то же самое происходило, когда за день до Нового Года Дед Мороз приходил к нам домой. Ужас. Трепет. Он вваливается в нашу прихожую в алой шубе и с мешком. Меня, разумеется, ставят на табурет, чтобы я прочел Дедушке недавно выученное «На смерть поэта». Потом задают вопросы, слушал ли я маму и папу. Потом вручают подарок, точнее передают его через маму, потому что к самому Деду Морозу, меня хоть убейте, я подойти бы ни за что не решился.
А потом еще дней десять все та же елка до потолка, открытая форточка, кусок дегтярного мыла, лежащий утром на иголках возле ватного Деда Мороза и папино стихотворение черными печатными буквами на пожелтевшей бумаге о пользе гигиены.

Прошел год. Летом умер папа. Я пошел в первый класс. А в нашем доме появился мой первый отчим дядя Толя. Дяде Толе было 26 лет, и он был алкоголик. Он работал вместе с мамой, и как-то у них там все быстро сложилось.

Это было 31 декабря утром. Стояла елка. Мы ее с мамой вчера поставили и нарядили. Но стихов больше никто не писал. Подарки тоже перестали появляться каждый день. Правда, вчера вечером домой приходил Дед Мороз. Я читал с табуретки «Бородино». Мама отвечала традиционно, что я слушался. Затем Дедушка вручил мне подарок – аккумуляторный фонарик, а сам почему-то обнялся с дядей Толей и на его предложение «Ну, что, Дедушка – водочки?! Или коньячку?!» проследовал с ним вместе на кухню.
Это было 31 число, канун Нового Года. Мама была где-то в магазине. Дядя Толя сидел на кухне. А я у себя в комнате экспериментировал с фонариком. Его можно было воткнуть в розетку, и он от этого никогда-никогда не разряжался. То есть он разряжался, но его тогда снова можно было воткнуть. Главное, не надо было больше никогда просить у мамы новые батарейки. Фонарик был вечный.
Ну, а какие были мои эксперименты? Я посветил под кровать. Я посветил за шкаф. Я внутрь шкафа посветил. Я залез в шкаф, закрылся и там посветил. Я залез под одеяло и посветил под одеялом. Я посветил на все книжные полки. На батарею. За батарею. На окно. За окно. На стену противоположного дома. Затем я вышел в большую комнату.
Там стояла елка. Я посветил на серебряную макушку и на сахарный домик, и на грецкие орехи, и на картонного крокодила с телефоном, и на бисерную бабочку, и на золотого льва, и на розовый фонарик. Светить фонариком на фонарик было весело. Потом я присел и стал светить на Деда Мороза. Я посветил и сказал ему спасибо за фонарик. Огромное спасибо! Еще я хотел спросить, отчего он вдруг перестал носить мне подарки каждый день? Ведь я все так же шмыгаю мимо елки босиком по утрам, а подарков все нет. И стихи почему перестал писать? Но мама говорила, что просить у взрослых плохо. Взрослые ведь сами знают, чего нам, детям, нужно. И я не стал спрашивать.
В это время в комнату, пошатываясь, зашел дядя Толя. Увидел меня возле Деда Мороза и проговорил:
- Вот что, Илья. Пойдем-ка на кухню. Пообщаемся.
И я пошел.
Дядя Толя был среднего роста, стройный, черноволосый и кудрявый. Ходил он почему-то по дому всегда в одних трусах – в обтяжку, треугольником такие, как плавки. Под подбородком у него был острый-острый кадык. Когда дядя Толя пил или разговаривал, кадык ходил ходуном.
Дядя Толя сел за стол. Возле него стояла одна пустая бутылка и одна начатая. Он взял начатую и налил в стакан водки.
- Вот, Илья, - сказал он, наклонясь над стаканом, и я обратил внимание на его острые, обтянутые кожей ключицы, - Твоя мать сегодня не купила мне коньяку. И я вынужден теперь пить водку. Думаешь, это мне приятно? – и он почему-то посмотрел по сторонам, - Она говорит, что любит меня, твоя мать… А на коньяк денег жалеет. Понимаешь? А что делать? Будем водку пить.
Он вытянул шею как-то вбок и отпил пол стакана.
- Мой отец когда-то форсировал Днепр, Илья. В ледяной воде по пояс наводил понтоны. Знаешь, для чего? Что бы ты, жиденок, мог жить. Вишь, как выходит? Он Днепр форсировал. А ты, сука, живешь.
Я молчал. У дяди Толи тоже недавно умер отец. Наверное, год назад. Мне было жаль его.
- Вот так Илья, - сказал он, когда допил водку до конца, - Вот так. Живешь… - он вдруг что-то вспомнил, - Я давно хотел с тобой поговорить… Вот про это все… - и он провел пальцем возле моего лица, - Вот это все… Вот этот Дед Мороз… Елочки эти…. Снегурочки…. Подарочки… Ты взрослый человек…
Я молчал.
- Нет, ну ты же взрослый человек. Тебе сколько лет?
- Семь.
- Ну вот. В школу ходишь. Что ты, правда все еще веришь в Деда Мороза? - он повернулся ко мне и покрутил пальцем у виска.
Я молчал.
- Ты что, действительно веришь? – и он постучал мне ладошкой слегка по голове, - Веришь, да? Тупой? Нету ни Бога, ни черта, ни Деда Мороза! Понимаешь? Никого! Никого, я сказал! – и он ударил кулаком по столу, - Никого! Что скажешь?
У меня был набор аргументов, поэтому я отвечал спокойно:
- Дед Мороз есть, потому что он кладет подарки под елку.
- Ты это что, серьезно? – засмеялся дядя Толя, - Серьезно? Ты так считаешь? – он налил себе еще водки.
- Нельзя, Илья, быть таким дураком! Нельзя. Сейчас я тебе все объясню, - он выпил, - Никому нельзя верить. Все нас дурят. Тебя тоже дурят. Деда Мороза нет!
- Он есть!
- Неееет! – он провел опять ладонью возле моего лица, - Деда Мороза нет!!!
- Ну, а кто тогда… Кто тогда скачет на оленях в санях из зимнего леса? Кому зайцы и белочки помогают колдовать подарки? Кому медведь таскает в санки тяжелые мешки? И кому белый тюлень с серебряными усами помогает искать дорогу по звездам? Кто в форточку проскальзывает каждую ночь? Кто пишет мне стихи? И кто кладет под елку подарки!? – я задыхался.
- Ты дурак, - повернулся он ко мне и стал трясти меня за плечи, - Ты дурак! Никакого Деда Мороза нет! Нет! Это все делает твоя мать! Она просто обманывает тебя!
- Нет, он есть! – я уже рыдал, - Он есть! Вы все врете! Она не может меня обманывать. Мама никогда не врет. А это Вы! Вы все врете! Если это не Дед Мороз, а мама, зачем она это делает?
- Да потому что она такая же дура, как ты! – и он хлопнул ладонью по столу, - Растит из тебя урода, маменькиного сынка. А ты должен быть мужиком! Настоящим мужиком! Нужны настоящие мужики! Мой отец форсировал Днепр. По пояс в воде! А ты? - и он опять затряс меня, - Деда Мороза нет! Нет! Нет!
- Тогда, - уже дрожа от слез, закричал я, - Тогда кто? Тогда откуда? Откуда у меня этот волшебный фонарик? Кто вчера приходил к нам домой? И кто мне его подарил!? – и я нажал на кнопку и стал светить ему фонариком прямо в лицо, - Что? Не знаете? А это Дед Мороз! Это са-а-амый настоя-а-ащий Дед Мороз! Са-а-амый! Вот! Видали?
- Вчера? – опешил слегка дядя Толя, - Настоящий? – и он захихикал, - Так вчера понятно, кто приходил. Это же Сашка Несневич с нашей с мамой работы. Он каждый год Деда Мороза для сотрудников изображает. Ты же знаешь дядю Сашу Несневича? Большой такой, с черной бородой, на Бармалея похож. Белую бороду клеит поверх черной – вот и Дед Мороз. Он и в прошлом году к тебе приходил. А фонарик, мать твоя попросила, я позавчера и купил. В хозяйственном на Покровке. Знаешь там магазин? Хороший фонарик.
- Дядя Саша? Несневич? – дышать было нечем, - Бороду наклеил? Фонарик сами купили? Тогда… Тогда… Тогда, если Деда Мороза нет… То и забирайте ваш неволшебный фонарик обратно, - и швырнул фонарик прямо на стол, откуда со звоном на каменный пол посыпались стаканы, бутылка с водкой и тарелка с какой-то едой, - Вот Вам Ваш фонарик, и можете сами в него играть! – и побежал к себе.
- Ах, ты сука! Ты ж чуть водку всю не разлил! – раздался мне вслед грохот посуды, но я бежал, не останавливаясь.
По пути я заметил Деда Мороза, стоящего под елкой, схватил его с единственным намерением, тут же выбросить хоть куда-нибудь, заскочил в свою комнату и захлопнул дверь.
Я сел на стул, поставил Деда Мороза на стол и долго-долго-долго плакал. Не было больше папы. Не было Деда Мороза. Не было Нового Года. Не было на свете сказок.
Все еще всхлипывая, я достал с полки красную подарочную папку, в которой лежали книжки про пионеров-героев. Достал свою любимую, про Валю Котику, и принялся читать. Когда я дошел до любимого места, где пионер Валя Котик в Новый Год врывается с друзьями-партизанами в фашистский блиндаж и расстреливает их всех-всех этих поганых фашистов вместе со всей их поганой фашистской водкой, я поднял глаза на Деда Мороза, стоявшего рядом на столе, и увидел, что он мне улыбается из-под густых своих ватных бровей. Я отложил книжку, взял его на руки, посмотрел ему в лицо и сказал:
- Знаешь… Если бы папа был жив… - слезы опять хлынули у меня из глаз, - Если бы только папа был жив… - смахнул свои упавшие слезы с его розовых щек и крепко-крепко прижал к груди, - Если бы только папа был жив…

[м. Фотина]

Dream,

[Dream]

1 января. Народ спал. Спал с храпом, с выхлопом и сопением. Не спал лишь наш дядя Вася. Он уже бодр, и сейчас погонит всех на лыжню. Ну, а для чего ещё ехать за город в Новогоднюю ночь? Конечно, чтобы утром встать на лыжню.
Термометр в начале трассы показывал - 32. Гудели стволы сосен и голова. В голове стоял гул, но дядя неумолим. Он всех поставил на лыжи, встал замыкающим и погнал толпу. Через кружок прошла головная боль, появилось желание сбросить куртку и все-таки побить дядьку. А он в своём красном костюме, с покрыто инеем бородой, поразительно был похож на Деда Мороза. А Дед Мороз он добрый, он всех отпустил, а сам на второй круг пошёл.
На скамеечке, возле маленького катка, вокруг которого была проложена в лесу лыжня, сидела девочка лет шести и примеряла белые фигурные коньки. Рядом стояла какая-то тётка и пыталась расспросить девочку. Их речь на таком морозе была слышна очень далеко.
-А эти коньки тебе, Леночка, мама подарила?
- Что Вы, тётя Оксана, это мне Дед Мороз под ёлку положил - натужно пыхтя, и пытаясь надеть конёк, отвечала девочка.
-Дети, дети, смотрите, Дед Мороз! - вскрикнула тётя Оксана показывая на нашего неуёмного дядюшку, который лихим коньковым ходом двигался к катку.
Дети стояли и смотрели на двухметрового богатыря от которого шёл пар, с бородой, покрытой изморозью.
Лыжник лихо подкатил. Развернулся. Поздоровался со всеми и вдруг спросил
-А что, Лена, коньки подошли?
Лена ошарашено кивала, тётя Оксана ловила челюсть, мы восхищён но молчали.
Дядька уходил коньковым ходом в лес.
Мне кажется Лена будет письма Деду Морозу до ста лет.
Серегин

[Dream]

Крестной девяносто девять. Она больше не стареет, меняется иначе: медленно меркнет, гаснет, стынет, уменьшается в размерах, как окно родного дома, когда уезжаешь от него надолго, скажем, на вокзал.
Ноги ходят с трудом, но ум, как и прежде, ясный и быстрый. Ежедневно одевается опрятно: блузка, юбка ниже колен, капроновые колготки, домашние туфли; все черное: хранит траур по мужу.
Целый день сидит в неглубоком кресле, смотрит телевизор или читает молитвослов или житие какого-нибудь любимого святого. Квартирка маленькая, но просторная – лишних вещей здесь нет. Солнце свободно разгуливает по спелому пшенично-золотому полю паркета.

Два кресла, диван, лакированный тонкий сервант на маловесных ножках балерины. Мебель некрупная, соответствует кукольным масштабам крошечной хозяйки. Питается крестная пустяками. Никаких излишеств. Пьет только воду. Делает и говорит исключительно приятное. Добрые чувства полезны: они не только экономят силы, но и приумножают энергию.

– Йоргос, дитя мое, ты поправился, или мне кажется?
– Поправился, крестная, да, надо бы худеть...
– Что ты, что ты! Ты прекрасно выглядишь, милый! Мне показалось. И Катерина молодец, следит за собой.

Даром, что мы, как Бобчинский и Добчинский. Еле помещаемся в ее мини-креслах.

Она не читает книг. Не получила никакого образования – за исключением средней школы в деревеньке на Парнасе, где родилась и прожила первые двадцать лет жизни. Потом вышла замуж. Никогда нигде не работала. Домохозяйка. Детей Бог не дал. И опять – ни страстей, ни взрывов, ни попыток изменить судьбу. Нет так нет. Не обжигающий костер, а длинное уютное горение лампады. Исповедание не взрывного человеческого, а ангельского умеренного образа жизни. Господь Бог, наверное, хотел бы, чтобы все его дети были такие же послушные, но что-то пошло не так, как обычно и случается с детьми.

С мужем крестная прожила вместе больше, кажется, семидесяти лет, до самой его смерти. Последние пять лет крестный был парализован: не слышал, не видел, не говорил.
– Скучаю по нему, – признается крестная. – Все-таки живая душа была рядом!

О смерти говорит как о близкой, хоть и неприятной соседке:
– Лет двадцать назад боялась, теперь нет. Умирать не страшно. Но так не хочется...

Впервые в этом году дверь нам открыла не сама крестная, а незнакомая женщина. Оказалось, это ее компаньонка, Василикула. Родственники настояли, чтобы ее нанять: все-таки возраст. Надо, чтобы кто-то был рядом, хотя бы днем. Крестная восприняла изменения со свойственным ее натуре исполинским смирением.
Василикула – поспешная, крикастая, непосредственная женщина, начала с того, что прокурила стерильный терем крестной. При ней в этом доме впервые появилась пыль. Крестная сама убирала лучше, но сейчас не позволяет себе вмешиваться.

– Во-первых, Василикуле необходимо занятие. Иначе она будет чувствовать себя неловко. Ведь просто так сидеть со старухой ей скучно. Во-вторых, я могла бы убирать, когда она уходит, но боюсь – вдруг она заметит, что ее исправляют, и обидится. Нет, лучше пусть тут будет пыль.

Василикула вела себя раскрепощенно, по-хозяйски, так, как будто ей принадлежит не только место, но и крестная: хохотала, сидела в кресле нога на ногу, откинув по-барски руку с сигаретой, завязала активную светскую беседу, не дав крестной вставить в нее ни слова; заговорщицки, вполголоса жаловалась, ненатурально, слишком нарочно сокрушаясь:
– Да она из дома не выходит! Я ее заставляла – ну что там за ступеньки, подумаешь, три штуки, ерунда, справились бы. Она ни в какую. Ну, девяносто девять, с другой стороны, упрямая. А вы как думали!

Перед уходом, обнимая крестную, спросила ее потихоньку:
– Одной непросто, а вдвоем еще сложнее, да, крестная?

Она ответила мне ласково, но твердо, с силой, которая в немощи совершается:
– Все хорошо, милая... Переживем!
Е. Федорова

[Dream]

Алкаши на лавочке возле стадиона свято чтут традиции и когда-то заведенный порядок вещей. Возможно, давным-давно древние алкгольные пророки сказали: «Бухайте со с ранья!» и завет этот алкаши трех окрестных дворов выполняют. В 6 часов уже сбор-перекличка и давай ...рить. В 8.00 стоп-игра. Все расходятся по домам и отдыхают. В полдень, снова заседание клуба. Снова бухают.

Ровно в 13.30 подъезжает милицейский УАЗик. Милиционеры тепло здороваются с алкашами. С некоторыми обнимаются. Беседуют о погоде, ценах на нефть и здоровье. Возникает традиционный диспут, что лучше: бухать или колоца. Обе стороны привычно приходят к мнению, что и то и другое зло и лучше конечно накуриваться. Наступает час Хэ. «Ну, кто сегодня?» спрашивает сержант.

В рядах бухающих волнение. То один вскакивает, то другой. Хватают друг-друга за руки и слышны возгласы:

- Марик! Ты уже на этой недели был! Сейчас моя очередь!

- Дапабрацки! Какая разница!

- Кто старший?! Я!

Один из джентльменов вырывается из этой дискуссии и гордо идет в УАЗик. Милиционеры его подсаживают и сообщают остающимся:

- Часов в 5 отпустим. Если получится, привезем.

- Щастливо пацаны! Спокойного дежурства! Асик! Пахану приветы передавай!

- Обязательно дядя Жорик.

Добровольца везут в отдел, оформляют и выписывают штраф на 500 рублей.

А вечером его встречают на лавочке возле стадиона. Освобождение из застенков отмечают сдержанно с попыткой витиеватых тостов. Пытаются договориться заранее, кто завтра отвечает за ментов и штраф. Как всегда не договариваются. Потом расходятся по домам. Завтра рано вставать.

#историиизж
S. Pliev

[Вишенка]

Очень смешно. Это "просто жизнь"?
А можно узнать - где так живут?

[Dream]

где так живут?

алкаши трех окрестных дворов

[Вишенка]

где так живут?

трех окрестных дворов

Я думала, это шутка...
У нас дворовых алкашей давно не видно. Они есть, конечно, но их не видно.

[Марфа]

Там, где эти три двора, не шутят.