Мобильная версияЕкатерина Фёдорова
Январский день. Ветер привел в движение ветви и макушки деревьев, подвесные фонари, людей, которым пришлось ходить быстрее, чтобы не озябнуть, расшвырял листья. Налепил на опухшее от слез небо надувную полуистертую радугу, у которой недоставало синего и фиолетового цвета. Облака — огромные, белобокие, передвигались, как океанские лайнеры, — на вид медленно, но на самом деле — быстро.
Голос ветра на открытой местности — басовый, хриплый, гулкий. Дома его звук сужается Из громкого грозного горевания превращается в жалобный гудок телефона.
— А я люблю зиму! — злобно говорит Прокопий, дуя на кулаки, как продрогший Одиссей, забывший свой косматый плащ. — Летом что. Летом работаешь анчоуса и сардину. Каждый день анчоус и сардина. Скукота! Зато зимой — благодать! Скорпена, спар, христова рыба, морская коровка-звездочет. Однажды я видел дракона.
— И? — спрашивает закутанный в теплую куртку Манолис, поворачивая шампурчик с нанизанными кусочками свинины.
— И продал его.
— Ой врешь! — смеется Манолис. — Драконов не бывает.
— Ну, может, это был дракончик. Никто не знает, что бывает и чего не бывает. Никто не знает, что такое море!
Водоросли мыслей. Апельсины на варенье. Сложенные шатры широких зонтов, которые обычно прикрывают овощи от солнца. Ветер навязал новый синтаксис отношений: все сосредоточены и напряжены.
Холод — великий художник. Прорисовал горы с гравюрной четкостью. Солнечный нож разрезал небо напополам. Облака выстроились шахматной антитезой: белые против черных.
— Больно — не когда рожаешь. — говорит госпожа Алкистис госпоже Калипсо. — Больно, когда ребенку двадцать, и он делает глупости.
— Как получилось, что вам дали такое необычное имя? — спрашиваю у госпожи Калипсо, которая выбирает закованную в сверкающие рыцарские доспехи дораду.
— Необычное? — густые брови госпожи Калипсо играют возмущенный театр. — Насчет необычности спроси у моей подруги Клитемнестры.
— Ожидается температура минус десять градусов! — говорит Лука, греясь у печки.
— Минус десять в Аттике? Не верю!
— Нет. Не минус десять, на десять градусов ниже. Сейчас тринадцать. Холод. А будет — плюс три. Мороз!
Мир размножается временем. И временами года. Зима так же плодовита, как и весна, хотя и менее любима.
— Как надо жить? — вопрошает у Манолиса Прокопий, восседая на высоком стуле возле жаровни, как пифия на треножнике.
— Да не знаю я, — отмахивается от него Манолис. — Ты скажи.
— Жить надо так, — Прокопий длинно затягивается сигаретой. — Чтобы наш Бог опять захотел стать человеком. И присел бы с нами, чтоб поговорить.
Просто жизнь... ⇐ Светская жизнь
-
Автор темыDream - Всего сообщений: 31888
- Зарегистрирован: 26.04.2010
- Вероисповедание: православное
- Образование: начальное
- Ко мне обращаться: на "вы"
- Откуда: клиника под открытым небом
-
Автор темыDream
- Всего сообщений: 31888
- Зарегистрирован: 26.04.2010
- Вероисповедание: православное
- Образование: начальное
- Ко мне обращаться: на "вы"
- Откуда: клиника под открытым небом
Re: Просто жизнь...
Ситуация – кулинария.
Страсть Демьяна к готовке не стихает.
Чуть ли не каждый день он надевает свой поварской колпак и забирается на стульчик, чтобы попыхтеть над каким-то очередным рецептом – простым, но с изюминкой.
И мы всячески стараемся его в этом деле поддерживать.
Но каких же усилий нам стоит поддерживать и Матвея, который стремится не отставать от брата вообще во всём, хотя его таланты лежат совершенно в другой плоскости.
Далёкой от кухни.
– Вот тебе, папа, мой лучший омлет, – говорит Дёма. – Тут яйцо, молоко, соль, немного пармезана и кусочки свежего перца. Приятного аппетита!
– А вот тебе, мама, мой омлеттони трудифуа! – вступает Матвей гордо. – Тут яйцо, молоко, чеснок, немного поломанного печенья, сок одного мандарина и казацкая горчица. Бонжур Пари!
– Вот вам свежий сэндвич, – улыбается Демьян. – Тут хлеб, масло, сыр, кусочек колбаски и салат латук.
– А вот вам сэндвичинно де папардутти! – восклицает Матвей. – Это хлеб, пюре из банана, немного мёда, соус табаско, сметана, перец и соль. Вуаля!
А сегодня приползла домой уставшая, плюхнулась на диван, а Матвей мне тут же пледик, книжечку, свечку с зажигалкой принёс.
И шепчет:
– Мамочка, я сделал тебе какао.
Я ж сразу напряглась вся, задержала дыхание и спрашиваю:
– Просто какао? А из чего оно?
– Из молока, какао-порошка и сахара.
Выдыхаю, сползаю на диван и киваю:
– Неси.
Приносит.
Ставит рядом со мной на ручку дивана и добавляет с улыбкой:
– Это какао паризиано французиани! Главный ингредиент – малосольные огурцы!
Ольга Шиленко
Страсть Демьяна к готовке не стихает.
Чуть ли не каждый день он надевает свой поварской колпак и забирается на стульчик, чтобы попыхтеть над каким-то очередным рецептом – простым, но с изюминкой.
И мы всячески стараемся его в этом деле поддерживать.
Но каких же усилий нам стоит поддерживать и Матвея, который стремится не отставать от брата вообще во всём, хотя его таланты лежат совершенно в другой плоскости.
Далёкой от кухни.
– Вот тебе, папа, мой лучший омлет, – говорит Дёма. – Тут яйцо, молоко, соль, немного пармезана и кусочки свежего перца. Приятного аппетита!
– А вот тебе, мама, мой омлеттони трудифуа! – вступает Матвей гордо. – Тут яйцо, молоко, чеснок, немного поломанного печенья, сок одного мандарина и казацкая горчица. Бонжур Пари!
– Вот вам свежий сэндвич, – улыбается Демьян. – Тут хлеб, масло, сыр, кусочек колбаски и салат латук.
– А вот вам сэндвичинно де папардутти! – восклицает Матвей. – Это хлеб, пюре из банана, немного мёда, соус табаско, сметана, перец и соль. Вуаля!
А сегодня приползла домой уставшая, плюхнулась на диван, а Матвей мне тут же пледик, книжечку, свечку с зажигалкой принёс.
И шепчет:
– Мамочка, я сделал тебе какао.
Я ж сразу напряглась вся, задержала дыхание и спрашиваю:
– Просто какао? А из чего оно?
– Из молока, какао-порошка и сахара.
Выдыхаю, сползаю на диван и киваю:
– Неси.
Приносит.
Ставит рядом со мной на ручку дивана и добавляет с улыбкой:
– Это какао паризиано французиани! Главный ингредиент – малосольные огурцы!
Ольга Шиленко
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.
— понимаю.
— объясни мне тоже.
-
Агидель - Белая река
- Всего сообщений: 8555
- Зарегистрирован: 01.06.2011
- Вероисповедание: православное
Re: Просто жизнь...
"...На полочке под образами я заметил черную книжку, календарь-поминанье Никольского издания. От нечего делать я стал просматривать длинный список друзей, сродников и излюбленных прихожан, записанных о. Аркадием за здравие и за упокой.
Мерезов возвратился...
– Что ты нашел? – спросил он, заметив улыбку на моем лице.
– Взгляни.
Под 7 апреля отец Аркадий записал: «Упокой, Господи, душу раба Твоего болярина Георгия (он же Гордей) из англиканских иноисповеданцев». Под 27 января был помянут болярин Александр, от супостата неправедно убиенный. Иноверец-англичанин Василий предназначался к поминовению во все дни.
Мерезов расхохотался.
– Экий чудище! Ведь это он поминает своих любимцев лорда Байрона, Пушкина и Шекспира. Совсем дитя этот поп! даже трогателен. Батька! – обратился он к входящему Аркадию, – что ты чудишь? Вздумал молиться за упокой шекспировской души!
– Коли я его люблю?! – пробормотал Аркадий, опускаясь на стул.
– Смотри: дойдет до благочинного – будет тебе ужо «иноверец Василий»!
Аркадий махнул рукою:
– Доходило… Сосед донес… Знаешь, емельяновский Вениамин, что в воротничках ходит и таксу за требы завел…
– Что же?
– Ничего. Благочинный вызвал в город. «Правда ли, говорит, будто вы молитесь за упокой иностранного писателя Вильямса Шекспира, именуя его иноверцем Василием?» – «Сущая правда, ваше высокоблагословение». – «Зачем же это?» – «Затем, что ежели я, любя сего писателя и желая ему небесного царствия, не помяну его, кто же другой догадается его помянуть?
"Деревенский гипнотизм" А. Амфитеатров
Мерезов возвратился...
– Что ты нашел? – спросил он, заметив улыбку на моем лице.
– Взгляни.
Под 7 апреля отец Аркадий записал: «Упокой, Господи, душу раба Твоего болярина Георгия (он же Гордей) из англиканских иноисповеданцев». Под 27 января был помянут болярин Александр, от супостата неправедно убиенный. Иноверец-англичанин Василий предназначался к поминовению во все дни.
Мерезов расхохотался.
– Экий чудище! Ведь это он поминает своих любимцев лорда Байрона, Пушкина и Шекспира. Совсем дитя этот поп! даже трогателен. Батька! – обратился он к входящему Аркадию, – что ты чудишь? Вздумал молиться за упокой шекспировской души!
– Коли я его люблю?! – пробормотал Аркадий, опускаясь на стул.
– Смотри: дойдет до благочинного – будет тебе ужо «иноверец Василий»!
Аркадий махнул рукою:
– Доходило… Сосед донес… Знаешь, емельяновский Вениамин, что в воротничках ходит и таксу за требы завел…
– Что же?
– Ничего. Благочинный вызвал в город. «Правда ли, говорит, будто вы молитесь за упокой иностранного писателя Вильямса Шекспира, именуя его иноверцем Василием?» – «Сущая правда, ваше высокоблагословение». – «Зачем же это?» – «Затем, что ежели я, любя сего писателя и желая ему небесного царствия, не помяну его, кто же другой догадается его помянуть?
"Деревенский гипнотизм" А. Амфитеатров
-
Автор темыDream
- Всего сообщений: 31888
- Зарегистрирован: 26.04.2010
- Вероисповедание: православное
- Образование: начальное
- Ко мне обращаться: на "вы"
- Откуда: клиника под открытым небом
Re: Просто жизнь...
Первое воскресенье февраля. На винодельне Кокоту обрезают виноград. Сухие укороченные ветви упиваются солнечным соком, чтобы скорее отрасти. Начать жить заново.
– Посмотрите, как умно устроена усадьба, – впадает в лирический энтузиазм один из посетителей. – И огороды, и пасека, и бассейн, и виноградники, и церковь...
– Да, и над всем этим – греческий флаг, – тем же умиленным тоном продолжает его собеседник.
– Что же в этом умного? – удивляется энтузиаст.
– Как что? По-моему, это очень умно: повесить над всей этой красотой именно греческий флаг.
– Так у господина Кокотоса и выбора не было. Он грек, вот и повесил греческий флаг.
– У него выбора не было, а у Господа Бога был. Хорошо, что он повесил над этой землей именно греческий флаг...
Екатерина Фёдорова
– Посмотрите, как умно устроена усадьба, – впадает в лирический энтузиазм один из посетителей. – И огороды, и пасека, и бассейн, и виноградники, и церковь...
– Да, и над всем этим – греческий флаг, – тем же умиленным тоном продолжает его собеседник.
– Что же в этом умного? – удивляется энтузиаст.
– Как что? По-моему, это очень умно: повесить над всей этой красотой именно греческий флаг.
– Так у господина Кокотоса и выбора не было. Он грек, вот и повесил греческий флаг.
– У него выбора не было, а у Господа Бога был. Хорошо, что он повесил над этой землей именно греческий флаг...
Екатерина Фёдорова
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.
— понимаю.
— объясни мне тоже.
-
Агидель
- Белая река
- Всего сообщений: 8555
- Зарегистрирован: 01.06.2011
- Вероисповедание: православное
Re: Просто жизнь...
Старший прапорщик Иван Николаевич уже готовился на пенсию.
Он, прихрамывая, (ранен был, но не уточнял где...), приходил в казарму, и всегда спрашивал:
– Ну, сынки, как оно ничего? Шуткую я, а в сурьёз...
И делал всё, чтобы солдатам ничего не мешало "учиться военному делу настоящим образом".
Солдаты не зло посмеивались над его словами, говором. Но особо усердствовал Макс:
– Ха-ха... Угораю, сказанула "деревня": "Ивонные"! Дополню, как классик, ивонные воньнные носки Ивана!
Всё вокруг смеялись, а Макс "Мажор" ехидничал на перекуре:
– Плиз, Николаич, расскажите нам, как ваши "космические корабли бороздили Большой театр"?
– А шо, ребятки, веселей тогда жили, дружней. И честно всё было, по совести. Трудишься – почет и уважение тебе. Хочешь учиться – иди, поступай. Заболел – не бросят, лечись. Не дома, а целые города строили. И в космосе впереди были! И армия была...
Прапорщик вздыхал и шел по делам далее.
А Макс, конечно, делал свои "выводы":
– "Совки"– они и есть "совки"! Что в головах, что вокруг, всё "пролетарское": дубовое, глиной и дерьмом слеплено! Боролись, вместе с "вождями" во главе, со всем миром, да куда на телеге с дубиной – отстали навсегда!
Родители были у него богатые, деньги присылали, сами уже пару раз приезжали "на свиданку к сыночку".
Посему был у Макса определенный авторитет в отделении, но особо близко он держал Серёгу. "Мажор" был из большого города, а Сергей из поселка, посему "в рот смотрел" "всё знающему" приятелю.
Вскоре начались летние учения в поле. В один из дней выполняли упражнение "Метание ручных гранат из-за укрытий".
Старший прапорщик заменял заболевшего лейтенанта, командира взвода. Всё первое отделение сидело в окопе, ожидая очереди, а за поворотом "прапор" командовал Максу:
– Делай – раз! Делай – два! Делай – три...
Вдруг, из-за поворота окопа выкатилась граната, и сразу прапорщик с криком:
– Ложись!
Все рухнули оземь. Лег и Николаич, но на гранату!
Раздался взрыв, прапорщика подбросило, и он затих.
Солдаты, ошалело, смотрели секунду, а затем вылетели из окопа.
Поняв, что произошло, "что-то не то", прибежал капитан, командир роты.
Прибежал и врач, спрыгнул сразу к раненному, но быстро выбрался, покачал головой и развел руками...
Вокруг капитана заметался Максик, весь в слезах и соплях, подвывая:
– Тарищь капитан, тарищь капитан... А что... что со мной будет? Тюрьма? "Дисбат"? А? Тарищь...
– Да уберите его от меня... Врач, вколи ему, прекрати истерику...
Солдаты подхватили одуревшего, оттащили в сторону. Подошел военврач, поставил укол и поговорил:
– Успокойся, что сделано – не вернешь... Было это... бывает... Несчастный случай, за это не судят, дослужишь...
Через пять минут Макс перестал трястись, а через десять закурил и начал опять своё:
– "Совок" – он и есть "Совок", даже обучить не смог...
Вдруг Серёга сорвался с места, схватил "за грудки" болтуна и прямо в лицо закричал:
– Ни хрена ты не понял... Он – Жил! И многое сделал! И что, Его "светлое будущее" – это мы? И что мы можем? Поржать над предками, раздербанить "на халяву", всё созданное их трудом... И еще... Убить! Гранатой, которую они же и сделали... Стыдно мне, Макс, хоть нас уже и учили с детства, что стыда нет...
Но стыд есть, а вот Человека уже нет! И что с нами будет без этих Людей, и когда закончится всё созданное ими – это вопрос...
Большой, Макс, вопрос!
Он, прихрамывая, (ранен был, но не уточнял где...), приходил в казарму, и всегда спрашивал:
– Ну, сынки, как оно ничего? Шуткую я, а в сурьёз...
И делал всё, чтобы солдатам ничего не мешало "учиться военному делу настоящим образом".
Солдаты не зло посмеивались над его словами, говором. Но особо усердствовал Макс:
– Ха-ха... Угораю, сказанула "деревня": "Ивонные"! Дополню, как классик, ивонные воньнные носки Ивана!
Всё вокруг смеялись, а Макс "Мажор" ехидничал на перекуре:
– Плиз, Николаич, расскажите нам, как ваши "космические корабли бороздили Большой театр"?
– А шо, ребятки, веселей тогда жили, дружней. И честно всё было, по совести. Трудишься – почет и уважение тебе. Хочешь учиться – иди, поступай. Заболел – не бросят, лечись. Не дома, а целые города строили. И в космосе впереди были! И армия была...
Прапорщик вздыхал и шел по делам далее.
А Макс, конечно, делал свои "выводы":
– "Совки"– они и есть "совки"! Что в головах, что вокруг, всё "пролетарское": дубовое, глиной и дерьмом слеплено! Боролись, вместе с "вождями" во главе, со всем миром, да куда на телеге с дубиной – отстали навсегда!
Родители были у него богатые, деньги присылали, сами уже пару раз приезжали "на свиданку к сыночку".
Посему был у Макса определенный авторитет в отделении, но особо близко он держал Серёгу. "Мажор" был из большого города, а Сергей из поселка, посему "в рот смотрел" "всё знающему" приятелю.
Вскоре начались летние учения в поле. В один из дней выполняли упражнение "Метание ручных гранат из-за укрытий".
Старший прапорщик заменял заболевшего лейтенанта, командира взвода. Всё первое отделение сидело в окопе, ожидая очереди, а за поворотом "прапор" командовал Максу:
– Делай – раз! Делай – два! Делай – три...
Вдруг, из-за поворота окопа выкатилась граната, и сразу прапорщик с криком:
– Ложись!
Все рухнули оземь. Лег и Николаич, но на гранату!
Раздался взрыв, прапорщика подбросило, и он затих.
Солдаты, ошалело, смотрели секунду, а затем вылетели из окопа.
Поняв, что произошло, "что-то не то", прибежал капитан, командир роты.
Прибежал и врач, спрыгнул сразу к раненному, но быстро выбрался, покачал головой и развел руками...
Вокруг капитана заметался Максик, весь в слезах и соплях, подвывая:
– Тарищь капитан, тарищь капитан... А что... что со мной будет? Тюрьма? "Дисбат"? А? Тарищь...
– Да уберите его от меня... Врач, вколи ему, прекрати истерику...
Солдаты подхватили одуревшего, оттащили в сторону. Подошел военврач, поставил укол и поговорил:
– Успокойся, что сделано – не вернешь... Было это... бывает... Несчастный случай, за это не судят, дослужишь...
Через пять минут Макс перестал трястись, а через десять закурил и начал опять своё:
– "Совок" – он и есть "Совок", даже обучить не смог...
Вдруг Серёга сорвался с места, схватил "за грудки" болтуна и прямо в лицо закричал:
– Ни хрена ты не понял... Он – Жил! И многое сделал! И что, Его "светлое будущее" – это мы? И что мы можем? Поржать над предками, раздербанить "на халяву", всё созданное их трудом... И еще... Убить! Гранатой, которую они же и сделали... Стыдно мне, Макс, хоть нас уже и учили с детства, что стыда нет...
Но стыд есть, а вот Человека уже нет! И что с нами будет без этих Людей, и когда закончится всё созданное ими – это вопрос...
Большой, Макс, вопрос!
-
Агидель
- Белая река
- Всего сообщений: 8555
- Зарегистрирован: 01.06.2011
- Вероисповедание: православное
Re: Просто жизнь...
Я РАЗДРАЖАЮ
Я раздражаю. «Подумаешь, – скажете вы, – любой из на кого-нибудь раздражает!» И будете правы. Тут важен не сам факт, а причины и следствия. Конечно, можно махнуть рукой на тех, кого мы раздражаем: да они идиоты! И успокоиться. Большинство из нас так и делает. А можно использовать это как шанс что-то узнать о себе. Что-то важное, чему мы до сих пор не придавали значения.
Так вот: я раздражаю. Первый муж как-то признался, что ему часто хочется оглоушить меня чем-то тяжёлым, чтобы я «не носилась тут как подорванная». Откровенность за откровенность: я ему поведала, что часто хочу дать ему хорошего пенделя, чтобы он, наконец, зашевелился. Но это разные темпераменты, с этим уже ничего не поделаешь.
Хуже то, что я раздражаю даже тогда, когда просто сижу и молчу. Практически любое совещание в родном коллективе заканчивается показательной словесной поркой — моей, причём независимо от степени вины и даже просто её наличия. Этот сценарий настолько предсказуем, что лица коллег заранее расплываются в улыбках, как в предвкушении давно знакомых шуток любимого комика. Если бы это не было так забавно, то у меня мог бы развиться комплекс жертвы, отягощённый манией величия, потому что временами я чувствую себя просто какой-то Россией, которая всем мешает и виновата во всём по определению. Так и вертится на языке: «А… простите…. Часовню 14 века — т.. тоже я развалил?»
Вероятно, психологи посоветовали бы «работать над собой», но я не вижу в этом особого смысла, так как, прогнувшись под одних, ты начнёшь раздражать других, и эта музыка будет вечной... Закон сохранения универсален, и то, что убыло в одном месте, перетекает в другое, а на каждый чих не на здравствуешься. Поэтому когда-то приходится выбирать, что для тебя важнее: твой комфорт в социуме или согласие с самим собой. Качества человека должны быть прежде всего адекватны его задачам, а потом уже, по возможности, комфортны для окружающих.
Вы спросите: а меня, что ли, никто не раздражает? Ещё как! Но я понимаю, что моё отношение к людям — это моя проблема. Не их. И просто стараюсь соблюдать дистанцию.
© Виктория Травская
Я раздражаю. «Подумаешь, – скажете вы, – любой из на кого-нибудь раздражает!» И будете правы. Тут важен не сам факт, а причины и следствия. Конечно, можно махнуть рукой на тех, кого мы раздражаем: да они идиоты! И успокоиться. Большинство из нас так и делает. А можно использовать это как шанс что-то узнать о себе. Что-то важное, чему мы до сих пор не придавали значения.
Так вот: я раздражаю. Первый муж как-то признался, что ему часто хочется оглоушить меня чем-то тяжёлым, чтобы я «не носилась тут как подорванная». Откровенность за откровенность: я ему поведала, что часто хочу дать ему хорошего пенделя, чтобы он, наконец, зашевелился. Но это разные темпераменты, с этим уже ничего не поделаешь.
Хуже то, что я раздражаю даже тогда, когда просто сижу и молчу. Практически любое совещание в родном коллективе заканчивается показательной словесной поркой — моей, причём независимо от степени вины и даже просто её наличия. Этот сценарий настолько предсказуем, что лица коллег заранее расплываются в улыбках, как в предвкушении давно знакомых шуток любимого комика. Если бы это не было так забавно, то у меня мог бы развиться комплекс жертвы, отягощённый манией величия, потому что временами я чувствую себя просто какой-то Россией, которая всем мешает и виновата во всём по определению. Так и вертится на языке: «А… простите…. Часовню 14 века — т.. тоже я развалил?»
Вероятно, психологи посоветовали бы «работать над собой», но я не вижу в этом особого смысла, так как, прогнувшись под одних, ты начнёшь раздражать других, и эта музыка будет вечной... Закон сохранения универсален, и то, что убыло в одном месте, перетекает в другое, а на каждый чих не на здравствуешься. Поэтому когда-то приходится выбирать, что для тебя важнее: твой комфорт в социуме или согласие с самим собой. Качества человека должны быть прежде всего адекватны его задачам, а потом уже, по возможности, комфортны для окружающих.
Вы спросите: а меня, что ли, никто не раздражает? Ещё как! Но я понимаю, что моё отношение к людям — это моя проблема. Не их. И просто стараюсь соблюдать дистанцию.
© Виктория Травская
-
Автор темыDream
- Всего сообщений: 31888
- Зарегистрирован: 26.04.2010
- Вероисповедание: православное
- Образование: начальное
- Ко мне обращаться: на "вы"
- Откуда: клиника под открытым небом
Re: Просто жизнь...
Много, да, но это не должно пропасть 
Екатерина Фёдорова
С соусом к барабульке вышла детективная история. Кулинарный триллер. Барабульку я покупала у госпожи Антигоны. Она женщина в возрасте, с нервами, зябкая, поэтому зимой и летом закутана в теплый платок. И все время чем-то встревожена. Все время в ожидании неприятностей. Когда они наконец случаются, Антигона, в отличие от остальных людей в подобных обстоятельствах, успокаивается, поскольку уже переволновалась заранее. Авансом.
Я ей говорю:
–– Можно полкило?
Минутку, стоп. Тут нужно пояснить. Барабулька –– рыба дорогая. Один наш знакомый, Аристидис, однажды пошел в рыбную лавку, попросил два кило барабульки. Ему говорят –– сей секунд, с вас сорок евро. Аристидис замер, но постеснялся дать задний ход. Пришел домой, говорит жене:
–– Мария. Я принес два килограмма барабульки. Делай с ней, что хочешь! Жарь, запекай, вари. Устроим пир. Потому что, клянусь глазами Богородицы, мы едим ее в последний раз!
Словом, я все предусмотрела. И попросила только полкило. Антигона спрашивает:
–– А как ты собираешься ее готовить?
И ухо выпростала из-под платка. Чтобы, значит, лучше меня слышать. Может, вы не знаете, но в Греции нельзя просто так купить продукты. Иногда, часто, надо пройти тест на квалификацию. А вдруг ты профан и загубишь обед?!
–– Хочу ее сделать с красным соусом, это такой гурманский, с розмарином и уксусом... –– (я очень старалась получить барабульку с первого раза. Без пересдачи).
Антигона не дослушала. Перекрестилась. Трижды плюнула себе за пазуху, как делали еще античные греки при встрече с сумасшедшим. Изобразила лицом пантомиму “я так и знала!”. Вскрикнула:
–– Что?! Ты сошла с ума. Никаких соусов. Это же барабулька, а не кольос. Пойдем.
Взяла меня за руку, отвела к другому концу прилавка. Ткнула пальцем в жирную глянцевую рыбку в туго натянутом сером скафандре.
–– Вот это кольос. Его и делай с красным соусом. А барабульку надо жарить в оливковом масле.
Антигона вдруг остановилась. Перебила саму себя. Взглянула на меня с ужасом и сомнением:
–– Жаришь, обваляв рыбу в муке, надеюсь, это ясно? Масло станет красным. Надо сбрызнуть его лимоном. Потом макать хлеб в масло и есть вместе с рыбой!
Пришла в таверну к Луке расстроенная. Пожаловалась: так и так, так и так. Антигона запретила делать соус. Неужели барабульку можно только жарить?
Лука мрачно скрестил руки на груди, как Наполеон на Эльбе, уставился куда-то, (вероятно, в бесконечность человеческих ошибок), и изрек:
–– Она не поняла!
–– Наверное, я плохо объяснила...
–– Нет! –– воскликнул Лука. –– Она не хотела понять!
Через тернии к соусу-маринаду “саворо”. Как делала:
обваляла рыбок в муке с щепоткой соли, наскоро обжарила. Масло не вылила, а процедила. Оно действительно изменилось: загустело, зарозовело и насытилось сладким морским духом. Рыбу отложила пока в сторону, а в получившемся блестящем розовом масле быстро обжарила две давленые чесночины и розмарин.
Были у меня помидоры-черри. Разрезала их, бросила в сковороду кусочками, потому что поленилась перетирать. Помидоры отдали сок, соус мгновенно загустел, и я тогда добавила в него уксуса из красного вина. Погрела его буквально две-три минуты и вернула в сковороду барабульку. Обязательны в этом соусе – чеснок, свежий розмарин, вкусная рыба и хороший уксус. Помидоры и перец –– это от лукавого, друзья. Клянусь глазами Богородицы!
У Аристотеля Пеппаса красный нос. Вернее не красный, а цикламеновый. Настолько яркого оттенка, что этот самый нос приобрел на лице самостоятельное геральдическое значение. Физиономию Пеппаса поэтически можно описать так: фамильный герб французского короля с алой бурбонской лилией посередине.
Аристотель продает лимоны, оливковое масло и помидоры: черри размером с голубиное яйцо, салатные розовые и мясные кумачовые –– на фаршировку. На прилавке, за жестянкой с маслом сервирован завтрак: на зеленую пластиковую тарелку Аристотель льет из стаканчика изумрудное оливковое масло, разламывает бублик, макает кусочек в масло и кладет его в рот. Госпожа Фросо смотрит на него, как завороженная.
–– Сейчас, сейчас, –– бубнит Аристотель с набитым ртом.
–– Не торопись, –– машет обеими руками Фросо. –– Тебе нельзя отвлекаться.
Прокопий фланирует по агоре, дирижируя свиным шашлычком на деревянной палочке. Останавливается у Манолиса и начинает богоборствовать, почему-то в иудейском духе.
–– Нет погоды, нет! Хоть бы один день дал! –– вопит он, пронзая шашлычком небеса. –– Дал бы людям субботу! Я был бы счастлив целую неделю!
–– Зима, Прокопий, –– вяло защищает Господа Манолис. –– И что Он может поделать против зимы?
Февраль –– странный месяц. Неудобно глазам. Их слепит то солнце, то тень: как будто кто-то развлекается, щелкая выключателем. Туча выпускает мелкий-мелкий, но чувствительно щелкающий по щекам дождик. Откуда-то со дна памяти всплывает слово “мелкодисперсный”. Что оно означает? Не знаю. Смысла смотреть словарь нет, все равно забудется. Пусть себе лежит до следующего такого же, непохожего на других, дождя. Свет и темнота не перемешиваются, каждый сам по себе.
“Жизнь некоторых городов, веселье некоторых прогулок вновь заняли во мне подобающее место”. Иду под зонтиком в солнечных очках. Хочу купить помидоры у Аристотеля, но он снова занят: беседует с госпожой Фросо. Судя по всему, разговор серьезный: Фросо поставила мешки с лимонами на землю.
–– Я однажды приезжаю в Патры. –– говорит Аристотель. –– Выхожу из автобуса, вдруг мне на шею бросается женшина, ну как женщина? Такая пожилая старуха. И плачет: “Прости, сынок!”
Фросо ахает.
–– Я пошел домой, –– продолжает Аристотель. –– Спрашиваю у отца: “Папа. Там какая-то женщина говорит, что я –– ее сын, а вы меня усыновили”.
–– И что он ответил? –– волнуется Фросо.
–– Ну, –– говорит, –– да. А мы что –– разве тебе не говорили?
Я обомлел. Я потерял дар чувств. Всю жизнь я прожил с родителями, Спиросом и Феодорой. Они меня вырастили, рядом со мной состарились. Я маму похоронил! И вдруг –– раз! У меня еще одна мама, Урания.
–– И что дальше? –– спрашивает Фросо.
–– Съездил, познакомился с сестрами. Общаемся. Вообще-то я на отца обижен. Надо было мне раньше сказать. Живем рядом. А вдруг бы я на сестре женился? Про Эдипа слышала? Если бы родители с ним были откровенны, трагедии бы не было!
Аристотель подносит ладони к своему великолепному красному носу, словно грея их у огня. Фросо поднимает сумки.
–– Знаешь, сынок, –– осторожно подбирая слова, произносит она. –– Лучше одной мамы может быть только две.
Аристотель вытирает глаза, смотрит на небо, по которому разливается розовое предчувствие весны.
–– Знаю, госпожа Фросо. Одиссей вот умирал два раза. А я как будто родился второй раз. Я думаю, что в жизни каждому везет. Надо только очень долго ждать.
Аристотель разворачивается ко мне:
–– Простите, милая, вы заждались. Сейчас вам, впрочем, повезет. Положить розовых?
Отправлено спустя 14 минут 35 секунд:
Еще вчера, нет, какое вчера, еще сегодня утром было солнце: царственное, тяжелое, горячее.
Выстилало дороги и крыши золотыми слитками.
И вдруг за одну секунду небесный театр сменил декорации: сначала появились дрожащие нервные слезистые облака; затем они напряглись, уплотнились, и — полетел снег: крупный, пенистый.
На искусственно-быстрой, мультипликационной скорости. Снег и таял и не таял. Застывал в прозрачно-серое желе, высотой по щиколотку. Ледяное желе перемежали длинные бурные ручьи.
Вася подошел к окну, вгляделся. Поморщился. Потом посмотрел на меня. Перевел взгляд на Йоргоса. Спросил требовательно и сухо:
— Нну!? И зачем вы меня родили?!
Опаздывала на встречу, потому что не могла найти нужный дом на улице Пророка Ильи. Гугл-карта настаивала, что я на месте, но нумерация домов, как это обычно бывает в Греции, была невероятно, абсурдно, театрально перепутана.
Дома номер один вообще не было, все начиналось с дома номер три, немедленно за которым следовал 16-В.
Время – темный зимний вечер. Вокруг – одни частные дома, ни души, не у кого спросить. Вдруг, из глубины маленького дворика, из мазанки, заслоненной горшками с присушенными холодом бальзаминами и гортензиями, вышла на улицу старуха. В обеих руках – туго набитые черные мешки. На вид – чистая Изергиль, ну, если бы той пришло в голову выбросить мусор. Гофрированный загорелый лоб. Платок, завязанный под подбородком, из-под которого на замурзанный кафтан выпадали две седые негустые косы. На щеках красовались дебютировавшие лет тридцать назад, сделавшие хорошую карьеру, успешные пожилые бородавки. Во рту автономно, без помощи рук, непрерывно горела папироса.
Страх опоздать победил смущение.
Подождала, пока она отправит мешки в бак, спросила:
– Простите. Вы не знаете, это улица Пророка Ильи?
Старуха повернулась ко мне с неожиданным участием. Пристально оглядела с головы до ног, как будто мы когда-то раньше встречались. Сказала:
– Думаю, ты ищешь другую улицу. Это – улица Пророка Илии. Но так она называется всего лишь двадцать лет. До этого она была – Караискаки. Тебе на площадь нужно, там есть еще одна Пророка Ильи, у нее название не менялось.
Почувствовала себя Одиссеем, вернувшимся на Итаку. Пусть через двадцать лет. Пусть не узнают. Главное – чтобы ждали.
Довелось присутствовать при автобусной ссоре. Двое мужчин разругались в прах.
– Ну ты циклоп! – проорал один.
– В смысле? – удивился второй.
– Ты жрешь людей и запиваешь молоком!
Февральский дымно-ледяной воздух. Много света, мало тепла. Блестящий гладко-сырой асфальт. Прозрачная кантилена тающих снежных капель. На рынке новая фигура – мандаринщик Петр из Коринфа. Пьет белое из полуторалитровой бутылки. Поет песню: “Все уходит, а песня – остается. Я с тобой буду говорить песнями, а ты отвечай мне молчанием”.
Очистил мне спелый мандарин в подарок:
– Самый сладкий в мире! Потому что ты – симпатичнейшая особа, агаписьяра!
– Агаписьяра?
– Сократ, – поворачивается Петр к соседу, продавцу молочного шпината. – Объясни мадемуазель, что такое “агаписьяра”.
Сократ смотрит на меня оценивающе.
– Понимаешь, ты так устроена, что... Короче. В тебя очень легко влюбиться.
Петр на минуту отвлекается от песен и вина ради разговора со мной и Сократом.
– Откуда? О! Санкт-Петербург! Я там был. Какие там женщины! Красивые, высокие, как двухметровые свечи! А музей Достоевского! Он – мой бог, потому что психограф. Накоплю денег, поеду еще. Ох, холодно, Сократ, холодно. Ваше здоровье!
Черный перламутр каракатицы. Стальные лезвия анчоуса. Зимнее солнце медленным горячим валиком катится по небу, сглаживая шипящие, недобровольно теряющие влагу облака.
– Прокопий, дай мне кулек.
Господин Афанасий выбирает каждую рыбку низко склонившись над прилавком, сильно прищурившись, как будто перед ним не маридка с Хиоса, а редкие коллекционные бриллианты.
– Не обращайте внимания на их усталый вид. – командует Прокопий своим пронзительным голосом паяца. – Их сети утомили. Это вам не пенные рыбы. Знаете, все эти пеннорожденные Афродиты только на вид красивые. А самый вкус – на глубине.
– Они свежие? – поднимает глаза Афанасий.
– Смеетесь? Конечно, свежие! Как я! – тыкает себя в грудь Прокопий.
В вещевых рядах женщина примеряет куртку.
– Ну? – спрашивает мужа. – Как мне? Хорошо?
– Не спрашивай меня. Спроси женщину. Я мужчина. Поэтому обязан ответить тебе “да”.
Манолис разжег угли, запек картошку, свиные отбивные, хлеб. Налил в стакан раки.
– Вот свинья, – начал застольный монолог, жалостливо, по-евангельски оглядывая прекрасную жирную отбивную, нацепленную на вилку. – По мнению некоторых, – грязное и грубое животное. Глупая точка зрения! Почему она валяется в грязи, кто-нибудь задумался? Да потому что у нее очень нежная кожа! Как у Клеопатры. А солнечный крем разве у нее есть? В отличие от Клеопатры. Воот. Она валяется в грязи, чтобы спастись от ожогов. Принцессу на горошине читал? Так это про свинью!
Перед лестницей – пожилая женщина. На вид ей лет семьдесят. Смотрит на предстоящие три вертикальные пролета с тоской. Лифт не работает.
– Не старей, голубка, не старей! – говорит мне.
– Вы и способ знаете?
– Нет. Но я знаю, как замедлить время.
– Как?
– Люби свой каждый день, тогда их станет больше!
Отправлено спустя 4 минуты 43 секунды:
Февральское солнце – вялое, сонное, мягкое. Грустный солнечный зайчик еле просвечивает из-за плотного гризайля облаков.
В таверну Луки зашла пара. Заказали: порцию вареных одуванчиков. Кабачковые кефтес. Две тарелки рыбного супа. Барабульку в томатном соусе с розмарином. Полкило белого.
– Отличный завтрак, – одобрил выбор Лука. – Легкий. А уж томатный соус – не разочарует, он у нас особенный.
– Из-за розмарина? – поинтересовалась девушка.
– Нет. Из-за уксуса. Главное в томатном соусе – очень вкусный уксус.
– А вы празднуете день святого Валентина, господин Костас? – спрашивает тоненькая девица у грузного продавца апельсинов (коринфские, универсальные, “и на сок, и на еду”).
– Праздновал, да. – говорит Костас. – Я был хорош! Помню, мне даже однажды подарили леденец.
– А жена у вас есть? – не отступает любопытная девица с энтузиазмом палеонтолога, изучающего динозавра.
– У меня все есть.
– Что, и мазда-кабриолет у тебя есть? – поддевает его Манолис. – Помню-помню ту твою машинку. Гонял, когда был холостой.
– Мазды нет, – вздыхает Костас. – Но! Зато у меня есть дети. И восьмиместный “опель”.
– Слово “осел”, – затевает ностальгию Сократ, заполняя мешки картошкой с острова Наксос (6 килограммов – пять евро, “самая лучшая в Греции”). – Слово “осел” приятно моему сердцу. Был у меня в детстве осел. Настоящий друг.
– А как его звали?
– Моби Дик. – с гордостью говорит Сократ, не прочитавший в жизни ни одной книги.
У Прокопия, как у пушкинской царевны, во лбу горит серебряный полумесяц. Это чешуя. Молнии его черных, хорошо поношенных сапог расстегнуты, что придает рыбной агоре уютный домашний вид. Рука согревает похмельное вино. Вернее, не вино, а лекарство, которое Дионис даровал людям для совестливости души.
Манолис кричит через прилавки:
– Что, друг, тяжело?
– Ни в коем случае.
– А что же это у тебя под глазами? Не мешки ли?
– Это не мешки, – возражает Прокопий. – Это – медали!
– Цены на креветки поставил – в шутку. – продолжает философию Прокопий. – На бакальяроса – в шутку! Да я всю свою жизнь прожил в шутку.
Резко меняет интонацию, мизансцену, стиль, разворачивается ко мне:
– Ну, и что ты уставилась на осьминога? Ведь ты меня ищешь, девочка, меня!
Зеленные ряды анонсируют будущее весеннее изобилие. Сколимбрия, осот, одуванчик. Шпинат “молочный” и шпинат “короткий”. Редиска, свёкла, капуста, петрушка, лук, укроп и другие благодати. Манолис, поэт в душе, приписал к ценнику на порей – “нежный”. Сотирис, конкурент и истинный торговец, подсмотрел и, недолго думая, изменил свой слоган на – “самый нежный”.
– Только у меня одуванчик дикий. – шепчет Сотирис инфернальным шепотом на ухо покупательнице, моргая бровями, как провинциальный трагик, представляющий в Тамбове Мефистофеля. – Я – единственный на рынке.
Покупательница смотрит на него с благоговением, как будто он – уцелевший малютка, сохранивший секрет верескового меда. Двумя почтительными пальцами берет мешок с травами, который для нее драматургическими стараниями Сотириса заполнен не одуванчиками, а неопалимой купиной.
Блаженен мир, которым управляют громкие живые голоса. Вечность доступна каждому, но есть нюанс. Кому бессмертие, кому небытие, придется выбирать. Тут надо помнить: любя живое, сам становишься живым.
Бывает дождь не сплошной, а наоборот – в линейку, разделенную на стальные тяжеленькие пули. Эти пули уже обстреляли наше цветущее миндальное дерево. Дерево траурно воздело к небу черные босые руки. Плачет, как Рахиль, и не может утешиться, разом утратив всех своих будущих детей.
Капли зреют, крепнут, наливаются цветом, и вот дождь уже не глянцевый прозрачный, а матовый белый, простегивает косой частой ниткой плотный, как ватное одеяло, воздух. Редкие пешеходы сутулятся, прячась под уродливыми одноразовыми черными зонтами, свежекупленными у негров-коробейников.
Возле школы – пробка, сегодня все привезли детей на машинах. Мужчина в спецовке отодвигает дверь фургончика с рекламой кондиционеров, из него один за другим выбираются трое детей мал-мала-меньше. Навстречу им другой папаша, держит ребенка за руку, приветствует товарища.
– О, Левтерис, привет! Пойдем сегодня узо пить!
– Привет и тебе, Нестор! Конечно, пойдем.
– Вот что мне в тебе нравится, ты никогда не откажешься!
– Какой же дурак откажется от узо... Ну так что, идем?
– Извини, я не могу...
В супермаркете стоит тревожная табличка: «Осторожно! Мокрый пол!» Мимо нее уверенно летит на каблуках высокая пожилая дама: осанка, высокий подбородок, разодета в слои модной одежды, обвешана сумками, сумочками, ключами от машины с пушистым розовым брелоком. Каблук скользит, дама падает, вещи рассыпаются в разные стороны. Даму спешно поднимают, добрые самаритяне собирают ее сумки, сумочки, ключи от машины, покупают бутылку воды. Пострадавшая понемногу оттаивает от шока, начинает соображать, что произошло и искать виноватых.
– У них мокрый пол! Вы обратили внимание?! – обращается она к другой пожилой женщине, выглядящей, как советская учительница на пенсии: ни прически, ни макияжа, очки, практичное немаркое пальто. – Попробуйте вот так сделать каблуком! (показывает энергичное па).
– О. – краснеет советская учительница. – О! Что вы! Я таким уже давно не занимаюсь!
Рынок в дождь похож на разоренный театр. Декорации еще не все разобраны, в стороне от разобранной сцены, покуривая, лениво перебраниваются рабочие сцены и разгримированные артисты. Всем скучно и сыро. Даже ссора и та без огонька, как будто ее тоже подмочило дождем.
– Я рад за тебя, если ты понимаешь, что ты говоришь. А за себя не рад. Потому что я ничего не понял из того, что ты сказал!
Появление покупателя все меняет, прилавок мигом преображается в подмостки, глаза загораются, интонации выправляются, откуда ни возьмись детонирует кураж.
– Доброе утро! Как дела?
– Хорошо.
– Аминь! – складывает ладонь к ладони счастливейший из лицедеев – лицедей, имеющий зрителя.
Болтливый ливень частит, торопится высказаться, задирается, хулиганит, беспардонно перебивает все остальные звуки. Англичанин мистер Филипп по обыкновению вышел один на один со стихией, без зонта. Он мокр, но не побежден; активно транслирует в космос профессионально-приподнятый английский учительский дух.
Выговаривает свое неизменное бодрое «оу» не губами, а всем телом, как будто его каждый раз внезапно колют электричеством в бок.
Предлагаю ему горячего чаю, чтоб согреться.
– Да! Да! Если можно, с молоком!
Молока нет, но есть лимон.
Мистер Филипп не раздумывая соглашается на «русский» чай.
– Вкусно! – говорит он после первого вежливого глотка. Вокруг его длинной шеи незримо вырастает учтивый плиссированный воротник.
Мне хочется ответить любезностью на любезность.
– У нас в России есть байка, про то, как Гагарин... Вы знаете Гагарина?
– Оу, оу! Да! Юрий!
– Так вот Гагарин якобы был на приеме у английской королевы. И там, выпив чай, он вытащил лимон из чашки и съел. Придворные в шоке – такое нарушение этикета! А королева – так утверждают слухи, – взяла и тоже съела свой лимон.
Филипп замирает от восторга.
– Оу. Я бы сделал то же самое!
– Чтобы поддержать Гагарина?
– Нннет... Просто потому что я люблю лимоны...
Человечество и дождь, я думаю, смертны, но смертны по отдельности. Дождю-то точно незачем было бы рождаться, если бы не люди. Так же, наверное, думает дождь про человека. Но если мы объединимся, будем жить вечно, это точно.
Облака окаменели. Потеряли свою эфирную подвижность. Небо засыпало розовым песком. Лепестки миндального дерева теплы, как печенье. На улице холодно, но согревает свет.
Греческий мясоед, “Цикнопемпти”, православные гекатомбы. Сегодня все домашние жертвенники шипят и пенятся от стекающего на них горячего жира.
На решетке свиные отбивные: пухлые, внутри них запечатан прозрачно-розовый сок. Рядом плавятся бараньи ребрышки: на длинных твердых костях –– ровно вырезанные треугольники из густого плотного мяса. На вертеле млеет полтуши молочного ягненка. Свежий огонь сильно отдает солнцем.
Такис спрашивает посетителя, оглядываясь на решетку с отбивными (как бы не пересушить):
–– Что будете?
–– У вас бифштексы есть?
Такис изумленно воззряется на заблудшую душу, которая неизвестно как здесь оказалась.
–– Ты что, друг, вегетарианец?!
В мясной лавке ажиотаж. Мясник в щегольском кепи в еле различимую клетку и очках в тонкой оправе на длинном носу (вылитый Шерлок Холмс) говорит клиенту:
–– Если бы решал я, то взял бы ребрышки. Разрубил бы –– так, так, так (Шерлок Холмс азартно режет воздух на мелкие кусочки) и –– ничего мне больше не надо! Но, –– вздыхает он, как художник, не допущенный до холста и красок, –– решаю здесь не я.
–– Думаете, я решаю? –– в тон ему печалится покупатель, пожилой аккуратный господин в чистом светлом плаще. Показывает на обручальное кольцо. –– Она. Все она решает!
Помимо таверн в Афинах есть еще какие-то “кутуки”. Что такое кутуки, спрашиваю. Чем отличаются от таверны?
–– Это подвальчик. –– объясняет дядя Сулис, завсегдатай с 1967 года.
–– Нет. Кутуки –– это когда внутри бочки с вином. –– перебивает его Такис.
–– Да нет же, –– вмешивается жена Такиса Хариклия. –– Кутуки –– это когда нет меню. У меня сегодня салат, жареный сыр, баранья печенка, улитки и свиные отбивные. Что нести?
–– Все!
Сулис вспоминает детство. Рассказывает, как в 1950-м году, ребенком, упал в камин и сжёг ладони. Старая Аспасия спасла ему руки, сделав мазь из травы рекудья и собачьего калачика –– лекарств-то не было.
Сулис поясняет собравшейся вокруг него сорокалетней молодежи, как работает механика войны.
–– Коммунистов в гражданскую никто не любил. Ни армия, ни деревенские. Они отнимали еду, лошадей, в то время как люди с голоду помирали. Стоял у нас на дворе один их кассир. У него был мешочек с золотыми лирами. Ну, армейские его подстрелили, лиры забрали. Старая Аспасия пришла. Разозлилась. Занесла над его головой камень. А он лежит и говорит ей:
–– Убей и ты меня, бабушка!
Представляете, так и сказал! “Убей меня и ты, бабушка!”
Аспасия камень отбросила в сторону, заплакала и ушла. Хоронили его всей деревней. Если бы не деньги, человек был бы жив. Да... Кто ж так воюет! Есть же плен! Разве это люди? Но не все такие. Вот Аспасия. Вы на руки-то мои посмотрите –– чистые! А ведь были угольки.
Такис медленно переливает ципуро из огромной пятилитровой бутыли в “персональные” пол-литровые, из-под “Ред Лейбл”. На его фаянсово-белом гладком лбу выступили золотые, круглые, как монеты, капли пота.
–– Мы не все красивые, –– говорит он, поглаживая горячий от мяса живот. –– А жизнь –– это дорога. Устаёшь. Все всегда в первый раз. Естественно, случаются ошибки. Даже преступления. Но! Мы можем делать остановки. Давай выпьем, друг.
–– И что, это спасет нас от ошибок? –– с надеждой тянется к нему стаканчиком Сулис.
–– Нет. Но от ошибок можно отдохнуть.
Екатерина Фёдорова
С соусом к барабульке вышла детективная история. Кулинарный триллер. Барабульку я покупала у госпожи Антигоны. Она женщина в возрасте, с нервами, зябкая, поэтому зимой и летом закутана в теплый платок. И все время чем-то встревожена. Все время в ожидании неприятностей. Когда они наконец случаются, Антигона, в отличие от остальных людей в подобных обстоятельствах, успокаивается, поскольку уже переволновалась заранее. Авансом.
Я ей говорю:
–– Можно полкило?
Минутку, стоп. Тут нужно пояснить. Барабулька –– рыба дорогая. Один наш знакомый, Аристидис, однажды пошел в рыбную лавку, попросил два кило барабульки. Ему говорят –– сей секунд, с вас сорок евро. Аристидис замер, но постеснялся дать задний ход. Пришел домой, говорит жене:
–– Мария. Я принес два килограмма барабульки. Делай с ней, что хочешь! Жарь, запекай, вари. Устроим пир. Потому что, клянусь глазами Богородицы, мы едим ее в последний раз!
Словом, я все предусмотрела. И попросила только полкило. Антигона спрашивает:
–– А как ты собираешься ее готовить?
И ухо выпростала из-под платка. Чтобы, значит, лучше меня слышать. Может, вы не знаете, но в Греции нельзя просто так купить продукты. Иногда, часто, надо пройти тест на квалификацию. А вдруг ты профан и загубишь обед?!
–– Хочу ее сделать с красным соусом, это такой гурманский, с розмарином и уксусом... –– (я очень старалась получить барабульку с первого раза. Без пересдачи).
Антигона не дослушала. Перекрестилась. Трижды плюнула себе за пазуху, как делали еще античные греки при встрече с сумасшедшим. Изобразила лицом пантомиму “я так и знала!”. Вскрикнула:
–– Что?! Ты сошла с ума. Никаких соусов. Это же барабулька, а не кольос. Пойдем.
Взяла меня за руку, отвела к другому концу прилавка. Ткнула пальцем в жирную глянцевую рыбку в туго натянутом сером скафандре.
–– Вот это кольос. Его и делай с красным соусом. А барабульку надо жарить в оливковом масле.
Антигона вдруг остановилась. Перебила саму себя. Взглянула на меня с ужасом и сомнением:
–– Жаришь, обваляв рыбу в муке, надеюсь, это ясно? Масло станет красным. Надо сбрызнуть его лимоном. Потом макать хлеб в масло и есть вместе с рыбой!
Пришла в таверну к Луке расстроенная. Пожаловалась: так и так, так и так. Антигона запретила делать соус. Неужели барабульку можно только жарить?
Лука мрачно скрестил руки на груди, как Наполеон на Эльбе, уставился куда-то, (вероятно, в бесконечность человеческих ошибок), и изрек:
–– Она не поняла!
–– Наверное, я плохо объяснила...
–– Нет! –– воскликнул Лука. –– Она не хотела понять!
Через тернии к соусу-маринаду “саворо”. Как делала:
обваляла рыбок в муке с щепоткой соли, наскоро обжарила. Масло не вылила, а процедила. Оно действительно изменилось: загустело, зарозовело и насытилось сладким морским духом. Рыбу отложила пока в сторону, а в получившемся блестящем розовом масле быстро обжарила две давленые чесночины и розмарин.
Были у меня помидоры-черри. Разрезала их, бросила в сковороду кусочками, потому что поленилась перетирать. Помидоры отдали сок, соус мгновенно загустел, и я тогда добавила в него уксуса из красного вина. Погрела его буквально две-три минуты и вернула в сковороду барабульку. Обязательны в этом соусе – чеснок, свежий розмарин, вкусная рыба и хороший уксус. Помидоры и перец –– это от лукавого, друзья. Клянусь глазами Богородицы!
У Аристотеля Пеппаса красный нос. Вернее не красный, а цикламеновый. Настолько яркого оттенка, что этот самый нос приобрел на лице самостоятельное геральдическое значение. Физиономию Пеппаса поэтически можно описать так: фамильный герб французского короля с алой бурбонской лилией посередине.
Аристотель продает лимоны, оливковое масло и помидоры: черри размером с голубиное яйцо, салатные розовые и мясные кумачовые –– на фаршировку. На прилавке, за жестянкой с маслом сервирован завтрак: на зеленую пластиковую тарелку Аристотель льет из стаканчика изумрудное оливковое масло, разламывает бублик, макает кусочек в масло и кладет его в рот. Госпожа Фросо смотрит на него, как завороженная.
–– Сейчас, сейчас, –– бубнит Аристотель с набитым ртом.
–– Не торопись, –– машет обеими руками Фросо. –– Тебе нельзя отвлекаться.
Прокопий фланирует по агоре, дирижируя свиным шашлычком на деревянной палочке. Останавливается у Манолиса и начинает богоборствовать, почему-то в иудейском духе.
–– Нет погоды, нет! Хоть бы один день дал! –– вопит он, пронзая шашлычком небеса. –– Дал бы людям субботу! Я был бы счастлив целую неделю!
–– Зима, Прокопий, –– вяло защищает Господа Манолис. –– И что Он может поделать против зимы?
Февраль –– странный месяц. Неудобно глазам. Их слепит то солнце, то тень: как будто кто-то развлекается, щелкая выключателем. Туча выпускает мелкий-мелкий, но чувствительно щелкающий по щекам дождик. Откуда-то со дна памяти всплывает слово “мелкодисперсный”. Что оно означает? Не знаю. Смысла смотреть словарь нет, все равно забудется. Пусть себе лежит до следующего такого же, непохожего на других, дождя. Свет и темнота не перемешиваются, каждый сам по себе.
“Жизнь некоторых городов, веселье некоторых прогулок вновь заняли во мне подобающее место”. Иду под зонтиком в солнечных очках. Хочу купить помидоры у Аристотеля, но он снова занят: беседует с госпожой Фросо. Судя по всему, разговор серьезный: Фросо поставила мешки с лимонами на землю.
–– Я однажды приезжаю в Патры. –– говорит Аристотель. –– Выхожу из автобуса, вдруг мне на шею бросается женшина, ну как женщина? Такая пожилая старуха. И плачет: “Прости, сынок!”
Фросо ахает.
–– Я пошел домой, –– продолжает Аристотель. –– Спрашиваю у отца: “Папа. Там какая-то женщина говорит, что я –– ее сын, а вы меня усыновили”.
–– И что он ответил? –– волнуется Фросо.
–– Ну, –– говорит, –– да. А мы что –– разве тебе не говорили?
Я обомлел. Я потерял дар чувств. Всю жизнь я прожил с родителями, Спиросом и Феодорой. Они меня вырастили, рядом со мной состарились. Я маму похоронил! И вдруг –– раз! У меня еще одна мама, Урания.
–– И что дальше? –– спрашивает Фросо.
–– Съездил, познакомился с сестрами. Общаемся. Вообще-то я на отца обижен. Надо было мне раньше сказать. Живем рядом. А вдруг бы я на сестре женился? Про Эдипа слышала? Если бы родители с ним были откровенны, трагедии бы не было!
Аристотель подносит ладони к своему великолепному красному носу, словно грея их у огня. Фросо поднимает сумки.
–– Знаешь, сынок, –– осторожно подбирая слова, произносит она. –– Лучше одной мамы может быть только две.
Аристотель вытирает глаза, смотрит на небо, по которому разливается розовое предчувствие весны.
–– Знаю, госпожа Фросо. Одиссей вот умирал два раза. А я как будто родился второй раз. Я думаю, что в жизни каждому везет. Надо только очень долго ждать.
Аристотель разворачивается ко мне:
–– Простите, милая, вы заждались. Сейчас вам, впрочем, повезет. Положить розовых?
Отправлено спустя 14 минут 35 секунд:
Еще вчера, нет, какое вчера, еще сегодня утром было солнце: царственное, тяжелое, горячее.
Выстилало дороги и крыши золотыми слитками.
И вдруг за одну секунду небесный театр сменил декорации: сначала появились дрожащие нервные слезистые облака; затем они напряглись, уплотнились, и — полетел снег: крупный, пенистый.
На искусственно-быстрой, мультипликационной скорости. Снег и таял и не таял. Застывал в прозрачно-серое желе, высотой по щиколотку. Ледяное желе перемежали длинные бурные ручьи.
Вася подошел к окну, вгляделся. Поморщился. Потом посмотрел на меня. Перевел взгляд на Йоргоса. Спросил требовательно и сухо:
— Нну!? И зачем вы меня родили?!
Опаздывала на встречу, потому что не могла найти нужный дом на улице Пророка Ильи. Гугл-карта настаивала, что я на месте, но нумерация домов, как это обычно бывает в Греции, была невероятно, абсурдно, театрально перепутана.
Дома номер один вообще не было, все начиналось с дома номер три, немедленно за которым следовал 16-В.
Время – темный зимний вечер. Вокруг – одни частные дома, ни души, не у кого спросить. Вдруг, из глубины маленького дворика, из мазанки, заслоненной горшками с присушенными холодом бальзаминами и гортензиями, вышла на улицу старуха. В обеих руках – туго набитые черные мешки. На вид – чистая Изергиль, ну, если бы той пришло в голову выбросить мусор. Гофрированный загорелый лоб. Платок, завязанный под подбородком, из-под которого на замурзанный кафтан выпадали две седые негустые косы. На щеках красовались дебютировавшие лет тридцать назад, сделавшие хорошую карьеру, успешные пожилые бородавки. Во рту автономно, без помощи рук, непрерывно горела папироса.
Страх опоздать победил смущение.
Подождала, пока она отправит мешки в бак, спросила:
– Простите. Вы не знаете, это улица Пророка Ильи?
Старуха повернулась ко мне с неожиданным участием. Пристально оглядела с головы до ног, как будто мы когда-то раньше встречались. Сказала:
– Думаю, ты ищешь другую улицу. Это – улица Пророка Илии. Но так она называется всего лишь двадцать лет. До этого она была – Караискаки. Тебе на площадь нужно, там есть еще одна Пророка Ильи, у нее название не менялось.
Почувствовала себя Одиссеем, вернувшимся на Итаку. Пусть через двадцать лет. Пусть не узнают. Главное – чтобы ждали.
Довелось присутствовать при автобусной ссоре. Двое мужчин разругались в прах.
– Ну ты циклоп! – проорал один.
– В смысле? – удивился второй.
– Ты жрешь людей и запиваешь молоком!
Февральский дымно-ледяной воздух. Много света, мало тепла. Блестящий гладко-сырой асфальт. Прозрачная кантилена тающих снежных капель. На рынке новая фигура – мандаринщик Петр из Коринфа. Пьет белое из полуторалитровой бутылки. Поет песню: “Все уходит, а песня – остается. Я с тобой буду говорить песнями, а ты отвечай мне молчанием”.
Очистил мне спелый мандарин в подарок:
– Самый сладкий в мире! Потому что ты – симпатичнейшая особа, агаписьяра!
– Агаписьяра?
– Сократ, – поворачивается Петр к соседу, продавцу молочного шпината. – Объясни мадемуазель, что такое “агаписьяра”.
Сократ смотрит на меня оценивающе.
– Понимаешь, ты так устроена, что... Короче. В тебя очень легко влюбиться.
Петр на минуту отвлекается от песен и вина ради разговора со мной и Сократом.
– Откуда? О! Санкт-Петербург! Я там был. Какие там женщины! Красивые, высокие, как двухметровые свечи! А музей Достоевского! Он – мой бог, потому что психограф. Накоплю денег, поеду еще. Ох, холодно, Сократ, холодно. Ваше здоровье!
Черный перламутр каракатицы. Стальные лезвия анчоуса. Зимнее солнце медленным горячим валиком катится по небу, сглаживая шипящие, недобровольно теряющие влагу облака.
– Прокопий, дай мне кулек.
Господин Афанасий выбирает каждую рыбку низко склонившись над прилавком, сильно прищурившись, как будто перед ним не маридка с Хиоса, а редкие коллекционные бриллианты.
– Не обращайте внимания на их усталый вид. – командует Прокопий своим пронзительным голосом паяца. – Их сети утомили. Это вам не пенные рыбы. Знаете, все эти пеннорожденные Афродиты только на вид красивые. А самый вкус – на глубине.
– Они свежие? – поднимает глаза Афанасий.
– Смеетесь? Конечно, свежие! Как я! – тыкает себя в грудь Прокопий.
В вещевых рядах женщина примеряет куртку.
– Ну? – спрашивает мужа. – Как мне? Хорошо?
– Не спрашивай меня. Спроси женщину. Я мужчина. Поэтому обязан ответить тебе “да”.
Манолис разжег угли, запек картошку, свиные отбивные, хлеб. Налил в стакан раки.
– Вот свинья, – начал застольный монолог, жалостливо, по-евангельски оглядывая прекрасную жирную отбивную, нацепленную на вилку. – По мнению некоторых, – грязное и грубое животное. Глупая точка зрения! Почему она валяется в грязи, кто-нибудь задумался? Да потому что у нее очень нежная кожа! Как у Клеопатры. А солнечный крем разве у нее есть? В отличие от Клеопатры. Воот. Она валяется в грязи, чтобы спастись от ожогов. Принцессу на горошине читал? Так это про свинью!
Перед лестницей – пожилая женщина. На вид ей лет семьдесят. Смотрит на предстоящие три вертикальные пролета с тоской. Лифт не работает.
– Не старей, голубка, не старей! – говорит мне.
– Вы и способ знаете?
– Нет. Но я знаю, как замедлить время.
– Как?
– Люби свой каждый день, тогда их станет больше!
Отправлено спустя 4 минуты 43 секунды:
Февральское солнце – вялое, сонное, мягкое. Грустный солнечный зайчик еле просвечивает из-за плотного гризайля облаков.
В таверну Луки зашла пара. Заказали: порцию вареных одуванчиков. Кабачковые кефтес. Две тарелки рыбного супа. Барабульку в томатном соусе с розмарином. Полкило белого.
– Отличный завтрак, – одобрил выбор Лука. – Легкий. А уж томатный соус – не разочарует, он у нас особенный.
– Из-за розмарина? – поинтересовалась девушка.
– Нет. Из-за уксуса. Главное в томатном соусе – очень вкусный уксус.
– А вы празднуете день святого Валентина, господин Костас? – спрашивает тоненькая девица у грузного продавца апельсинов (коринфские, универсальные, “и на сок, и на еду”).
– Праздновал, да. – говорит Костас. – Я был хорош! Помню, мне даже однажды подарили леденец.
– А жена у вас есть? – не отступает любопытная девица с энтузиазмом палеонтолога, изучающего динозавра.
– У меня все есть.
– Что, и мазда-кабриолет у тебя есть? – поддевает его Манолис. – Помню-помню ту твою машинку. Гонял, когда был холостой.
– Мазды нет, – вздыхает Костас. – Но! Зато у меня есть дети. И восьмиместный “опель”.
– Слово “осел”, – затевает ностальгию Сократ, заполняя мешки картошкой с острова Наксос (6 килограммов – пять евро, “самая лучшая в Греции”). – Слово “осел” приятно моему сердцу. Был у меня в детстве осел. Настоящий друг.
– А как его звали?
– Моби Дик. – с гордостью говорит Сократ, не прочитавший в жизни ни одной книги.
У Прокопия, как у пушкинской царевны, во лбу горит серебряный полумесяц. Это чешуя. Молнии его черных, хорошо поношенных сапог расстегнуты, что придает рыбной агоре уютный домашний вид. Рука согревает похмельное вино. Вернее, не вино, а лекарство, которое Дионис даровал людям для совестливости души.
Манолис кричит через прилавки:
– Что, друг, тяжело?
– Ни в коем случае.
– А что же это у тебя под глазами? Не мешки ли?
– Это не мешки, – возражает Прокопий. – Это – медали!
– Цены на креветки поставил – в шутку. – продолжает философию Прокопий. – На бакальяроса – в шутку! Да я всю свою жизнь прожил в шутку.
Резко меняет интонацию, мизансцену, стиль, разворачивается ко мне:
– Ну, и что ты уставилась на осьминога? Ведь ты меня ищешь, девочка, меня!
Зеленные ряды анонсируют будущее весеннее изобилие. Сколимбрия, осот, одуванчик. Шпинат “молочный” и шпинат “короткий”. Редиска, свёкла, капуста, петрушка, лук, укроп и другие благодати. Манолис, поэт в душе, приписал к ценнику на порей – “нежный”. Сотирис, конкурент и истинный торговец, подсмотрел и, недолго думая, изменил свой слоган на – “самый нежный”.
– Только у меня одуванчик дикий. – шепчет Сотирис инфернальным шепотом на ухо покупательнице, моргая бровями, как провинциальный трагик, представляющий в Тамбове Мефистофеля. – Я – единственный на рынке.
Покупательница смотрит на него с благоговением, как будто он – уцелевший малютка, сохранивший секрет верескового меда. Двумя почтительными пальцами берет мешок с травами, который для нее драматургическими стараниями Сотириса заполнен не одуванчиками, а неопалимой купиной.
Блаженен мир, которым управляют громкие живые голоса. Вечность доступна каждому, но есть нюанс. Кому бессмертие, кому небытие, придется выбирать. Тут надо помнить: любя живое, сам становишься живым.
Бывает дождь не сплошной, а наоборот – в линейку, разделенную на стальные тяжеленькие пули. Эти пули уже обстреляли наше цветущее миндальное дерево. Дерево траурно воздело к небу черные босые руки. Плачет, как Рахиль, и не может утешиться, разом утратив всех своих будущих детей.
Капли зреют, крепнут, наливаются цветом, и вот дождь уже не глянцевый прозрачный, а матовый белый, простегивает косой частой ниткой плотный, как ватное одеяло, воздух. Редкие пешеходы сутулятся, прячась под уродливыми одноразовыми черными зонтами, свежекупленными у негров-коробейников.
Возле школы – пробка, сегодня все привезли детей на машинах. Мужчина в спецовке отодвигает дверь фургончика с рекламой кондиционеров, из него один за другим выбираются трое детей мал-мала-меньше. Навстречу им другой папаша, держит ребенка за руку, приветствует товарища.
– О, Левтерис, привет! Пойдем сегодня узо пить!
– Привет и тебе, Нестор! Конечно, пойдем.
– Вот что мне в тебе нравится, ты никогда не откажешься!
– Какой же дурак откажется от узо... Ну так что, идем?
– Извини, я не могу...
В супермаркете стоит тревожная табличка: «Осторожно! Мокрый пол!» Мимо нее уверенно летит на каблуках высокая пожилая дама: осанка, высокий подбородок, разодета в слои модной одежды, обвешана сумками, сумочками, ключами от машины с пушистым розовым брелоком. Каблук скользит, дама падает, вещи рассыпаются в разные стороны. Даму спешно поднимают, добрые самаритяне собирают ее сумки, сумочки, ключи от машины, покупают бутылку воды. Пострадавшая понемногу оттаивает от шока, начинает соображать, что произошло и искать виноватых.
– У них мокрый пол! Вы обратили внимание?! – обращается она к другой пожилой женщине, выглядящей, как советская учительница на пенсии: ни прически, ни макияжа, очки, практичное немаркое пальто. – Попробуйте вот так сделать каблуком! (показывает энергичное па).
– О. – краснеет советская учительница. – О! Что вы! Я таким уже давно не занимаюсь!
Рынок в дождь похож на разоренный театр. Декорации еще не все разобраны, в стороне от разобранной сцены, покуривая, лениво перебраниваются рабочие сцены и разгримированные артисты. Всем скучно и сыро. Даже ссора и та без огонька, как будто ее тоже подмочило дождем.
– Я рад за тебя, если ты понимаешь, что ты говоришь. А за себя не рад. Потому что я ничего не понял из того, что ты сказал!
Появление покупателя все меняет, прилавок мигом преображается в подмостки, глаза загораются, интонации выправляются, откуда ни возьмись детонирует кураж.
– Доброе утро! Как дела?
– Хорошо.
– Аминь! – складывает ладонь к ладони счастливейший из лицедеев – лицедей, имеющий зрителя.
Болтливый ливень частит, торопится высказаться, задирается, хулиганит, беспардонно перебивает все остальные звуки. Англичанин мистер Филипп по обыкновению вышел один на один со стихией, без зонта. Он мокр, но не побежден; активно транслирует в космос профессионально-приподнятый английский учительский дух.
Выговаривает свое неизменное бодрое «оу» не губами, а всем телом, как будто его каждый раз внезапно колют электричеством в бок.
Предлагаю ему горячего чаю, чтоб согреться.
– Да! Да! Если можно, с молоком!
Молока нет, но есть лимон.
Мистер Филипп не раздумывая соглашается на «русский» чай.
– Вкусно! – говорит он после первого вежливого глотка. Вокруг его длинной шеи незримо вырастает учтивый плиссированный воротник.
Мне хочется ответить любезностью на любезность.
– У нас в России есть байка, про то, как Гагарин... Вы знаете Гагарина?
– Оу, оу! Да! Юрий!
– Так вот Гагарин якобы был на приеме у английской королевы. И там, выпив чай, он вытащил лимон из чашки и съел. Придворные в шоке – такое нарушение этикета! А королева – так утверждают слухи, – взяла и тоже съела свой лимон.
Филипп замирает от восторга.
– Оу. Я бы сделал то же самое!
– Чтобы поддержать Гагарина?
– Нннет... Просто потому что я люблю лимоны...
Человечество и дождь, я думаю, смертны, но смертны по отдельности. Дождю-то точно незачем было бы рождаться, если бы не люди. Так же, наверное, думает дождь про человека. Но если мы объединимся, будем жить вечно, это точно.
Облака окаменели. Потеряли свою эфирную подвижность. Небо засыпало розовым песком. Лепестки миндального дерева теплы, как печенье. На улице холодно, но согревает свет.
Греческий мясоед, “Цикнопемпти”, православные гекатомбы. Сегодня все домашние жертвенники шипят и пенятся от стекающего на них горячего жира.
На решетке свиные отбивные: пухлые, внутри них запечатан прозрачно-розовый сок. Рядом плавятся бараньи ребрышки: на длинных твердых костях –– ровно вырезанные треугольники из густого плотного мяса. На вертеле млеет полтуши молочного ягненка. Свежий огонь сильно отдает солнцем.
Такис спрашивает посетителя, оглядываясь на решетку с отбивными (как бы не пересушить):
–– Что будете?
–– У вас бифштексы есть?
Такис изумленно воззряется на заблудшую душу, которая неизвестно как здесь оказалась.
–– Ты что, друг, вегетарианец?!
В мясной лавке ажиотаж. Мясник в щегольском кепи в еле различимую клетку и очках в тонкой оправе на длинном носу (вылитый Шерлок Холмс) говорит клиенту:
–– Если бы решал я, то взял бы ребрышки. Разрубил бы –– так, так, так (Шерлок Холмс азартно режет воздух на мелкие кусочки) и –– ничего мне больше не надо! Но, –– вздыхает он, как художник, не допущенный до холста и красок, –– решаю здесь не я.
–– Думаете, я решаю? –– в тон ему печалится покупатель, пожилой аккуратный господин в чистом светлом плаще. Показывает на обручальное кольцо. –– Она. Все она решает!
Помимо таверн в Афинах есть еще какие-то “кутуки”. Что такое кутуки, спрашиваю. Чем отличаются от таверны?
–– Это подвальчик. –– объясняет дядя Сулис, завсегдатай с 1967 года.
–– Нет. Кутуки –– это когда внутри бочки с вином. –– перебивает его Такис.
–– Да нет же, –– вмешивается жена Такиса Хариклия. –– Кутуки –– это когда нет меню. У меня сегодня салат, жареный сыр, баранья печенка, улитки и свиные отбивные. Что нести?
–– Все!
Сулис вспоминает детство. Рассказывает, как в 1950-м году, ребенком, упал в камин и сжёг ладони. Старая Аспасия спасла ему руки, сделав мазь из травы рекудья и собачьего калачика –– лекарств-то не было.
Сулис поясняет собравшейся вокруг него сорокалетней молодежи, как работает механика войны.
–– Коммунистов в гражданскую никто не любил. Ни армия, ни деревенские. Они отнимали еду, лошадей, в то время как люди с голоду помирали. Стоял у нас на дворе один их кассир. У него был мешочек с золотыми лирами. Ну, армейские его подстрелили, лиры забрали. Старая Аспасия пришла. Разозлилась. Занесла над его головой камень. А он лежит и говорит ей:
–– Убей и ты меня, бабушка!
Представляете, так и сказал! “Убей меня и ты, бабушка!”
Аспасия камень отбросила в сторону, заплакала и ушла. Хоронили его всей деревней. Если бы не деньги, человек был бы жив. Да... Кто ж так воюет! Есть же плен! Разве это люди? Но не все такие. Вот Аспасия. Вы на руки-то мои посмотрите –– чистые! А ведь были угольки.
Такис медленно переливает ципуро из огромной пятилитровой бутыли в “персональные” пол-литровые, из-под “Ред Лейбл”. На его фаянсово-белом гладком лбу выступили золотые, круглые, как монеты, капли пота.
–– Мы не все красивые, –– говорит он, поглаживая горячий от мяса живот. –– А жизнь –– это дорога. Устаёшь. Все всегда в первый раз. Естественно, случаются ошибки. Даже преступления. Но! Мы можем делать остановки. Давай выпьем, друг.
–– И что, это спасет нас от ошибок? –– с надеждой тянется к нему стаканчиком Сулис.
–– Нет. Но от ошибок можно отдохнуть.
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.
— понимаю.
— объясни мне тоже.
-
Агидель
- Белая река
- Всего сообщений: 8555
- Зарегистрирован: 01.06.2011
- Вероисповедание: православное
Re: Просто жизнь...
Может, действительно, как-то по-особенному нужно готовить.
Я очень удивилась этому. Вначале, в Петербурге когда были, подумала, переплачиваем за бренд, а потом, уже у нас, поняла, что она просто не по размеру и вкусу - дорогая. Необоснованно дорогая.
Может, действительно, как-то по-особенному нужно готовить.
-
Автор темыDream
- Всего сообщений: 31888
- Зарегистрирован: 26.04.2010
- Вероисповедание: православное
- Образование: начальное
- Ко мне обращаться: на "вы"
- Откуда: клиника под открытым небом
Re: Просто жизнь...
Жительница города Солт-Лейк-Сити (штат Юта) Шэннон Берд позвонила в службу спасения, когда поняла, что у нее нет молока. Ее мужа не было в городе, соседи и друзья не отвечали, а в доме, кроме новорожденного было еще четверо маленьких детей, которые спали.
«У меня нет смеси, и я понятия не имею, как я ее достать. Я звоню соседям, но никто не отвечает, – сказала женщина диспетчеру. «Это мой пятый ребенок, и такого раньше никогда не случалось, но в этот раз молоко просто исчезло».
Сначала полицейские привезли женщине коровье молоко, но когда поняли, что ребенок слишком мал, чтобы его пить, доехали до ближайшей аптеки и купили смесь.
Деньги за покупку брать они отказались.
«Я не ожидала, что они принесут мне еду. Я думала, может, они смогут присмотреть за домом, где спят дети, пока я доеду до магазина», – рассказала журналистам CNN женщина позже.
«У меня нет смеси, и я понятия не имею, как я ее достать. Я звоню соседям, но никто не отвечает, – сказала женщина диспетчеру. «Это мой пятый ребенок, и такого раньше никогда не случалось, но в этот раз молоко просто исчезло».
Сначала полицейские привезли женщине коровье молоко, но когда поняли, что ребенок слишком мал, чтобы его пить, доехали до ближайшей аптеки и купили смесь.
Деньги за покупку брать они отказались.
«Я не ожидала, что они принесут мне еду. Я думала, может, они смогут присмотреть за домом, где спят дети, пока я доеду до магазина», – рассказала журналистам CNN женщина позже.
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.
— понимаю.
— объясни мне тоже.
-
Автор темыDream
- Всего сообщений: 31888
- Зарегистрирован: 26.04.2010
- Вероисповедание: православное
- Образование: начальное
- Ко мне обращаться: на "вы"
- Откуда: клиника под открытым небом
Re: Просто жизнь...
Скоро Великий пост. Здесь пост –– это праздник. Поэтому есть и пить надо особенно, максимально вкусно. Обязательно в компании. Обязательно в кругу родных и друзей.
В ночь под Чистый понедельник рынки открыты ночью. Зачем, спрашиваю? Чтобы люди без спешки могли купить свежее и начать праздновать с самого утра, отвечают мне.
Покупают: осьминогов, мидий, мелких розовых креветок для соуса и крупных клубничных для гриля, устриц, сердцевидок, глянцевые венерины ракушки, рвано-фиолетовых кальмаров, халву с миндалем, халву с какао, халву с фисташками, маринованные овощи, оливки, вино, ципуро, ракию, узо. Шершавых крабов, лангустинов с испуганными глазками навыкате и приятно-коричнево-синих лангустов – задумчивых, изящных морских насекомых. На выходе из магазина лежит коробка с белым вином и стаканчики: для покупателей и прохожих.
–– От покупок устаешь, –– объясняет хозяин магазина Ксенофонт. –– Людям надо приободриться.
Приказчики зазывают покупателей:
–– Свежие осьминоги! Сливочные! На тебя глядят, с тобой разговаривают!
Ксенофонт подзывает к себе самого горластого:
–– Фотис, милый. Ты выражаешься, как пифия!
–– Так же вдохновенно?
–– Нет. Так же непонятно.
–– Хорошего Великого поста, господин Янис, –– машинально желает кассирша, складывая в пакеты устрицы, исполинский осьминожий щупалец и ворох изнеженно-розовых лангустинов.
–– Иначе и быть не может, –– серьезно отвечает ей господин Янис. –– Раз уж мы живем, то надо жить хорошо!
В ночь под Чистый понедельник рынки открыты ночью. Зачем, спрашиваю? Чтобы люди без спешки могли купить свежее и начать праздновать с самого утра, отвечают мне.
Покупают: осьминогов, мидий, мелких розовых креветок для соуса и крупных клубничных для гриля, устриц, сердцевидок, глянцевые венерины ракушки, рвано-фиолетовых кальмаров, халву с миндалем, халву с какао, халву с фисташками, маринованные овощи, оливки, вино, ципуро, ракию, узо. Шершавых крабов, лангустинов с испуганными глазками навыкате и приятно-коричнево-синих лангустов – задумчивых, изящных морских насекомых. На выходе из магазина лежит коробка с белым вином и стаканчики: для покупателей и прохожих.
–– От покупок устаешь, –– объясняет хозяин магазина Ксенофонт. –– Людям надо приободриться.
Приказчики зазывают покупателей:
–– Свежие осьминоги! Сливочные! На тебя глядят, с тобой разговаривают!
Ксенофонт подзывает к себе самого горластого:
–– Фотис, милый. Ты выражаешься, как пифия!
–– Так же вдохновенно?
–– Нет. Так же непонятно.
–– Хорошего Великого поста, господин Янис, –– машинально желает кассирша, складывая в пакеты устрицы, исполинский осьминожий щупалец и ворох изнеженно-розовых лангустинов.
–– Иначе и быть не может, –– серьезно отвечает ей господин Янис. –– Раз уж мы живем, то надо жить хорошо!
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.
— понимаю.
— объясни мне тоже.
-
Автор темыDream
- Всего сообщений: 31888
- Зарегистрирован: 26.04.2010
- Вероисповедание: православное
- Образование: начальное
- Ко мне обращаться: на "вы"
- Откуда: клиника под открытым небом
Re: Просто жизнь...
Атеистом в Греции быть хлопотно, но если ты живешь на Парнасе, то это просто-напросто опасно для здоровья. В каком смысле? Поясню. Православная религия притормозила падкого на языческие безудержные соблазны человека: обязала его не есть мяса два раза в неделю. Эти гуманные дни так и называются: постные. В остальное время на Парнасе принято есть баранину. По крайней мере, в нашей деревне. А уж что тут творится в праздники, не найти пера описать.
На Успение мы обедали в таверне. Слово «диск», которое в русском языке утратило аутентичность, обозначает всего-навсего какой-то малоизвестный спортивный снаряд и используется разве что в спортивном разделе новостей, в греческом сохранило свое основное, ежедневное, истинное значение: круглое блюдо, обычно для подачи мяса.
Так вот, кругом летают диски с ягнячьими и бараньими ребрышками. Качество отменное, количество гомерическое. Аппетит за столами – огонь! (Как будто данайцы выиграли у троянцев битву и на драйве пируют у своих кораблей).
Вдруг я заметила двух тихих, смиренных старичков, в белоснежных рубашках, остро отглаженных брюках, которые посреди этой яркой отвязной вакханалии смиренно вкушали скромные неброские макароны.
– Ага! – говорю. – Кое-кто из вас все-таки предпочитает менее античную еду, чем жаренное на углях мясо! Ест, есть место современной цивилизации и культуре!
– Катя, они едят петуха. Макароны – это прикрытие, гарнир. – немедленно возразили мне. – Петух или, вернее, алектор, – это в высшей степени древнегреческая еда. Еще Сократ приносил его в жертву Асклепию перед смертью… Старики же едят его на Богородицу... Впрочем, ладно, дело не в этом… Надо сказать правду. Они не хотели! Им пришлось заказать петуха, поскольку в силу возраста они не могут прожевать баранину.
…
Узнала новый, до сих пор неизвестный мне формат греческой таверны. Дедушка посоветовал съездить в соседнюю деревню, где по вторникам жарят цельного барана в печи. Только, предупредил он, столик надо резервировать заранее, там с этим сложно. Мы пожали плечами – что значит сложно: деревня, придорожная таверна, но послушались, заехали заранее, в понедельник. Увидели обычный старый дом прямо у дороги, шелковицы, несколько столиков, в стороне от них печь. Вывеска без затей: «У Катерины».
На стене ручными корявыми буквами написано: «Баранина. Каждый вторник, в 9-00».
У порога женщина в трениках резала в тазик с водой картошку на дольки для фритюра.
– Можно заказать на завтра столик? – спросил Йоргос.
Женщина посмотрела на нас с сомнением, вздохнула, вытерла руки о треники, ответила уклончиво и обидно.
– Да, но лучше позвоните еще раз завтра. Может, у нас все столики будут заняты.
Наплевав на самолюбие, позвонили завтра. Катерина ответила, что столик у нас будет, но только «маленький» и приезжать надо ровно в без десяти девять.
Я никогда не бывала в закрытых клубах или культовых ресторанах на Манхеттене, но, судя по всему, там прием обставлен так же строго, и правил так же никто не объясняет, потому что, кто их не знает. тому и не надо их знать.
Ровно без десяти девять столики заполнились. Как по будильнику. Как по команде.
Пока Катерина опрашивала гостей о закусках и салате (никакого меню, письменное слово здесь вторично, как в древности или в учебнике лингвистики), некий старичок, сухой, ироничный, камышиная тростинка, жгучий кайенский перец, (по всей вероятности, отец Катерины), вытаскивал из печи баранью тушу и разрубал ее на глазах у публики.
Складывал куски печеного мяса на «диск» и собственноручно, бегом подносил на столики. Быстро, "чтобы не остыло". Начал с родни и друзей, далее разносил в соответствии с центробежной пропорцией знакомства. Мы как новички оказались последними.
– Сколько закажем, – волновался Йоргос. – Полкило или килограмм?
– Я не видела, чтобы здесь кого-то спрашивали. Мне кажется, нам принесут, сколько посчитают нужным.
И оказалась права. В какой-то момент камышиный старичок подбежал к нам, поставил блюдо с мясом, количество которого было отмерено не нашими пожеланиеями, а его знанием людей, их психологической и физической конституции.
Возможно, на Манхеттене это в порядке вещей, но здесь я впервые встретилась с такой жесткой патерналистской гастрономией.
Однако парнасский тиран оказался прав, (это с тиранами иногда случается, как и со всеми остальными людьми): мяса было столько, чтобы не переесть, но и не остаться голодным; вкус его был гладко-медовый, без тяжелой жирной оснастки; тонкий, упоительно-цветочный.
Все столики, повторяюсь, были заняты, но машины продолжали прибывать; новичков безжалостно отвергали. Судя по их ревниво-голодным взорам, отказ только разжигал в них желание примкнуть к нашему дружному собранию истинно верующих в простые радости жизни.
Мы уже заканчивали, когда припарковался кабриолет «порше», еле втиснувшись среди ажиотажа семейных экипажей, состоящих из фордов и опелей. Из него вышли два мужика, хорошей физической формы, не лишенных аристократизма и спортивной культуры, в прошлой реинкарнации – наверняка кавалергарды, привычные к гедонизму, игристому вину и лосинам. Просунулись накаченными торсами в боковые двери и робкими, пока еще трезвыми голосами попросили столик. В дверях что-то неразборчиво буркнули. Кавалергарды начали отступление с боевых высот.
– Садитесь за наш стол, – предложили им. – Мы уходим.
– Дело не в этом, – откланялись кавалергарды, чьи белые футболки скорбно сверкали в темноте, как накрахмаленные дирижерские жилеты. – Дело не том, что у них нет столиков. Дело в том, что у них кончилось мясо!
… Поев, Йоргос пустился в воспоминания; опять расстроился, припомнив, как год назад мои подруги отказались попробовать золотую, сладко-пряничную баранину, «точно такую же, как мы съели сейчас».
– Глупец! Зачем я послушался вас и ее не заказал! – сокрушался он.
– Ты уже который раз об этом говоришь. Это что, самая большая ошибка в твоей жизни? – попыталась поменять тему я.
– Да, – подумав, серьезно ответил Йоргос.
... Мы на Парнасе, здесь такими вещами не шутят.
На Успение мы обедали в таверне. Слово «диск», которое в русском языке утратило аутентичность, обозначает всего-навсего какой-то малоизвестный спортивный снаряд и используется разве что в спортивном разделе новостей, в греческом сохранило свое основное, ежедневное, истинное значение: круглое блюдо, обычно для подачи мяса.
Так вот, кругом летают диски с ягнячьими и бараньими ребрышками. Качество отменное, количество гомерическое. Аппетит за столами – огонь! (Как будто данайцы выиграли у троянцев битву и на драйве пируют у своих кораблей).
Вдруг я заметила двух тихих, смиренных старичков, в белоснежных рубашках, остро отглаженных брюках, которые посреди этой яркой отвязной вакханалии смиренно вкушали скромные неброские макароны.
– Ага! – говорю. – Кое-кто из вас все-таки предпочитает менее античную еду, чем жаренное на углях мясо! Ест, есть место современной цивилизации и культуре!
– Катя, они едят петуха. Макароны – это прикрытие, гарнир. – немедленно возразили мне. – Петух или, вернее, алектор, – это в высшей степени древнегреческая еда. Еще Сократ приносил его в жертву Асклепию перед смертью… Старики же едят его на Богородицу... Впрочем, ладно, дело не в этом… Надо сказать правду. Они не хотели! Им пришлось заказать петуха, поскольку в силу возраста они не могут прожевать баранину.
…
Узнала новый, до сих пор неизвестный мне формат греческой таверны. Дедушка посоветовал съездить в соседнюю деревню, где по вторникам жарят цельного барана в печи. Только, предупредил он, столик надо резервировать заранее, там с этим сложно. Мы пожали плечами – что значит сложно: деревня, придорожная таверна, но послушались, заехали заранее, в понедельник. Увидели обычный старый дом прямо у дороги, шелковицы, несколько столиков, в стороне от них печь. Вывеска без затей: «У Катерины».
На стене ручными корявыми буквами написано: «Баранина. Каждый вторник, в 9-00».
У порога женщина в трениках резала в тазик с водой картошку на дольки для фритюра.
– Можно заказать на завтра столик? – спросил Йоргос.
Женщина посмотрела на нас с сомнением, вздохнула, вытерла руки о треники, ответила уклончиво и обидно.
– Да, но лучше позвоните еще раз завтра. Может, у нас все столики будут заняты.
Наплевав на самолюбие, позвонили завтра. Катерина ответила, что столик у нас будет, но только «маленький» и приезжать надо ровно в без десяти девять.
Я никогда не бывала в закрытых клубах или культовых ресторанах на Манхеттене, но, судя по всему, там прием обставлен так же строго, и правил так же никто не объясняет, потому что, кто их не знает. тому и не надо их знать.
Ровно без десяти девять столики заполнились. Как по будильнику. Как по команде.
Пока Катерина опрашивала гостей о закусках и салате (никакого меню, письменное слово здесь вторично, как в древности или в учебнике лингвистики), некий старичок, сухой, ироничный, камышиная тростинка, жгучий кайенский перец, (по всей вероятности, отец Катерины), вытаскивал из печи баранью тушу и разрубал ее на глазах у публики.
Складывал куски печеного мяса на «диск» и собственноручно, бегом подносил на столики. Быстро, "чтобы не остыло". Начал с родни и друзей, далее разносил в соответствии с центробежной пропорцией знакомства. Мы как новички оказались последними.
– Сколько закажем, – волновался Йоргос. – Полкило или килограмм?
– Я не видела, чтобы здесь кого-то спрашивали. Мне кажется, нам принесут, сколько посчитают нужным.
И оказалась права. В какой-то момент камышиный старичок подбежал к нам, поставил блюдо с мясом, количество которого было отмерено не нашими пожеланиеями, а его знанием людей, их психологической и физической конституции.
Возможно, на Манхеттене это в порядке вещей, но здесь я впервые встретилась с такой жесткой патерналистской гастрономией.
Однако парнасский тиран оказался прав, (это с тиранами иногда случается, как и со всеми остальными людьми): мяса было столько, чтобы не переесть, но и не остаться голодным; вкус его был гладко-медовый, без тяжелой жирной оснастки; тонкий, упоительно-цветочный.
Все столики, повторяюсь, были заняты, но машины продолжали прибывать; новичков безжалостно отвергали. Судя по их ревниво-голодным взорам, отказ только разжигал в них желание примкнуть к нашему дружному собранию истинно верующих в простые радости жизни.
Мы уже заканчивали, когда припарковался кабриолет «порше», еле втиснувшись среди ажиотажа семейных экипажей, состоящих из фордов и опелей. Из него вышли два мужика, хорошей физической формы, не лишенных аристократизма и спортивной культуры, в прошлой реинкарнации – наверняка кавалергарды, привычные к гедонизму, игристому вину и лосинам. Просунулись накаченными торсами в боковые двери и робкими, пока еще трезвыми голосами попросили столик. В дверях что-то неразборчиво буркнули. Кавалергарды начали отступление с боевых высот.
– Садитесь за наш стол, – предложили им. – Мы уходим.
– Дело не в этом, – откланялись кавалергарды, чьи белые футболки скорбно сверкали в темноте, как накрахмаленные дирижерские жилеты. – Дело не том, что у них нет столиков. Дело в том, что у них кончилось мясо!
… Поев, Йоргос пустился в воспоминания; опять расстроился, припомнив, как год назад мои подруги отказались попробовать золотую, сладко-пряничную баранину, «точно такую же, как мы съели сейчас».
– Глупец! Зачем я послушался вас и ее не заказал! – сокрушался он.
– Ты уже который раз об этом говоришь. Это что, самая большая ошибка в твоей жизни? – попыталась поменять тему я.
– Да, – подумав, серьезно ответил Йоргос.
... Мы на Парнасе, здесь такими вещами не шутят.
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.
— понимаю.
— объясни мне тоже.
-
Автор темыDream
- Всего сообщений: 31888
- Зарегистрирован: 26.04.2010
- Вероисповедание: православное
- Образование: начальное
- Ко мне обращаться: на "вы"
- Откуда: клиника под открытым небом
Re: Просто жизнь...
Мопс – это не собака, это скерцо.
Вася: «Мама! Он тараторил мне лапками по груди!»
Смотрел на него, долго думал, как описать впечатление от его внешности, наконец изрек: «Леон, ты – нелепый!»
Дедушка был активно против того, чтобы мы брали собаку.
Аргументировал так: «Мне ветеринар предлагал: «Господин Панайотис, вам нужна собака». Почему он так говорил? Потому что знал, что я все для нее сделаю! Такой уж я человек. Но я не хочу больше собак, потому что мне больно, когда они умирают».
По приезде в Сувалу деревенские родственники собрали срочную комиссию по приемке мопса. В нее вошли дедушка Лука и две тетушки – Тица и Ваица. Собрание проходило у нас дома. Сувальоты расселись в кресла, выпили холодной воды и начали экзамен.
– Во-первых. – откашлялся дедушка Лука. – Объясни нам. Кто это?
– Древняя китайская порода. Хороший товарищ для сна. Камрад! – путалась я в апологиях.
Лука как председатель комиссии, который принимает только взвешенные решения, и в них ни в коем случае не участвует первое, даже отрицательно впечатление, сохранял молчание. А вот Тица и Ваица приняли мопса хорошо. Но только потому, что они официально хорошие люди, а хорошие люди, как известно, в принципе никогда не делают ничего плохого. Тетушки ходят в церковь, постятся, готовят в старомодном стиле «пальчики оближешь», крахмалят скатерти, выметают малейшие пылинки, и ни-ког-да, никогда не осуждают, а напротив – чтут и любят свою родню.
Но чувствовалось, что в глубине души они фраппированы появлением несъедобного животного, да еще не в будке, а под крышей дома., где он может навредить белоснежной девственности скатертей.
Ваица не погладила Леву под предлогом того, что «она вот-вот собирается раскатывать тесто».
Тица громко вскрикнула «Ах!», как будто ей выстрелили прямо в сердце, когда я нечаянно (ну как нечаянно, допрос был перекрестный) проговорилась, что собака спит с нами в кровати. Последний раз я видела тетушку такой напуганной, когда она узнала, что я оставила в раковине немытую посуду.
Председатель комиссии продолжал хмуриться: «Хлопоты!»
– Да какие хлопоты, – защищалась я. – Он же маленький.
– Маленькому разве не нужны прогулки, игра и парикмахерская? – безжалостно срезал меня Лука.
– О, парикмахерская, – заинтересовалась Тица, благоговейно, как над музейным экспонатом склонившись над подзеркальником, где лежала моя расческа. – Это его щетка?!
– Кому пришло в голову взять собаку? – задал следующий вопрос Лука.
Пока я набиралась храбрости сделать признание, дедушка неожиданно закрыл грудью амбразуру:
– Я! Мне пришло! Сейчас объясню почему. Мне знакомый ветеринар предлагал: «Господин Панайотис, вам нужна собака». Почему он так говорил? Потому что знал, что я все для нее сделаю! Такой уж я человек. И я захотел собаку, несмотря на то что мне больно, когда они умирают.
В этот момент Леон решил проявить себя и с хрустом сожрал майского жука.
– Видели? Китаец! – с гордостью прокомментировал дедушка.
Тица и Ваица переглянулись. Тица осторожно погладила Леона по голове и вздохнула:
– Что же. Придется тебя любить! Ведь теперь ты – наш родственник.
Вася: «Мама! Он тараторил мне лапками по груди!»
Смотрел на него, долго думал, как описать впечатление от его внешности, наконец изрек: «Леон, ты – нелепый!»
Дедушка был активно против того, чтобы мы брали собаку.
Аргументировал так: «Мне ветеринар предлагал: «Господин Панайотис, вам нужна собака». Почему он так говорил? Потому что знал, что я все для нее сделаю! Такой уж я человек. Но я не хочу больше собак, потому что мне больно, когда они умирают».
По приезде в Сувалу деревенские родственники собрали срочную комиссию по приемке мопса. В нее вошли дедушка Лука и две тетушки – Тица и Ваица. Собрание проходило у нас дома. Сувальоты расселись в кресла, выпили холодной воды и начали экзамен.
– Во-первых. – откашлялся дедушка Лука. – Объясни нам. Кто это?
– Древняя китайская порода. Хороший товарищ для сна. Камрад! – путалась я в апологиях.
Лука как председатель комиссии, который принимает только взвешенные решения, и в них ни в коем случае не участвует первое, даже отрицательно впечатление, сохранял молчание. А вот Тица и Ваица приняли мопса хорошо. Но только потому, что они официально хорошие люди, а хорошие люди, как известно, в принципе никогда не делают ничего плохого. Тетушки ходят в церковь, постятся, готовят в старомодном стиле «пальчики оближешь», крахмалят скатерти, выметают малейшие пылинки, и ни-ког-да, никогда не осуждают, а напротив – чтут и любят свою родню.
Но чувствовалось, что в глубине души они фраппированы появлением несъедобного животного, да еще не в будке, а под крышей дома., где он может навредить белоснежной девственности скатертей.
Ваица не погладила Леву под предлогом того, что «она вот-вот собирается раскатывать тесто».
Тица громко вскрикнула «Ах!», как будто ей выстрелили прямо в сердце, когда я нечаянно (ну как нечаянно, допрос был перекрестный) проговорилась, что собака спит с нами в кровати. Последний раз я видела тетушку такой напуганной, когда она узнала, что я оставила в раковине немытую посуду.
Председатель комиссии продолжал хмуриться: «Хлопоты!»
– Да какие хлопоты, – защищалась я. – Он же маленький.
– Маленькому разве не нужны прогулки, игра и парикмахерская? – безжалостно срезал меня Лука.
– О, парикмахерская, – заинтересовалась Тица, благоговейно, как над музейным экспонатом склонившись над подзеркальником, где лежала моя расческа. – Это его щетка?!
– Кому пришло в голову взять собаку? – задал следующий вопрос Лука.
Пока я набиралась храбрости сделать признание, дедушка неожиданно закрыл грудью амбразуру:
– Я! Мне пришло! Сейчас объясню почему. Мне знакомый ветеринар предлагал: «Господин Панайотис, вам нужна собака». Почему он так говорил? Потому что знал, что я все для нее сделаю! Такой уж я человек. И я захотел собаку, несмотря на то что мне больно, когда они умирают.
В этот момент Леон решил проявить себя и с хрустом сожрал майского жука.
– Видели? Китаец! – с гордостью прокомментировал дедушка.
Тица и Ваица переглянулись. Тица осторожно погладила Леона по голове и вздохнула:
– Что же. Придется тебя любить! Ведь теперь ты – наш родственник.
— ты меня понимаешь?
— понимаю.
— объясни мне тоже.
— понимаю.
— объясни мне тоже.
-
Марфа - αδελφή
- Всего сообщений: 37868
- Зарегистрирован: 20.12.2008
- Вероисповедание: православное
- Сыновей: 1
- Дочерей: 1
Re: Просто жизнь...
На кампусе в старом корпусе сказали: как только вы от нас уже наконец свалите – не забудьте оплатить на почте переадресацию ваших позорных писем и грязных посылок от нас куда-нибудь подальше. А не то мы за себя не отвечаем. (Ну, не совсем так сказали, но почти так). На почте сказали: смену адреса внутри вашего вшивого кампуса мы не делаем, просите свою безродную администрацию. Администрация сказала: на почте вам наврали, но чтобы не видеть их посконные морды еще раз – сделайте все через их сайт. Сайт почты сказал: спасибо, что заплатили много денег, а теперь идите активируйте вашу несчастную переадресацию лично в почтовом отделении, паспорт свой убогий не забудьте. Администрация кампуса сказала: да, фигово как-то получается… а сходите на то почтовое отделение, где вас еще не видели! (А вот это уже прямая цитата).
И вот я в дальнем почтовом отделении, где не только никогда не видели меня, но и слова «кампус» никогда не слышали. Работница с трясущимися головой и руками долго пытается взять мой паспорт, потом прочитать то, что в нем написано, подносит его то к левой, то к правой части лица, но голова у нее дрожит с обеих сторон одинаково, я ей диктую, она очень долго пытается попасть по клавишам, и когда ей удается, торжествующе восклицает: все активировано – сейчас я вам распечатаю квитанцию! – и бросается к принтеру, но принтер молчит, а зато за ее спиной машинка с чеками вдруг начинает печатать чеки – и она их печатает, печатает и печатает, ровной бумажной струей, которая начинает ложиться на пол волнами, и тетенька бросается к компьютеру, пытается это остановить, еще сильнее дергая головой в обе стороны и путаясь дрожащими руками в серпантине распечатанных чеков… кто-то, оторвавшись от этого завораживающего зрелища, сбегал за начальником, тот долго бил по клавишам и наконец остановил адскую машину, устелившую пол вокруг мягкими белыми холмами.
Потом все посмотрели на меня. «Идите уже без квитанции», - сказала тетенька. «Же ву ремерси, мадам», - сказала я. Потому что в Париже, даже когда тебе дают шпалой по голове, нужно сказать «бонжур» и «же ву ремерси, мадам». Такие местные обычаи.
Замечу в скобках, что по крайней мере мое новое жилье – Нидерландский колледж – неожиданно оказалось отличным местом, но об этом в следующих сериях.
https://www.facebook.com/1484927722/pos ... 657982684/
И вот я в дальнем почтовом отделении, где не только никогда не видели меня, но и слова «кампус» никогда не слышали. Работница с трясущимися головой и руками долго пытается взять мой паспорт, потом прочитать то, что в нем написано, подносит его то к левой, то к правой части лица, но голова у нее дрожит с обеих сторон одинаково, я ей диктую, она очень долго пытается попасть по клавишам, и когда ей удается, торжествующе восклицает: все активировано – сейчас я вам распечатаю квитанцию! – и бросается к принтеру, но принтер молчит, а зато за ее спиной машинка с чеками вдруг начинает печатать чеки – и она их печатает, печатает и печатает, ровной бумажной струей, которая начинает ложиться на пол волнами, и тетенька бросается к компьютеру, пытается это остановить, еще сильнее дергая головой в обе стороны и путаясь дрожащими руками в серпантине распечатанных чеков… кто-то, оторвавшись от этого завораживающего зрелища, сбегал за начальником, тот долго бил по клавишам и наконец остановил адскую машину, устелившую пол вокруг мягкими белыми холмами.
Потом все посмотрели на меня. «Идите уже без квитанции», - сказала тетенька. «Же ву ремерси, мадам», - сказала я. Потому что в Париже, даже когда тебе дают шпалой по голове, нужно сказать «бонжур» и «же ву ремерси, мадам». Такие местные обычаи.
Замечу в скобках, что по крайней мере мое новое жилье – Нидерландский колледж – неожиданно оказалось отличным местом, но об этом в следующих сериях.
https://www.facebook.com/1484927722/pos ... 657982684/
Хотел раздвинуть стены сознания, а они оказались несущими.
-
- Похожие темы
- Ответы
- Просмотры
- Последнее сообщение
-
- 26 Ответы
- 48536 Просмотры
-
Последнее сообщение Полина
-
- 10 Ответы
- 37403 Просмотры
-
Последнее сообщение Вера2016
-
- 22 Ответы
- 40037 Просмотры
-
Последнее сообщение Venezia
-
- 1 Ответы
- 42884 Просмотры
-
Последнее сообщение иерей Михаил
-
- 3 Ответы
- 15978 Просмотры
-
Последнее сообщение Ивона
