Протоиерей Андрей Ткачев

Сообщение **Георг** » 12 июн 2010, 09:21

Протоиерей Андрей Ткачев _ Миссионерские записки. Часть 1

Инкультурация

Если вдруг придется проповедовать в чужой стране, то мало будет овладеть языком. Нужно будет полюбить людей этой страны. Придется вначале просто пожить среди них. Молча. Нужно будет понять, над какими шутками они смеются, и над чем смеяться у них категорически запрещено. Нужно будет вслушаться в мелодии их плачевных песен, тех самых, что поются на похоронах. Нельзя будет обойти вниманием и другие песни, те, что поются на свадьбах. Придется всмотреться в глаза тамошних стариков, сидя у костра по вечерам и слушая вместе со всеми их рассказы о прежних временах. На все это уйдет немало времени. На одно только изучение языка уйдут годы. То, что апостолам давалось даром и сразу, нам нужно приобретать долго и с трудом. Впрочем, апостолов ждала неминуемая смерть мучеников, а мы надеемся умереть в своей постели на руках родственников или заботливой сиделки. Может здесь и скрывается причина того, что мы с трудом получаем крохи, а апостолы без особого труда получали целые ломти? Но как бы то ни было, язык – не главное.

Главное сродниться с теми, кто получит от тебя, вернее, через тебя, пищу бессмертия. На умном языке это называется «инкультурация». Она нужна везде. Если пришлось священнику тянуть лямку пастыря в ВДВ, то придется ему разделить многие «тяготы и лишения военной службы». Зато когда он пробежит с бойцами кросс, прыгнет разок с парашютом, похлебает каши из общего котла, бойцы со временем скажут: «Батя – наш человек. Говори, отец. Чего там у тебя? Мы слушаем»

Это – инкультурация в субкультуру. Она специфическая в случае с военными, медиками, преподавателями, шахтерами, геологами. И она, конечно же, необходима в случае встречи с культурой иного народа.

Западная спесь столетиями прививала миссионерам предвзятость и высокомерие. Они шли к язычникам нередко, как к говорящим животным, чтобы превратить их в людей. На самом деле мы всегда идем к людям, у которых есть всегда какие-то нравственные нормы и понятия. Иногда они могут удивить миссионера высотой своих нравов. У них есть поэзия? Потрудись ознакомиться с ней. Ведь в ней пропела и выразила себя душа народа, который ты хочешь облагородить Христовой верой. У них есть предания о героях, эпос, легенды? Познакомься с ними, поскольку в них, как в зеркале, увидишь нравственный облик народа, его духовный портрет.

В общем, долгое время молчания ожидает успешного в будущем миссионера. Долгое время молчаливого жевания местного хлеба, заработанного вместе с туземцами. Потом они сами скажут: «Расскажи нам о своей Родине. Как у вас молятся? Какому Богу? Какими словами?» И это будет Самим Богом благословенный момент для первой настоящей проповеди.

Города

Наш христианский мир никогда не был до конца христианским. Есть только один до конца, до донца, до капельки христианский город. Это тот, в основании которого – двенадцать апостолов, а ворота – из цельных жемчужин. Его стены измерил любимый ученик Воскресшего Господа. Солнца и Луны там нет, а светильник его – Агнец. В этот город не войдет ничто нечистое. Именно он и есть – сообщество спасенных, город беспримесного христианства.

Вдохновленные описанием этого видения, люди неоднократно пытались построить и создать на Земле максимально близкую копию этого города. Успехи бывали разными, от полных провалов до узнаваемых подобий. Теперь же большинство городов планеты, кажется, решили соревноваться в том, кто из них менее всего похож на Небесный Град. Сходные черты или стыдливо прикрываются рекламными щитами, или с остервенением вымарываются масляной краской. Но это не должно нас пугать. Город, как был, так и остался главным местом евангельской проповеди. Павел шел в Антиохию и Петр стремился в Рим, не взирая на то, что там были амфитеатры, лавки ростовщиков, роскошь власть имущих, толпы блудниц и праздного люда. Наоборот, именно этот факт и влек апостолов в города. Утомившиеся от разврата, издергавшие нервную систему в поисках удовольствий, жители городов лучше хитрых и неторопливых крестьян реагировали на проповедь. Сбитые в кучу, оглохшие от вечного уличного шума, горожане больше кого бы то ни было жаждали, чтобы к ним отнеслись, как к личности, как к человеку любимому и неповторимому.

В наше время ситуация должна повториться. Нас не должны пугать смог, уличная толчея, сырая тень, отброшенная небоскребами. Там живут люди, истомившиеся без благодати. У этих людей есть иллюзия знакомства с христианством, но она улетучится от первой услышанной, увиденной православной Литургии или проповеди. Христос предстанет перед их взором, как Долгожданный Незнакомец, как Тот, о Ком слышали, но Чьей благодати еще не ощущали. Для этого нужно иметь в себе часть некую апостольского огня. В ровную меру этой части задача будет и пониматься, и исполняться. Это не дерзость и не харизматические мечты. Это – вызов Телу Церкви и причастникам благодати. Это – индикатор принадлежности к Единой Святой и Апостольской Церкви. Нет желания благовествовать жителям Москвы и Токио так, как Павел благовествовал рабам и гражданам Вечного Города, значит и принадлежность к Церкви, начавшейся от Апостолов сомнительна.

Не надо бояться городов. Надо бояться своих похотей, глупости и гордости. Павел был должен и ученым, и невеждам. Православие сегодня должно и жителям Рио, и жителям Нью-Йорка. Они ведь тоже по замыслу должны оказаться в том городе, где нет болезней, печали и воздыхания.

Простые вещи

Проповеднику часто кажется, что простые вещи, элементарные положения вероучения людям понятны. А значит нужно нырять в глубину и доставать оттуда сокровища, т.е. искать и раскрывать сложные темы. Но это – ошибка.

Темы простые, элементарные сплошь и рядом непонятны. Всезнайство в области различных наук, усложнение социального общежития ознаменовались бытовой дикостью в вопросах религии. Поэтому пастырь обречен на повторение банальностей. Банальностей, которые, вместе с тем, похожи на открытие Америки.

Апостол Павел в послании к Евреям сетовал на то, что по возрасту им давно пора быть учителями других, а он вынужден говорить с ними о началах веры и об обращении от мертвых дел к Богу Живому. Нечто подобное происходит и с нами. Уже все великое в истории было. И великая аскеза, и богословские взлеты, и страдания за веру, и извлечение сотен смыслов из каждой черточки в Писании. Но нам опять предлежит, оставив на время исихазм и столпничество, говорить о том, Бог есть и будет Страшный Суд. Нужно говорить о том, что поиск незыблемого счастья в этом мире есть обманчивая мечта, что мир испортился вместе с человеком из-за греха, что вместо того, чтобы стать всецелым раем, мир стал всецелым исправительно-трудовым лагерем. После того, как воскрес Христос, смерть для верующего стала амнистией и выходом на волю. А до этого дня освобождения нужно с жалостью и состраданием относиться к таким же, как ты, узникам, делать добро ради Христа, а не для возврата или похвалы и запасаться терпением. Еще молиться надо. Понемножку, но часто. Молиться, но не замаливаться.

И не надо пускаться в сложности. С упорством человека, кое-кому могущего показаться ограниченным, нужно ежедневно говорить простые вещи на простом языке. Это нам они кажутся банальностями. Людям, сплошь и рядом, они – открытие Америки.

Сообщение **Георг** » 12 июн 2010, 20:54

Протоиерей Андрей Ткачев _ Миссионерские записки. Часть 2

Тяжелый труд

Мастерство не может существовать без ежедневного упражнения. Ежедневный тяжелый труд по развитию мастерства всегда сопряжен с самоотречением, самопожертвованием. Уже не себе принадлежит музыкант, по шесть часов в день, а то и больше, терзающий скрипку. Его занятия трудно назвать работой. Это скорее служение. Не будем хмуриться и бурчать, что к этим трудам подмешано тщеславие, гордыня и т.д. В мире людей тщеславие подмешано ко всему вообще. Но мы обратим лучше внимательный взор на этот пот и нервное напряжение, на этот труд затворника, продолжающийся годами.

Жалкие десятки или сотни часов проводит на сцене во фраке музыкант за всю жизнь. Зато в долгие годы суммируются часы, проведенные вдали от чужих глаз, наедине с инструментом и партитурой. Я говорю это не в целях пропаганды искусства. Вернее, не только в этих целях. Мне хочется лишь сказать, что если репетиции заменить на домашнюю молитву, на чтение и размышление, а концерт – на общение с паствой с кафедры, то там, где в музыке мы видим Ойстраха, на кафедре увидим Златоуста.

Люди нас не слушают. Люди к нам не идут. Они до конца онечестивились? А может, с нами что-то не так? Может, мы хотим жать там, где не сеяли; срезать гроздья там, где не окапывали лозу? Для явного успеха нужен тяжелый тайный труд. Иначе музыкант сможет быть только тапером в немом кино или баянистом на свадьбе, что тоже неплохо, но искусством не является.

Апостол Павел сравнивал духовный труд с усилиями атлета. Говорил «не бейте воздух» и «бегите, чтобы получить венок нетленный» А каждый житель тех времен знал, сколько пота проливает атлет на тренировках. Образ прозрачен и параллель очевидна.

Офицер красив в парадной форме, но за спиной у него грязь учений и пот тренировок. Спортсмен красив на подиуме при награждении, со слезами на глазах от звуков гимна. А за спиной у него – целая жизнь, проведенная в спортзале, порванные мышцы, преодоление страха, сборы, переезды. Про музыкантов мы уже говорили. Можем сказать об ученом или о художнике. С какой стати за священником, желающим привести к вере во Христа многие души, не должно стоять ничего, кроме образования в семинарии?

Сокровища

У Церкви много сокровищ. Мы вправе ими гордиться, но не тогда, когда сокровища сложены в сундуке, а мы сидим на нем, толком не зная всего, что находится внутри. Нужно раскрыть и перебрать сокровища, нужно начать ими пользоваться. Тогда можно будет немножко и погордиться, за Церковь, а не за себя, поскольку сокровища накоплены и сотворены лично не нами.

Вот, к примеру, одно из сокровищ. Называется «возвращение Символа»

Епископ собирает людей, хотящих креститься, и объясняет им Символ веры. Тот самый, который им потом предстоит осмысленно произнести на Крещении. Епископ говорит – они следят по тексту. Они спрашивают – епископ отвечает. В таких занятиях проходит несколько вечеров. Затем люди, готовящиеся к Крещению, собираются вместе перед лицом епископа и «отдают» Символ. Это значит, что они произносят его вслух и отвечают на вопросы владыки. Что значит «прежде всех век»? Как понимать: «воскресшего согласно с Писаниями»? Когда епископ видит, что смысл Символа усвоен, он может обратиться к молитве. Вскоре оглашенным придется «вернуть» ему молитву «Отче наш».

Это так просто и так необходимо, но именно это простое и необходимое напрочь отсутствует в повседневности. Сложности могут возникнуть только с нехваткой времени и множеством оглашенных. Тогда владыка должен делегировать свою власть и часть трудов пресвитерам, способным эти труды понести. Больше трудностей быть не должно. И мы непременно вернемся к древней практике, к древним сокровищам.

Не захотим вернуться добровольно и сейчас, будем вынуждены вернуться тогда, когда растеряем большую часть паствы. Во многих епархиях, например в Польше, епископы лично ездят на уроки Закона Божия в сельские школы, где его ждут пять-шесть детей. Им это не зазорно. Никто не скажет, что, мол, «не царское это дело». Там каждая душа на счету, все важны, все – в памяти. Где паствы мало, там людьми не разбрасываются. Но лучше, все же, вернуться к сокровищам Предания раньше, то есть до обвального и катастрофического ухода людей из Церкви. Этот уход будет неизбежен, если мы в виде главной жизненной задачи примем реставрацию дореволюционных ошибок и не вынесем никакого опыта из советской эпохи, то есть не поймем причин ее появления.

Незыблемый фундамент веры

Факт воскресения Христа из мертвых – вот незыблемый фундамент веры Церкви и жизни Церкви. Рассказ евангелистов о Воскресении Спасителя разделен на одиннадцать зачал, читаемых в течение года на воскресном всенощном бдении. И именно эта главнейшая часть Нового Завета остается не истолкованной, необъясненной, поскольку у нас нет традиции произносить проповеди на Всенощной службе.

«Писание – это не то, что читается, а то, что понимается», – сказали древние. Понимание приходит только после проповеди в молитвенном собрании, после изъяснения и толкования. Необходимо ввести проповедь в вечернюю службу накануне воскресения, когда читается о победе Христа над смертью. Не нужно никаких циркуляров, приказов и окружных посланий. Нужна одна лишь только тревога пастыря о пастве; одно лишь только желание поделиться радостью о Христе; одно лишь только стремление утопить в Чуде воскресения фараоново войско земных печалей. Больше ничего не надо. Все остальные права у священника есть.

Пасху Церковь празднует каждое воскресенье, то есть 52 раза в году, и, значит, нет никакого смысла лишать человеческие души еженедельной проповеди о Воскресшем Иисусе. Лучше на вечерне, сразу после прочитанного Слова.

Прекрасная традиция

Есть традиция читать Пасхальное зачало – пролог Евангелия от Иоанна – на разных языках во время Литургии. Это прекрасная традиция! Звуки греческого, латинского, арабского и других языков позволяют ощутить дыхание Духа Божия, вдохновившего апостолов на вселенскую проповедь. Живые слова на всех наречиях! Это же часть того сошедшего с небес огня, о котором Христос, живя на земле, говорил, что хотел бы, чтобы он уже возгорелся. Стоит подумать о том, чтобы вывести эту традицию за рамки Пасхальной ночи и ввести, хотя бы, в праздник Пятидесятницы.

Именно Пятидесятнице мы обязаны звучанию проповеди на всех земных языках. Возможно, что именно с того зачала из Деяний, где говорится о сошествии Духа и разноязычной проповеди, и стоит вводить в богослужение, хотя бы изредка, чтение и пение текстов на разных языках.

В наших городах учатся вьетнамцы и китайцы, персы и арабы. Многие из них посещают наши храмы, вначале из любопытства, затем – обратившись в христианство. Дадим им в руки Писание на их языке. Пусть они прочтут, а мы услышим. Наша душа поймет в это время, что христианство – не только русская или греческая вера. А они, быть может, прослезятся, ощутив себя вдвойне на Родине: через родной язык – на земной родине, а через Слово Божие – в Доме Отца.

Сообщение **Георг** » 16 июн 2010, 09:05

Протоиерей Андрей Ткачев _ Миссионерские записки. Часть 3

Утраченное нами

Синаксарий мясопустной субботы очень интересно объясняет поминание усопших в третий, девятый и сороковой день. В третий день, говорится там, после зачатия начинает пульсировать сердце. В девятый – появляется оформленный образ, и в сороковой – уже виден человек.

При смерти же происходят обратные процессы. В третий день изменяется вид. В девятый – разлагается телесный состав, но остается сердце. В сороковой – разлагается и само сердце. Ну а поскольку человек – это не тело отдельно и не душа отдельно, а тело и душа вместе, то происходящее с телом влияет на душу, и – наоборот. Заметные этапы в процессах, относительно тела, неизбежно отражаются синхронно на душе. И в эти дни нужна молитва.

Мне интересен этот текст с той точки зрения, что современная наука, со всеми хитростями и премудростями изучающая человека, подтверждает наличие этих этапов формирования и разложения телесного состава. Но у науки есть лазер, ультразвук и еще много всяких разностей. Откуда у древних были такие точные знания? Получается, что современная цивилизация много мучается и трудится, а в итоге лишь экспериментально подтверждает то, что было известно тысячу лет назад. Очевидно, что у древних были иные источники знаний. Очевидно, что нынешняя цивилизация идет по направлению к глухому тупику.

Или еще пример. Знатоки Закона подсчитали, что всего в Танахе 613 заповедей. Из них 365 – повелительные, и их количество соответствует количеству дней в году. Оставшиеся 248 – запретительные, и их число равно числу костей в теле человека. Так считали знатоки Закона. Откуда они знали количество костей в человеческом теле, если под строгим запретом были любые манипуляции с трупами, т.е. всякая теоретическая и практическая анатомия? А ведь по числам все сходится, если не считать те малые косточки, которые обнаруживаются лишь при помощи современной техники.

У древних было что-то, утраченное нами. А наша пластмассово-бетонная цивилизация летит, как паровоз, в сторону пропасти, и, что самое жуткое, миллионы слепцов этой цивилизацией гордятся.

Предтеча молитвы

В Библии есть книги, ни разу не упоминающие и не называющие Бога. Это «Есфирь» и самый драгоценный камень в библейском венце – Песня песней. Этот факт говорит очень о многом, и, в частности, о том, что и Бога можно проповедовать, и тайны открывать, и от гибели спасаться верой, нарочно не называя вещи своими именами.

Западный подход: забрало поднято, точки над «i» расставлены, акцент – на полное усвоение информации.

Восточный подход: притча. Говорим о зерне и рыбе, имеем в виду Царствие Небесное. Во-первых, миры взаимно проникают друг в друга, и, поняв одно, ощутишь другое. Во-вторых, слышат все, но понимают лишь те, кто кроме обычных ушей имеет еще и слышащее сердце. Бисер перед свиньями не мечется.

Слово о вере необходимо. Но есть и невербальная проповедь. Разве колокол не благовествует? Благовествует, да еще как смиренно! Имя Божие не названо, а душу позвали молиться! Разве птицы, по утрам начиная петь, не служат птичью полунощницу? Да и вся природа разве есть что иное, как непрестанный шепот о Творце и указующий перст на Него?

Шмеман в «Дневнике» прозорливо обмолвился о том, что богословию должно быть по пути с поэтами и философами, а мы, вместо этого, подружились с кабинетной наукой. Там, где ученый пишет пространное введение, затем раскрывает тему на сотне страниц, формулирует важные выводы и добавляет в конце справку об использованной литературе, поэт говорит одну минуту. Внутренних усилий поэт затратил не меньше, чем ученый, но он их утаил и просто поделился результатом. Для физики лучше первый путь. Для богословия – второй. Кроме того, современная наука и промышленное производство есть не везде и были не всегда. А поэзия есть везде и всегда, где есть человек. Раз Евангелие должно быть возвещено всем людям, значит поэзия нам важнее и ближе.

И вовсе не обязательно писать стихи о Боге. Как раз наоборот, лучше не писать о Нем открыто, но писать так, чтобы захотелось выучить стихотворение и часто цитировать его по памяти в одиночестве. Такое занятие – предтеча молитвы.

Диалоги

Все виды речевой активности сводятся к диалогу. Если нет того, кто услышит и поймет, поймет и ответит, то говорить ни к чему. Есть простейшие и понятнейшие диалоги, вроде:

– Сосиски свежие?

– Утром завезли.

– Взвесьте мне килограммчик.

– Вам охотничьих или любительских?

– Любительских.

– Двести рублей. Следующий.

Таких диалогов, в которых собеседники стоят лицом к лицу, слышат и понимают друг друга, множество. Из них состоит повседневность.

Но есть и более сложные формы диалога. Например, писателя и читателя. Они оба – участники сложнейшего коммуникационного процесса, хотя разделены и временем, и расстоянием. Еще один вид «усложненного» диалога – диалог между Богом и человеком.

Этот диалог осложнен тем, что один из его участников – Бог – не виден глазу и, чтобы вступить в общение с Ним, человеку нужна вера и благодать. Но у этого диалога есть преимущества. Человек всегда будет понят, понят гораздо глубже, чем сам того хочет. И ответы он будет получать, исходя не из того, что сказали уста, а из того, что шевелится в сердце, на самом донышке.

Ответы будут двояки. Первые ответы – слова Писания. «Молясь, мы разговариваем с Богом, читая Писание, слушаем, что Он говорит нам» Это классическая сентенция Августина Блаженного. Она жива, и ею нужно пользоваться. Вторые ответы – обстоятельства жизни. Птица не пропоет, цветок не завянет, волос не поседеет без Его воли. И вот мы просим у Него нечто, а Он отвечает не словом, а делом. Сегодня просили смирения – завтра нас обругают. Завтра попросим терпения – через неделю заболеем. Нужно учиться не роптать, а прослеживать взаимосвязь между нашими просьбами и Божиими ответами. Ведь Он отвечает нам, как уже сказано, не столько на движения уст, сколько на скрытые движения сердца.

Конечно, есть и такой диалог: «Помоги!» – пришла помощь. «Исцели!» – пришло исцеление. «Избавь!» – пришло избавление. Это самый желательный вид диалога. Его мы жаждем, и он, слава Богу, происходит. Но это не единственный его вид. И мы обязаны знать, что и молчание Бога, и Его ответы, кажущиеся нам «странными», – это тоже ответы. Причем, самые лучшие.

Ну и последнее. Церковные службы невозможны без диалогов. Нельзя венчать пару, если мы их не спросили, имеют ли они благое и непринужденное желание быть вместе, а они не ответили, что имеют. Нельзя крестить человека, если он не отрекся от диавола и на вопрос, сочетается ли он Христу, не ответил, что сочетается.

А уж в Литургии хорошо бы забрать у хора и отдать людям диалог со священником.

Священник: Мир всем!

Люди (синхронно, хором): И духови твоему.

Священник: Главы ваши Господеви приклоните.

Люди: Тебе, Господи.

Священник читает молитву и заканчивает ее возгласом: … во веки веков!

Люди: Аминь.

Сообщение **Георг** » 22 июн 2010, 22:45

Протоиерей Андрей Ткачев _ Миссионерские записки. Часть 4

Миссионерский компонент

Свой миссионерский компонент есть у каждой требы. Например, освящение квартиры. Ведь можно взять уже освященную воду, прочесть молитву, окропить, выпить рюмочку и сказать: «С Богом оставайтесь». А можно отслужить полностью малое водосвятие, превратить на полчаса жилище в храм, продлить молитву. Обязательно сказать слово. Для этого нужно иметь две-три заготовки на разные случаи. Один из эпизодов жития Василия блаженного подходит как нельзя лучше.

Творя различные странности, Василий, среди прочего, бросал в некоторые дома грязь и камни, а у некоторых домов, опустившись на колени, целовал стены. Люди присмотрелись к этим домам и удивились. Грязь летела туда, где жили скромно и праведно. А политы слезами и обцелованы были стены домов, где жили пьяницы, злодеи, развратники. Василий блаженный видел ангельский мир. Он видел, как вокруг домов, где живут праведные люди, рыщут демоны, но внутрь войти не могут. Там, внутри – светлые Ангелы. В бесов, которые снаружи, метал камни Василий. Наоборот, там, где в жилищах угнездился грех, там демоны нашли приют рядом с людьми. А светлые духи со слезами находятся снаружи. Рядом с ними и вместе с ними молился Христа ради юродивый.

Эта история рассказывается быстро. А рассказав ее, самое время пожелать, «чтобы блаженный Василий бросал камни в стены вашего дома, если бы он, или подобный ему святой, оказались бы в нашем городе». Другими словами: «Живите чисто, живите праведно, дайте место светлым ангелам находиться рядом с вами».

За стол пригласят, надо согласиться. Люди всегда имеют несколько вопросов к священнику. Имеют, но годами их не задают, поскольку далеко не все рвы между клиром и миром уже засыпаны. Пока человек придет в храм, пока дождется к себе внимания, могут, действительно, пройти годы. Но у себя дома он чувствует себя комфортно и защищено. Ему легче раскрыться. Тогда-то и происходят, зачастую, долгожданные и серьезные разговоры о «едином на потребу»

По-разному, конечно, бывает. И из некоторых жилищ сразу после освящения хочется вылететь пулей. В некоторых не хочется ни пить, ни есть, ни разговаривать. Но из десяти освящений одно-два всегда имеют шанс стать миссионерскими.

Пять скудных хлебов

Религиозность неистребима уже только по причине смертности. «Боль жизни всегда сильнее, чем интерес к жизни», - говорил Розанов и добавлял, - «поэтому религия всегда будет сильней философии». Со смертью связаны слезы и страх, еще – омертвение и безразличие ко всему суетному, что творится под Солнцем. Мир этот блекнет в глазах того кто столкнулся со смертью, мир тот становится ощутим, реален. Даже те, кто не умеет или не хочет молиться, при встрече со смертью нуждаются в обряде и ритуале. Поэтому даже в худшие свои времена Церковь продолжала жить, пусть и в режиме похоронной команды.

Это горькие слова, но и в них есть позитив. Пусть на некоем приходе N долгими месяцами нет ни венчаний, ни крестин. Пусть главной требой остается похорон и панихида, все равно у священника остается возможность воздействия на человеческие души. Лишь бы священник не устал, не отчаялся, не опустил руки. Ведь нужно отучить людей пьянствовать на поминках. Нужно научить их вслух и вместе читать Трисвятое по Отче наш. Людям очень важно не только слушать молитву клириков, но и себя самого слышать. Слышать свой голос, читающий молитвы Богу. Так обучал вере бесхитростных алеутов Герман Аляскинский. Так поступал Макарий Алтайский и другие миссионеры. Так нужно поступать и нам, поскольку человек сегодня зачастую – такой же дикарь в вопросах веры, как и представители тех племен, к которым приходили миссионеры.

Заупокойное богослужение наше очень красиво. Оно само, даже без проповеди, проповедует вечную жизнь, покаяние и надежду на Имя Иисуса Христа. Хотя, конечно, нужна и проповедь. По главному смыслу заупокойная молитва это – просьба Церкви об упокоении и помиловании души усопшего. Но у этой молитвы есть и побочная цель, иногда вырастающая до размеров главной. Эта цель – воздействие на живущих, возможность напомнить им о главных смыслах жизни. О том, что смерть – не стена, но дверь; что в ней есть расставание, но есть и встреча. Расставание с землей и всем, что на ней, а встреча – с Воскресшим из мертвых Господом Иисусом Христом. О том, что главный враг человека – его грехи. Именно грехи отравляют временную жизнь и не позволяют войти в вечную радость. О том, что усопшие уже ушли, а мы еще остаемся. Но остаемся не навсегда, а лишь до времени. О том, что у Бога «нет мертвых» и наши отошедшие отсюда сродники ждут молитвы. Таких смыслов внутри погребения и панихиды – сотни. Нужно только не молчать. Нужно взять те скудных пять хлебов, начать разламывать и раздавать народу. Откуда что появится! Хлебы умножатся, народ наестся и короба будут полны остатков. Нужно только, повторяю, не испугавшись изначальной скудости, начать разламывать хлебы и раздавать народу.

Хвала и покаяние

Скажут: Идем в Церковь хвалить Бога! Эти слова подобны музыке, и Бога, воистину, надо хвалить. Есть и второй призыв, не менее важный: Идем в Церковь каяться в грехах!

Отнимите от Церкви один из этих призывов, и вы вынете из Нее душу. Плохо будет и если в церкви будут, забыв о хвале, только плакать о грехах; и если будут только хвалить, закрыв глаза на свои беззакония.

Истинная хвала перетекает в покаяние, и истинное покаяние заканчивается хвалой. Они нерасторжимы. «Хвалим Тя, благословим Тя, кланяемся Ти, славословим Тя», – говорится в Великом славословии. Но уже к концу этого гимна слышим: «исцели душу мою, яко согреших Тебе».

«Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей», – начинает Давид. Но к концу псалма тон его молитвы меняется: «Господи, устне мои отверзеши и уста моя возвестят хвалу Твою».

Помним ли мы это? Если да, то мы блаженны. У птицы нашей молитвы здоровы оба крыла. Если же забываем, если допускаем в молитве перекос, то, либо рискуем убить душу печалью, либо соскользнем в опаснейшее протестантское благодушие. Но истинная хвала напомнит о покаянии, а истинное покаяние названо «радостотворным», т.е. рождающим и приносящим радость о Господе.

Когда «совершены были небо и земля и все воинство их» (Быт. 2:1) мир еще был не полон. Красив был и безгрешен, но неполон. Красота мира доводится до полноты молящимся человеком. Нужно, чтобы небо и землю со всем воинством их человек позвал на молитву.

«Хвалите Его все Ангелы Его… Хвалите Его, солнце и луна, хвалите Его все звезды света. Хвалите Его огонь и град, снег и туман,… горы и все холмы, древа плодоносные и все кедры, звери и всякий скот, пресмыкающиеся и птицы крылатые» (Пс. 148) Последние псалмы словно дописывают книгу Бытия.

Лишь когда этот голос молящегося человека раздастся, а мир на него отреагирует, Вселенная станет полна. Она станет не только домом, но и храмом, построенным и освященным.

Одно только мешает чистой хвале. Грех. Именно поэтому, созерцая природу, Давид говорит: «Да исчезнут грешницы от земли» (Пс. 103)

Миру нужна хвала, чтобы мир жил, а человеку нужна борьба с грехом и покаяние, чтобы хвала была чистой и нелицемерной.

«Жертва хвалы прославит Мя и ту путь, имже явлю спасение Мое» (Пс. 49)

Сообщение **Георг** » 28 июн 2010, 23:29

Протоиерей Андрей Ткачев _ Миссионерские записки. Часть 5

Когда причащаются другие

Мы не все причащаемся за каждой службой. Даст Бог, доживем до тех времен, когда после слов священника «со страхом Божиим и верою приступите» к Чаше будет идти подавляющее большинство молящихся. Но и тогда останется кто-то не могущий причаститься по состоянию здоровья, или удержанный епитимьей, или по другой причине. О чем думать и о чем молиться человеку, который не причащается сейчас сам, но видит других братьев и сестер, со скрещенными на груди руками приближающихся к Причащению?

Во-первых, стоит радоваться о людях, причащающихся Христу. Нужно молиться о них, да будет им причастие Святых Таин не в суд и не в осуждение, но в умножение веры, в исцеление души и тела, во всецелое освящение. Молиться о себе – всегдашняя обязанность, равная обязанности всегда дышать. Но молиться о других – дело любви, и нужно чаще расширять свое сердце, вмещая в него чужие нужды.

Во-вторых, глядя на других, невольно вспомнишь и о себе. Вспомнишь и попросишь о том, чтобы Господь «не лишил и меня причащения Святых Тайн». Попросишь о том, чтобы причащаться достойно и неосужденно, точно так, как говорит священник: «со страхом Божиим и верою». Это будет истинное приготовление к Причастию. Ведь «приготовиться» не значит только перед службой вычитывать положенные молитвы. Готов тот, кто часто думает о достойном причащении Христу, хочет этого единства, молится о нем чаще, чем того требует дисциплина церковная.

В-третьих, у каждого из нас есть люди, которые нашему сердцу дороги, но в самом главном – в вере, с нами не согласны. Если они не крещены, то мы молимся о них на ектении «об оглашенных». Но если они крещены, но не воцерковлены, самое время молиться о них во время причащения. «И их призови, Владыко. И их сподоби напитаться бессмертной пищей. И к их сердцам прикоснись, да будем вместе – они и мы – перед Лицом Твоим»

Эти и другие подобные молитвы пусть рвутся к Небу в то время, как хор поет «Тело Христово примите, источника бессмертного вкусите».

Надо ли напоминать, что время причащения, даже если вы лично не причащаетесь, не есть время выхода их храма или хождений внутри него, не есть время разговоров или прочих праздных занятий?

Небо отверсто! Христос питает Своей Плотью и Кровью верных! Совершается пиршество веры и таинственное очищение любезных Господу душ!

Это - время внимательной и горячей молитвы, как для тех, кто приближается к Чаше, так и для тех, кто почему-то сегодня лишен приобщения.

«Примите, ядите».

Если Бог говорит «иди», то лукавый обязательно скажет «стой». Если Бог говорит «молчи», то враг нашего спасения будет непременно раззадоривать на словоохотливость. Он – обезьяна, он – кривляка, он действует от противного.

В Раю Господь сказал, чтобы люди не ели от дерева познания. А злой хитрец сказал «съешьте». Христос говорит «ешьте», «пейте все», а злой хитрец говорит «не ешьте», «вы недостойны», «нужно долго и сложно готовиться».

Так он действует всегда. Но горе в том, что мы впитали его образ мыслей и отгоняем людей от Чаши на основании мыслей и теорий сомнительных.

Пригласите к себе в гости друзей, накройте роскошный стол. А теперь представьте, что гости пришли, скромно сели на краешке стула, опустив глаза в пол, немножко поговорили с хозяином. Затем встали и ушли. Ничего не съели, не выпили. Ни одного тоста не произнесли, ни одной песни не пропели. Что это, как не великая обида хозяину?!

Бог нам еженедельно накрывает стол, приглашает на пиршество, говорит: «Примите, ядите». А мы приходим в храм пустые и уходим пустые. Как будто у нас нет грехов. Как будто нас не касаются слова: «Сие есть Тело Мое, за вас ломимое во оставление грехов»

И ладно бы, священники звали, а люди не шли. Так нет. Люди шли бы, да священники отгоняют. «Ты не готов». «Ты недавно причащался», и прочие безумные глаголы.

Болезнь не нова. Это – средневековая католическая язва, по привычке считающаяся образцом православного благочестия. Она вошла в ткани Церковного Тела много столетий назад и за год ее не выгонишь. Но выгонять надо, медленно и постепенно. Ведь мы даже не подозреваем, что творится в глубине нашего сердца. Это истинный хаос и адская бездна. Навести там порядок человеческими усилиями невозможно. Нужно позволить Христу, однажды сходившему в ад, сойти в нашу собственную сердечную бездну, чтобы навести там порядок. Иначе мы обречены страдать от неуемных движений собственного развратного сердца. Так лава извергается из ожившего вулкана и с этим бесполезно бороться.

Не во всем я согласен со Шмеманом. Но один его тезис согласен вывесить, как баннер, на каждом перекрестке. Он сказал, что революция в России была бы невозможна, если бы люди не были ложными обычаями отлучены от Чаши, если бы люди причащались часто.

Спасаться спасая

Священник может спасаться, только спасая. Отшельник бежит от всех, чтобы найти Единого. Священник от всех бежать не может, не имеет права. Он может спастись, лишь помогая спасаться многим. Поэтому он не имеет права молчать. «Отверзу уста моя и наполнятся Духа» - это не только ирмос Богородичного канона. Это священническое кредо.

Обращаясь к другим, священник обращается и к себе самому. Не сверху вниз, как больший – меньшим, а лицом к лицу, как брат – братьям.

Древний Патерик рассказывает об одном подвижнике, который, побежденный бурей бесами приносимых помыслов, решил уйти из пустыни и поселиться в миру. По дороге он стал гостем одной из обителей, где его знали, как раба Божьего, молящегося в одиночестве в пустыне. Ему омыли ноги, с ним преломили хлеб, его попросили сказать братьям слово в утешение. Подвижник стал говорить о терпении, с которым нужно переносить козни и нападения врага, о любви к Богу, о краткости земной жизни, о будущих венцах и наградах. Монахи сидели вокруг него на земле, как дети вокруг отца, и на их глазах блестели слезы духовного утешения.

Ночью беглец почувствовал укоры совести. «Ты так хорошо говорил им слова правды», - говорил старец сам себе, - «Что ж ты себя не учишь? Что ж ты поддался злобе врага? Иди обратно и продолжай труды»

В ту же ночь он вернулся на место прежних подвигов и продолжил молитвенное служение Христу. Так слово, от сердца сказанное другим, спасает и возвращает на правый путь самого говорящего. Каждого священника напрямую касается то, что произошло однажды с этим отшельником

Величие земное

Христианам Римской империи часто приходилось слышать, что величие Рима было рождено почтением к богам. «Боги сделали Вечный город столицей мира, а вы разрушаете обычаи отцов, подрубаете кони нашего величия. Вы – язва общества», - говорили христианам язычники. Бороться с подобными мнениями – задача тяжелая. Очевидному внешнему могуществу нужно противопоставить единственно возможную альтернативу – глубокий внутренний благодатный опыт. Опыт того, что «Господь воцарися, в лепоту облечеся». Опыт того, что «Христос – единственный истинный Царь», на фоне которого жалок Траян и гнусен Нерон.

Но такой благодатный опыт не может стать достоянием многих в краткое время. Большинство будет строить мировоззрение, опираясь на внешнее величие, на красоту форумов, пышность триумфов, на «хлебе и зрелищах», на мифах и баснях. Люди, пренебрегающие видимой славой, будут казаться смутьянами, разрушителями устоев, врагами рода человеческого. Собственно, так христиан и называли.

Внешнее могущество. Оно, как мираж в пустыне, вырастает перед глазами каждого поколения, соблазняя, отвлекая от цели, сбивая с пути. «Учитель, посмотри какие здания», - говорили однажды Христу ученики. А Он, вместо восторгов и похвал, ответил: «Аминь говорю вам, не останется здесь камень на камне»

Будет вера, и камни лягут друг на друга, образуя стены святилища. Уменьшится вера – треснут стены и прохудится крыша. Уйдет вера – рухнет храм. Рухнет и задавит собою тех, кто надеялся на твердость камней и осязаемое могущество. Истинное могущество руками не осязается.

Нужно иметь поистине несокрушимую веру, чтобы исповедовать ее перед лицом неудач и поражений. Когда Святая София завалена трупами и с нее снят Крест, какую веру нужно было иметь христианам, чтобы не усомниться в Боге! Турки говорили: «Наша вера лучше. Бог дал нам победу». И эти слова были опаснее и острее кривой турецкой сабли. «Бог нас смирил. Мы согрешили. Помилуй нас, Господи! Но Бог не в силе, а в правде. Вы сильнее. Но наша вера – истинная», - отвечали лучшие из оставшихся в живых. Там, где такие слова звучали, проигравшие менялись местами с победителями.

Так и евреи покидали свою землю, уводимые в плен Навуходоносором, неся в груди горечь недоумения. «Неужели Мардук сильнее Господа Саваофа?» Одни колебались в вере. Другие брали на себя вину и, подобно трем отрокам, говорили: «Бог свят и истинен. Мы согрешили, мы и наказываемся» Эти вторые сохранили веру и продолжили Священную историю.

Поражение может превратиться в победу, если вынести из него урок, если потерпеть и покаяться. А величие может стать прелюдией великого краха и неисцельного сокрушения, если, ослепнув от блеска успехов и побед, не замечать за каждым событием жизни Недреманное Око, зорко наблюдающее за каждым шагом человеческим.

За победы и успехи прославим Господа. В поражениях и неудачах увидим горькое лекарство, врачующее гордыню. Но главное, будем помнить о Боге Великом и Всемогущем. Тогда никакое земное величие не обольстит нас своей фальшивой позолотой.

Сообщение **Георг** » 03 июл 2010, 05:12

Протоиерей Андрей Ткачев _ Задача номер один

Человек ищет человека. Но ещё более человек ищет Бога. Во все времена и на всех континентах наша общая задача — встретить Его и ответить на Его любовь. Как легче это сделать — живя среди людей или удалившись от мира? Где человек, любящий Бога, может обрести подлинную свободу?

Чтобы меньше грешить, нужно меньше говорить — silendo nemo peccat. Молчать совсем — это то же, что уйти от людей, поскольку пребывание в мире людей предполагает неизбежное общение, приноравливание, подлаживание друг под друга, скрытый обмен грехами и добродетелями. С людьми, не желающими спасаться, невозможно спастись. Поэтому великий Арсений услышал: «Арсений, бегай людей, и спасёшься».

Когда человек не ест или почти не ест, он ослабляет связь с землёй и всем видимым миром. Через чрево, грубо сказать, через брюхо, мы связаны с «этим миром», как через пуповину — с матерью. Пост — это перерезание пуповины, попытка выхода в самостоятельное личное бытие. Уйти от людей, чтобы не грешить и не есть, чтобы не рабствовать у стихий — вот, вроде бы, и монашество. Однако — ещё нет.

Древние многое поняли, ещё больше ощутили, но не сумели высказать. И бегство от мира, и воздержание с молчанием были им понятны и ими похвалены. Однажды стоики спросили иноков (дело было в Египте), в чём между ними разница. Ведь не женаты, бедно одеты и постятся как те, так и эти. Иноки сказали: «Мы уповаем на Бога и пребываем в благодати». Стоики смиренно сказали: «Этого у нас нет».

Можно гордо уйти от людей, буквально плюнув в их сторону на прощанье. Можно из гордости ни с кем не общаться. Может быть, это будет бесовский подвиг. Может, бес не будет нападать на такого отшельника, но будет с ним незримо собеседовать, подбрасывать «глубокие мысли».

Уйти от мира нужно ради Бога и ради людей, которых подвижник видимо покидает, но ещё более с ними сращивается в молитве. Молитва нужна. Всё предыдущее — неядение и добровольное одиночество — лишь вспоможение для молитвы. Нет молитвы — нет ничего. И тогда незачем куда-либо убегать, поститься тоже незачем, поскольку это будет бесполезным. Если же есть молитва, или хотя бы зародыш её, тогда остальное приложится.

***

Молитва даст свободу. Дерзну сказать, что кто не молится, тот никогда свободным не бывал. Свобода перемещений — разве подлинная свобода, если, перемещаясь, человек грешит теми же грехами и мучится теми же угрызениями совести? Свобода потребления — разве подлинная свобода, если желания разгораются и глаза разбегаются, а радость приобретения проходит быстро, как у ребёнка?

Человек свободен от тысячи условностей только в день прощания с условностями. Я по‑настоящему свободен в общении с начальником, когда прошение об увольнении уже подписано. Вот теперь я могу (если, конечно, захочу) сказать всё, что думал и о чём молчал.

Какой-то герой Набокова решил застрелиться. И пока он шёл по улице, обдумывая свой дерзкий план, странная мысль посетила его. Он понял, что свободен. Он может делать сейчас всё что угодно. Никто и ничто ему не указ, поскольку он уже решился на радикальный разрыв с эти миром.

Кто любит только этот мир, тот будет его рабом, будет заискивать и заглядывать миру в глазки, рабски выгнув шею. Нужно любить иной мир, чтобы свободно вести себя в этом. Иначе все разговоры о свободе, простите, — глупость, чушь и рабские самооправдания. «Видели, как собака бьющую руку лижет?»...

***

Какого-то философа в древности упрекали в том, что он аполитичен и совсем не интересуется делами отечества. «Вовсе нет, — говорил он, — я очень интересуюсь своим Отечеством», — и при этом показывал рукой на небо. Сегодня трудно найти христианского священника, который ответил бы подобным образом, а ведь философ был эллином, язычником.

Диоген ходил по рынку с фонарём и говорил, что ищет человека. Этим он давал понять всем слушающим, что они не люди, но в лучшем случае человекоподобные существа. Он изрядно оскорблял тех, кто его видел и слышал. Он их, по сути, называл ишаками или тараканами. Но, во-первых, делал это так, что глупые не понимали. А во-вторых, наказать Диогена было невозможно. Он сам предварительно себя наказал. Ходил голый, жил в бочке и был вечно голодным. Он был свободен от людей, и мог поэтому говорить им обличающую правду.

Подобным образом впоследствии поступали христианские юродивые. Их терпели по необходимости. Будь они хоть в мало-мальски социальном статусе, их бы порвали на части. Ведь православное царство тоже может быть похоже на тюрьму, если никто не говорит властителю правду. Православному царству нужны пустыни, заселённые бесстрашными иноками, и юродивые подвижники на улицах городов. Эти две категории святых наименее уязвимы для власти. Всех остальных, вплоть до патриархов, можно низлагать, душить, травить, опорочивать. Так унизили и изгнали Златоуста, невзирая на святительский сан, народную любовь и подлинную праведность.

Златоуст тоже говорил, что редко видит перед собой людей, но видит существ, подобных людям. Однако упёртых, как ослы, похотливых, как жеребцы, хитрых, словно лисы, и ядовитых, как змеи. И Златоусту этого не простили. Он умер в ссылке, словно корабль, выброшенный волнами на пустынный берег вдали от родины.

***

Его было чего лишать, Златоуста. С него можно было сорвать ризы, его можно было объявить еретиком, собрать против него Собор, опорочить его имя. Тот, кто высоко стоит, уязвим со всех сторон и открыт любой буре. Тех, кто стоит на высоте, заранее жалко. На вершину свою они должны всходить, как на помост для публичной казни. Только в этом случае они будут способны сказать слова святого Василия, обращённые к префекту Модесту: «Я слаб, и только первый удар будет чувствительным. Я не боюсь изгнания, потому что везде Господня земля. У меня нет имущества. Я не боюсь смерти, поскольку она соединит меня с Богом».

Получается, что нужно умереть ещё до смерти, чтобы пришедшую смерть встретить мужественно. Платон так и говорил. Философия, говорил он, учит не столько жить, сколько умирать. Эти древние, как ни крути, поняли очень многое. Не зря отцы Церкви перепахали свои ум и сердце плугом философии, прежде чем засеять их семенами Евангелия. И Василий Великий с Григорием Богословом, находясь в Афинах, посещали не только храмы, но и училища. Как затем учил Василий, они, подобно пчёлам, садились не на всякий цветок. С того же, на который садились, не всё с собой уносили. Они были жадны к знаниям, но избирательны. Не будь их ум обогащён всем, чем они сумели обогатиться, они стали бы постниками и подвижниками, но никогда не стали бы вселенскими учителями.

Если только учиться, то, чего доброго, к пытливой душе, как к Фаусту, явится Мефистофель. Знаний много, в душе покоя нет. Отчего же ему не явиться? Значит, окна кабинета нужно раскрывать, чтоб слышен был пасхальный перезвон. И выходить из дома надо хотя бы раз в неделю на литургию. Тогда жизнь сердца уравновесит жизнь ума, и можно будет не бояться крайностей.

***

Всё нужно душе испробовать понемножку. Нужно бежать от людей и нужно, со временем, к людям возвращаться. Нужно молиться, отказавшись от еды и воды, и нужно затем опять есть и пить, ощутив, что ни молиться, ни поститься ты толком не умеешь. Нужно приобретать свой внутренний опыт, а затем проверять его по книгам святых людей. Иногда ничего, кроме Псалтири и Евангелия, читать не надо. А временами хорошая книга, прочитанная или перечитанная — неважно, должна дать душе покой и тему для раздумий.

Древние — они ведь никакие не древние. Они современники наши, и даже собеседники. Одни и те же задачи решают от века люди, произведённые от одной крови для обитания по всему лицу земли. И вся задача их — в поиске Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас (Деян. 17, 26–27).

Сообщение **Георг** » 07 июл 2010, 00:05

Протоиерей Андрей Ткачев _ Миссионерские записки. Часть 6

Сила прихода

Разобщенные люди мало на что способны. Напротив, люди сплоченные, организованные могут, если и не горы свернуть, то сделать очень много. В истории всегда хватало людей, стремящихся «организовывать» народные массы в корыстных целях. Одна из церковных задач – ради Христа, а не ради корысти, ради одного только выживания даже, организовывать живые приходы, объединенные молитвой, общим делом и руководством приходского духовенства.

Можно начать с простых вещей. Священник перед службой, сразу после часов обращается к прихожанам: «Братья и сестры, в ближайшие дни будет рожать наша прихожанка N. Прошу вас сегодня на службе помолиться об успешном исходе ее первых родов» Дело не хитрое, но великое. Мы настолько погрязли в эгоизме, что даже на «Общее дело» – Литургию, приходим только с личными просьбами и желаниями. Подобные же просьбы священника о молитве рождают любовь и сопереживание. Жизнь в свою очередь не даст заскучать, подбрасывая новые поводы для молитвенного участия в чужой судьбе. «Муж ушел». «Дети заболели». «Работу нужно искать». Причем совместная молитва людей, часто, если не всегда, будет рождать ответы в виде чуда. Дети выздоровеют. Муж образумится. Работа найдется. Люди почувствуют, что молитва влияет на мир. Это не пустой обряд, но рычаг, о котором мечтал Архимед. Как говорил Паскаль, Бог, Который есть Первопричина бытия, через молитву дает и нам побыть причиной.

Начинать нужно именно с молитвы. И когда она, хоть и с трудом, но потечет, тогда возникнут новые неотложные задачи. Например, вопросы денежные. Сфера вращения денежных знаков, это сфера проверки человека «на вшивость». Тот, кто не знает «таблицы деления», не умеет отдавать, попросту говоря, не может быть христианином в принципе. Это – паразит, равно далекий от всякой морали, в том числе христианской. И дух эпохи именно заключен, как джин в кувшине, в категориях жадности и материальной корысти. Поскольку Церковь состоит не только из спасенных, но и из спасающихся, то есть тех, в ком грех не умер, но действует, все это касается Церкви напрямую. Жадность и зацикленность на материальном внутри Церкви есть Иудин грех. Это даже и не Церковь уже, но темный двойник Ее, и об этом стоит говорить отдельно и обстоятельно. Не сейчас.

Мы все бедные по одиночке. Вместе мы, если и не богаты, то уж точно не бедны. Любой приход, при мудром руководстве пастыря, обладающего авторитетом в глазах паствы, может решать множество житейских вопросов. В складчину можно не только ремонтировать и строить, но и помогать друг другу. Лекарства, квартплата, текущий ремонт, одежда, еда, все это может время от времени приобретаться для нуждающихся силами общины. Никто пусть не считает себя, по нищете, неспособным на милостыню. Неспособный на милостыню обречен быть нищим по жизни до последнего вздоха. Евангельская вдовица с ее двумя лептами – живой упрек всем, не хотящим думать о чужих нуждах.

Златоуст в одном из слов советовал в воскресный день каждому христианину откладывать некую сумму денег, пусть даже самую маленькую. Эти деньги надо считать святыми, и брать из них для себя категорически запрещено в любом случае. Они именно святы, ибо отложены ради Бога для тех, кому хуже, чем тебе. При таком обычае самый бедный человек раз в месяц будет способен на реальную милостыню. И давать он ее будет тому, о ком знает, там нужда реальна. В случае же общественных нужд не нужно будет отрывать что либо от семьи. Деньги уже будут собраны. Все это очевидно до банальности, но в силу незадействованности звучит, как неизреченные глаголы, слышанные Павлом на третьем небе.

Молитва и пришедшие вслед за ней взаимная любовь и сглаживание имущественного неравенства, врачевание житейских ран христианским милосердием, вот что от нас ожидается. Причем эпоха накладывает на жизнь свою особенную печать. Мы привыкли к тому, что раньше кто-то один (Антоний, Серафим, Сергий) достигал реальной святости, и к нему стягивались ученики. Люди тянулись к святым, словно к солнышку – погреться. Возникали обители, возле которых с радостью селились мирские люди. Святость одной души грела тысячи душ, устраивала быт, давала смысл бытию. Нынче многое изменилось.

Если все мы будем ждать или искать реальную, чудотворную святость, чтобы возле ее ног найти покой и смысл жизни, то мы рискуем умереть в состоянии беспокойства и бессмыслицы. Жизнь нашей эпохи придется строить не вокруг столпов святости, а вокруг живых приходов, где центром является Евхаристия, а за ее пределами действует взаимопомощь и братские отношения, возникшие на фундаменте общей веры и молитвы.

От священника святость ожидается. Она желательна. Но начинать надо сегодня, а значит не со святости, которой нет, а с искренности без ханжества и с энергичности без дерзости. Будут шишки и ссадины. Будут падения и восстания. Но «бой идет не ради славы. Ради жизни на Земле». Христианство православное призвано явить миру свой Лик – евхаристичный, деятельный и милосердный одновременно. И пусть никто не отлынивает, поскольку каждому приходу есть, что вложить в общую копилку.

Вслушиваемся в возгласы

Бог многоименит. Каждое Его Имя выражает одну из граней Его отношений к миру и людям. Все это мы слышим в возгласах священника на службе. Такие краткие славословия и молитвы, как возгласы или прокимны, редко становятся темами размышлений и поучений. Между тем, они бездонны.

Великая, или мирная, ектения и на вечерне, и на утрене, и на Литургии оканчивается всегда одним и тем же возгласом священника: Яко подобает Тебе всякая слава, честь и поклонение, Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Что можно вынести из этих слов? Во-первых, призыв к, насколько возможно, большему прославлению Бога. Он – Царь Славы и полновластный Хозяин мира. Люди, построившие или придумавшие что-то, нередко пользуются огромным почетом и уважением. Бог создал все! «Глубиною мудрости» Он продолжает управлять сотворенным миром. И мы так мало хвалим Его и приносим Ему славу. Между тем, Ему «подобает всякая слава», и больше всего это понятно тем, кого хвалят люди, но кто чувствует себя недостойным похвал. «Хвалить и благодарить нужно Бога», – говорил святитель Лука после удачной операции. «Мы Богу молимся. Бог – наш генерал», – говорил Суворов. Великие успехи давались таким людям потому, что они не приписывали себе удачу, а воздавали «честь и поклонение» Тому, от Которого получили милость. Итак, еще не прозвучал Херувимский призыв «отложить всякое житейское попечение», еще только началась служба, а мы уже слышим призыв принести Богу всякую славу, честь и поклонение.

Собственно, и слово Аминь нельзя произносить небрежно и по привычке. Аминь, это – Имя Христово. В Апокалипсисе говорится: «Так говорит Аминь, Свидетель верный и истинный»

Без этого слова молитва не полна, не закончена. Мы похожи на тех, кто просит, но не верит в то, что получит просимое, если не заканчиваем молитву этим словом. Его нужно произносить так, словно ударяешь печатью по мягкому воску или сургучу, оканчивая и запечатывая важное письмо.

Возглас на Литургии после первого антифона похож по смыслу на возглас после шестой песни на утрене. Там: Ты бо еси Царь мира и Спас душ наших. На Литургии: Яко Твоя Держава, и Твое есть Царство, и сила и слава… И там, и там речь идет о Царстве.

Рай ассоциируется с беззаботностью, безопасностью и невинностью. Счастливое детство более всего похоже на Рай. Но Царство предполагает взрослость. Царство, это – добровольное служение, подчинение, предстояние Царю. Это менее всего спокойная беззаботность. Скорее, это – трезвение и решимость исполнить волю Божию. Ектении нам об этом напоминают.

Напоминание тем более важное, что в повседневной жизни нам кажется, что не Бог правит миром, но жизнь отдана на волю тысяч и миллионов мятущихся человеческих «хочу – не хочу – очень хочу». Замечать, чувствовать волю Божию в повседневной сумятице можно не иначе, как после долгого упражнения и обучения. Литургическая молитва именно готовит нас к тому, чтобы мы вышли в мир, одетые в броню силы и решимости творить волю Бога.

Пожалуй, не стоит ставить перед собою цель разобрать все возгласы. Мы так часто их слышим и произносим, они так часто предлагаются в виде духовной пищи нашему сердцу и уму, что каждый желающий может удобно продолжить этот труд, извлекая для себя пользу. Царевичи во дворцах могут играться драгоценными камнями. Чем мы хуже царевича, если можем, словно рубины и изумруды, перебирать в памяти такие слова: «Благ и Человеколюбец Бог еси», «Под державою Твоею всегда хранимы и Тебе славу воссылаем», «Яко Тя хвалят вся силы Небесные»…

Сообщение **Георг** » 23 июл 2010, 23:57

Протоиерей Андрей Ткачев _ Миссионерские записки. Часть 8

Апостол Павел в Афинах

Глава 17-й книги Деяний апостолов описывает пребывание апостола Павла в Афинах. Там, в частности, говорится, что Павел не имел покоя духу своему, видя город, полный идолов. Душа апостола, воспитанного в правоверном иудаизме, могла возгнушаться этим местом. Ведь для иудея не только явный идол, то есть изображение языческого бога, но и любая статуя, особенно если в руках у статуи есть какой-либо предмет (яблоко, копье, скипетр), является идолом и мерзостью. Афины могли лишиться проповеди и не услышать о Христе, будь Павел человеком, ставящим личные вкусы и привычки воспитания выше задач благовествования.

Вместо этого апостол отыскал повод для проповеди посреди самих статуй, украшавших общественные места. Он нашел жертвенник с надписью «Неведомому богу» и эту надпись взял как повод для проповеди. Любой писатель, любой проповедник знает, как важно не ошибиться в начале слова, как важно найти повод для диалога. Это всегда – половина начатого дела, и даже больше. Плохое начало слова – это нераскрывшийся парашют. Разбитым чувствует себя неудачно начавший слово проповедник. Павел начал гениально, и урок, преподаваемый апостолом, изумителен.

Он, наступая на горло собственному возмущению, называет афинян людьми, «особенно набожными», поскольку, не зная всех богов, но боясь оскорбить невниманием кого-либо неизвестного из них, они воздвигли безымянный жертвенник этому богу. «Вот этого Бога, Которого вы, не зная, чтите, я возвещу вам», – говорит апостол. В мире религиозного плюрализма, в мире, где знают все, но не знают главного, он находит повод для проповеди о Творце и об Искупителе.

Этот урок учит нас терпению и поиску тех зацепок, которые позволяют начать с людьми разговор о «едином на потребу». Мы ведь часто склонны махать рукой и ссылаться на невозможность евангелизации там, где все не по-нашему. Оказывается, зря. Любой народ и любая замкнутая группа внутри народа требуют специфического подхода и неторопливого внимания. С афинянами нельзя говорить так, как с евреями. Для тех нужны доказательства от писаний пророков, а для этих – философские рассуждения. Так и нам: с врачами нужно говорить на одном языке, а с военными на другом, с молодежью на третьем и с учеными на четвертом. Везде есть зацепка и повод, но везде их нужно искать, не позволяя себе эмоционального отторжения и ложно-благочестивого раздражения.

Вот святой Николай Сербский пишет о японцах и хвалит их за то, что у них нет в лексиконе матерной брани. Эта брань не запрещена. Она вовсе отсутствует. Отсутствует то унизительное отсылание к телесному низу и словесное осквернение собеседника, которое так въелось в нашу повседневную речь. Это значит, что японцам можно было бы сказать: «Я нахожу вас как-то по особенному набожными и хочу рассказать вам о Слове Божием, ибо я вижу, что вы благоразумно и целомудренно пользуетесь словом». Живя среди народа, бережно относящегося к старикам и уважающего седину, можно сказать, что и они по особенному набожны, исполняя заповедь о почитании родителей и старших. Такие примеры многочисленны. Можно со страхом, но не без надежды предполагать, что эти примеры есть везде. Мораль оправдывает человеческую жизнь. И мораль всегда питается страхом Божиим, даже если ясного познания о Боге в народе нет.

Сегодняшний мир плюралистичен и терпелив к любым мнениям. «Говори, что хочешь. Только не ущемляй мою гордыню и не мешай мне жить», – вот кредо сегодняшнего цивилизованного человечества. «Мы не хотим вам мешать жить, – ответим мы. – Мы не обещаем не затрагивать вашу гордыню. Но раз вы готовы слушать, мы будем говорить. Тем более что поводы для разговора мы в изобилии найдем у вас же. Хотите слышать о благородстве – мы скажем о Сыне Бога и Чистой Девы. Хотите знать о богатстве – мы скажем о Том, Кто богаче всех. Любите красоту – мы возвестим вам о Краснейшем паче сынов человеческих. Почитаете целомудрие – мы расскажем о Том, Кто чист, на Ком нет пятна». Все моральные достоинства, непременно присутствующие, пусть и в малом количестве, у любого народа, во Христе находят полноту и завершение. Это нужно учиться показывать.

В притче о милосердном самарянине упоминаются две монеты, которые были даны хозяину гостиницы для ухода за избитым разбойниками человеком. Эти монеты – два завета: Ветхий и Новый. Из них нужно черпать все необходимое для исцеления раненого Адама. Ведь «все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности» (2 Тим. 3: 16). И «всякий книжник, научившийся Царствию Небесному, выносит из своей сокровищницы ветхое и новое».

Гостиница – это Церковь. И там же в притче, где Господь Иисус обещает вернуться (ведь милосердный самарянин – это Он), хозяину гостиницы обещается воздаяние, если он потратит (издержит) на лечение больного что-то сверх двух упомянутых монет. Что же можно издержать на лечение сверх Библии и обоих ее Заветов? Очевидно, что всякое полезное знание, использованное ради научения в вере, заключается в этих дополнительных растратах. Апостол Павел ведь был широко и глубоко образован по меркам тогдашнего эллинистического мира. Он знал учения различных философских школ (стоики и эпикурейцы упоминаются среди его слушателей в Афинах), он не стыдился цитировать языческих авторов в проповедях и посланиях. Это – нечто сверх двух монет. Потому и в проповеди Павел потрудился больше прочих, что воевал не одним мечом, но в оружие обращал всякую вещь, попавшую в руки.

Это тоже урок для нас, для учеников Павла и поздних родов. Знаешь одну из наук или несколько – значит сможешь говорить с учеными, да и обычную проповедь сделаешь более убедительной. Служил в армии – значит сможешь общаться со служивыми на понятном для них языке. Любишь искусство – докажи слушающим, что оно в лучших своих проявлениях есть сплошь дитя христианской культуры. Знаешь языки, путешествовал, имеешь богатый личный опыт – все обрати на пользу распространения Христовой благодати. Иными словами, умножай знания, прибавляй к двум монетам, трать больше. Господь вернется и воздаст. Только ни от кого не отмахивайся. Преодолевай личную неприязнь. Те, кто не нравится тебе, весьма любимы Богом, Которого ты проповедуешь. Они не знают Его еще, как должно, но они наверняка чтут Его как Бога неведомого. Среди их идольских капищ найдется расчищенное место для христианского алтаря.

Со временем этот труд будет иметь плоды. Или в сто, или в шестьдесят, или в тридцать раз, как в притче. Так и наполненный некогда идолами город Афины стал городом христиан, городом епископской кафедры, городом, воспитавшим множество святых. Не во время Павла, а гораздо позже. И наш труд не для завтрашнего дня, а для вечности. Будь внимателен, проповедник. Со временем там, где не знали Бога, напишут то, что начертано на одном из храмов Троицкой лавры: «Ведомому Богу».

Сообщение **Георг** » 24 июл 2010, 18:54

Протоиерей Андрей Ткачев _ Миссионерские записки. Часть 7

Канон

Среди нашего брата священника есть много тех, что скажут: «Читай каноны», – или спросят: – «Каноны читал?» Но нелегко найти священника, согласного разобрать с человеком смысл канонов, хотя бы некоторых ирмосов. А между тем это дело великое и полезное, отсутствие которого колоссально снижает пользу от чтения и слушания канонов. Но все прекрасное – редко, а все полезное – трудно. Трудность основательного знакомства с канонами заключается в том, что канон есть область тесного взаимодействия трех важнейших и довольно автономных явлений: молитвы, библейской истории и поэзии.

Каноны как форма совместной молитвы родились на основании событий священной истории. Первое событие – переход евреев через Красное море, по дну. Это было великое проявление Божественного всемогущества. Бог явно вмешался в историю людей, не оставляя сомнений в том, что Он не далек и не безразличен к нам, но близок, иногда – страшно близок. Это и прообраз Крещения, при котором враг-фараон гибнет, а человек вступает в область длительного путешествия к обещанному блаженству. Отсюда бесчисленные варианты перепевов этой темы: «Яко по суху пешешествовав Израиль, по бездне стопами…»; «Воду прошед, яко сушу, и египетского зла избежав…» и прочее. Всякий раз, начиная слушать канон на утрене или читать его дома, мы должны вспоминать об этом грандиозном событии мировой истории, которое не имеет право быть забытым.

Второй песни ни в минеях, ни в молитвословах нет. Каноны, состоящие из девяти песен, поются так, что после первой песни поется сразу третья. Это потому, что основа этой песни – обличительная песнь Моисея из книги Второзакония. Она полна упреков и пророческих угроз, поэтому включается в службу только Великим постом.

Ну а дальше последовательно нам предстоит познакомиться с историей Самуила и благодарственной молитвой его матери Анны (3-я песня), книгой пророка Аввакума, пророчествами Исаии, историей Ионы, событиями, происходившими с пленными отроками в Вавилоне. Это темы, соответственно, следующих песен, включая предпоследнюю. Девятая посвящена Богородице, и ее ирмос предваряется умиленным пением слов Самой Пресвятой Девы: «Величит душа Моя Господа».

Стоит ли говорить о том, что любовь к священным текстам и знание их способны превратить посещение службы в богомыслие и даже в созерцание? Пожалуй, не стоит. Это и так понятно. Но на деле мы зеваем на кафизмах из-за плохого знания Псалтыри и мучаемся на канонах из-за непонимания смысла этих песнопений. И та, и другая беда нередко усугубляется невнятным или беглым чтением и пением. Так во что же мы рискуем превратить – а то местами и превратили – наше Богослужение? И это при том что оно – главное богатство Православия.

Православная вера литургична. Понимает христианство, говорил Хомяков, тот, кто понимает литургию. Между Православием и Богослужением можно без страха ставить знак равенства. Это не будет ни грехом, ни преувеличением, но исповеданием истины: Православие = Богослужению. Пусть внешняя миссия изучает языки и, словно к замкам с секретами, подбирает ключики к сердцам инославных, иноверных, инородных. Внутренняя миссия не может обойтись без погружения в смысловую красоту Богослужения.

Ведь это – не просто сила ко спасению всякому верующему. Это – сила и красота одновременно. Сколь многие люди пытаются писать стихи о Боге и религиозных переживаниях! Этот поток рифм, стремящийся к бесконечности, иногда напоминает наводнение пошлости. А ведь оно пересохло бы, пересохло бы изрядно это наводнение, будь мы чувствительнее хоть на грамм к поэзии Богослужения! Вот один ирмос:

«Услышах слух силы Креста, / Яко Рай отверзеся Им, / И возопих: Слава силе Твоей, Господи». Стоит вчитаться только в эти краткие от гениальности строчки, чтобы перестать изливать душу в тетрадку из 18 листов. Если душа нашла себя в сильных словах другого, свои слабые слова сплетать уже нет смысла.

Знакомство с канонами, их изучение – это троякая задача. Задача молитвенная, богословская и культурная. Причем при всей ее неотложности и неизбежности далеко ходить не надо. Стоит, поминая почивших родственников, выучить ирмосы панихиды. Они прекрасны! Или открыть свой молитвослов. Три канона и последование к причастию должны быть в каждом.

Писание

Дважды в символе веры говорится о Святом Писании. Христос воскрес в третий день, согласно с Писанием, и Дух Святой говорил через пророков. То есть слова Моисея, Давида и прочих великих мужей были вдохновлены Утешителем. Очевидно, что изучение Писания должно быть одним из наших главных занятий. Человек – словесное существо, и ему не меньше хлеба нужна словесная пища. Единым хлебом жить человек не может. Эту цитату мы хорошо знаем. Важно делать из нее практические выводы. Вывод, собственно, один. Словесных овец Христова стада нужно выводить на тучные пастбища с сочной травой Божественных слов. Не к силосной яме с человеческими преданиями, а именно на тучные пастбища.

Раскрывая на службе Евангелие, мы совершаем действие, сходное по смыслу с развертыванием антиминса для евхаристии. Эти маленькие буквы таят в себе неземную силу. Они смело благовествуют правду Божию всякому умеющему читать. Книжники древности догадались, почувствовали, что в Писании нет лишних слов и даже черточек, что и подтвердил Господь Иисус Христос. Все важно, все таинственно, все назидательно. Книжники считали, что в буквочках и черточках заключена Слава Божия. Она подобна узнику, сидящему в темнице, где каждая буква и слово подобны прутьям и заклепкам ограды. Понимание смысла Писания есть, таким образом, освобождение Божественной силы и премудрости. Эти же книжники поняли и сказали, что в Писании решительно все, даже самые далекие, казалось бы, тексты, говорят о Мессии. И эту мысль тоже подтвердил Господь Иисус, говоря: «Исследуйте Писания. Вы думаете через них иметь жизнь вечную, а они свидетельствуют о Мне».

Еще не было сформированного кодекса новозаветных книг, и апостол Павел, имея в виду Ветхий Завет, говорил, что все Писание богодухновенно и полезно для вразумления, обличения, назидания. Не имеет оправдания, ни богословского, ни простого человеческого, невнимание к священным текстам, нелюбовь к ним. Это – опосредованная холодность к Самому Богу, говорившему через пророков.

Писание не только написано о Христе. Оно также написано и обо мне. Я имею право спрашивать Бога: Господи! Вот я прочел страницу. А где здесь я? И где здесь Ты? Что Ты хочешь мне сказать?

Лучшая проповедь митрополита Антония (Блума) была та, где он сказал, что ничего не понял в прочитанном. Вот, дескать, Христос с нами только что разговаривал, а я, говорит митрополит, ничего не ощутил, ни на что не отозвался. Люди потом со слезами благодарили пастыря, говоря, что теперь они поняли, как слушать Евангелие.

Изумление и вопрошание необходимы при чтении и слушании Писаний. А еще – внимательное и молчаливое ожидание ответа. Так, когда Господь звал Самуила при скинии, говоря: «Самуил, Самуил», тот думал, что зовет его старец-первосвященник. Но, наученный тем, Самуил понял, что это его зовет Господь. И в следующий раз в ответ на голос, называющий его по имени, отрок сказал: «Говори, Господи. Слушает раб Твой».

Вот и нам, стоя в храме на чтении Евангелия и Посланий, можно и нужно сказать в сердце: «Говори, Господи. Слушает раб Твой».

Мы можем удивляться той перемене, которая наступала в жизни многих святых после услышанного отрывка из Писаний. Антоний Великий услышал: «Раздай все и следуй за Мной», – и тут же поступил по услышанному. И не только Антоний. Дело не только в глубине души и в жаре сердца, которыми отличались святые. Дело также в том уважении к литургии слова, которое было характерно для Древней Церкви. Пение псалмов, чтение Писания и проповедь – все то, что предваряет Евхаристию, – занимало, а кое-где и сейчас занимает час и более. Копты и сейчас читают пять отрывков из Нового Завета, некоторые – на двух языках. В литургии Иакова непременно читается отрывок из Ветхого Завета. Слово Божие пронзает совесть, смягчает раны души, напитывает человека. Когда скажут: «Благодарим Господа», вся церковь будет уже разогрета, насыщена словом, готова для евхаристии.

Очевидно, не завтра мы вернемся к этой древней и благословенной практике. Но тогда надо читать Писание самим или собираться для этой цели вместе хотя бы раз в неделю. Не надо бояться, что подобная практика кому-то напомнит протестантизм. Во-первых, это не так. Во-вторых, хороший опыт не грех и «оправославить». Кто сейчас помнит о том, что воскресные школы в нынешнем виде сформировались в Англии? Какая нам разница, где они сформировались, если опыт полезный, и мы с трудом представляем приходскую жизнь без подобных школ.

Да и какой здесь протестантизм, если в утренних молитвах Макарий говорит: «Даруй мне, восставшу, словесем Твоим поучитися». Если об Афанасии Великом говорили, что он так знает все книги Писания, как редко кто знает хотя бы одну книгу. Если Златоуст, не умолкая, во время и не вовремя, по апостолу, разъяснял народу святые тексты. Если отцы пустыни учили целые книги наизусть.

Православный человек – это человек Чаши и Книги. Если только Книги, то, да, это – протестантствующий человек. Но если только Чаши, то это человек, возможно, святой, но бессловесный. «Свят, но искусен». Опыт же говорит, что благочестивое невежество есть бомба великой разрушительной силы. Милосердный Иисусе, вразуми нас и научи исправиться. Тем более что читать мы все умеем.

Главный враг проповедника

Главный враг проповедника – это совесть, связывающая язык. «Чему я могу научить людей, если я глуп и грешен?», – думает пастырь и молчит. А раз молчит, значит, лишает паству словесной пищи. Пастырь боится фарисействовать, боится того, что жизнь его не оправдывает произнесенные слова. В этом страхе есть благочестие, но есть в нем и неразумие.

Было бы неплохо, если бы проповедовали только святые. Но, во-первых, сами святые откажутся себя такими признать. Во-вторых, если Петр отрекся, а Павел был гонителем, то не значит ли это, что поиск абсолютной святости может привести к ошибке скорее, чем к торжеству Православия? Что, если бы Петр отказался благовествовать и писать послания на основании того, что он сильно согрешил? Ответ, кажется, очевиден.

Если у мирянина от объедения, от осуждения или от злобы бесовской ночью, накануне воскресного дня, случится осквернение, то ему нужно воздержаться от причастия. Но если то же самое случится со священником, он не может не причащаться, поскольку не может не служить. То же самое касается и проповеди. Личное совершенство – вожделенная цель, но не лишать же людей службы до тех пор, пока цель не достигнута.

Православный христианин есть человек Чаши и человек Книги. И литургия есть не только принесение Бескровной Жертвы и вкушение от Нее, но в службе есть также место для литургии слова. Литургия слова предполагает чтение, внимательное слушание священных текстов и их истолкование, то есть проповедь. Как нельзя лишать людей литургии и причастия, исходя из собственной «грешности», точно так же их нельзя лишать словесной пищи.

Совесть будет обличать, и священник не раз выплачет в одиночестве ту боль, которая рождается от столкновения высокого призвания и личного недостоинства. И сами проповеди священник будет говорить не сверху вниз, как знающий – невеждам, но он будет говорить в режиме сострадания пастве и единства с ней, словно самому себе.

Священник, осквернившийся во сне, но обязанный служить, должен вычитать «Правило от осквернения». Эти молитвы и смирят, и утешат человека. Но о чем думать и что читать человеку, который должен проповедовать, а совесть склеивает ему уста? Не думаю, что предложу панацею, но меня самого утешают и ободряют мысли, которыми хочется поделиться.

Если я буду святым, то ничего не добавлю к святости Бога. Если я буду грешен, как есть, и еще больше грешен, то ничего не отниму от святости Бога. Бог свят без меня и независимо от меня. Он достоин хвалы, и Его нужно хвалить независимо от наших личных внутренних состояний. Я обязан это делать, если я верю в Бога. И я обязан проповедовать, если я священник.

Было бы странно, если бы мы сказали: «Сегодня я чувствую себя превосходно. Совесть ни в чем меня не обличает. Значит, я буду хвалить Бога и (в случае, если я священник) проповедовать». Зато в другой день мы бы сказали: «Я грешен и слаб. У меня болит душа. Совесть меня истерзала. Я не буду молиться и проповедовать».

Священник не имеет право на такой сентиментальный волюнтаризм. Он обязан благовествовать день ото дня спасение Божие, обязан благовествовать «силою многою», и это не должно зависеть от его личных переживаний.

Ветхозаветный закон запрещал священнику раздирать ризы даже в случае смерти собственного ребенка. Этот же закон повелевал приносить ежедневные жертвы независимо от бед и сложностей, переносимых иереем. Нам тоже нелишне отвязать священные обязанности от сентиментальных переживаний. В этом и заключается, быть может, единственное отличие священника от мирянина. Священнику нельзя уставать, опускать руки, останавливаться. Никто не знает, что внутри у него творится. Никому и не надо это знать, поскольку никто из жалости не снимет с него груз однажды взятых обязанностей. И Николай Сербский говорит о том, что никто не знает, какие вихри и огненные смерчи бушуют на Солнце. Главное, что к нам энергия светила приходит в виде теплых и жизнетворных лучей.

Итак, Господь свят. Если говорить привычно-умным языком, то Он объективно свят, свят независимо от наших пороков и добродетелей. Спасение, которое Он «соделал посреди земли», требует непрестанного напоминания и благовествования. У священника нет ни одной отговорки, если он не проповедует.

Конечно, необходимо готовиться. То есть делать выписки, читать, запоминать, думать, перед проповедью молиться. Но главное – отказаться раз и навсегда от той ложной мысли, что мы недостойны проповедовать. Не может быть недостойным тот, кого Сам Господь призвал к этому труду, нелегкому, но благословенному.

Сообщение **Георг** » 01 авг 2010, 21:40

Протоиерей Андрей Ткачев _ Выбор веры

Преподобный Нестор рассказал нам в «Повести временных лет» о том, как Владимир князь выбирал веру. Словно перед «Витязем на распутье» на картине В. Васнецова, перед князем открывались три дороги: христианство, ислам, иудаизм. Пока проповедники расхваливали перед князем каждый свою веру, мир небесный замер в напряженном ожидании. Куда склонится сердце князя? В какую сторону потечет жизнь многочисленного народа?

Сердце царя – в руках Божиих. И Богу часто нужно призвать одного, чтобы через него обратить многих. Так случилось с Владимиром. Но ведь не только он ценен в очах Создателя. Ценен каждый человек. И если тогда вождь выбирал за всех своих подданных, то сегодня каждый выбирает за себя. В наше время небеса замолкают в ожидании поминутно, потому что ежеминутно где-то в мире совершается мировоззренческий выбор, решаются вопросы религиозного самоопределения.

Мы привыкли смотреть на вопросы веры как на вопросы всенародные. Словно ветхозаветный Израиль, мы мыслим категориями больших чисел: «весь народ грешен – весь народ свят», «все веруют – все отступили». А ситуация, между тем, давно изменилась. Многие социальные скрепы распались. Слово «соборность» звучит архаично и малопонятно, зато всем понятно слово «индивидуализм». На плечи отдельного индивида (заметим: чаще всего отнюдь не богатыря) легла тяжесть личного религиозного выбора. Есть Бог или нет?! Если есть, то в какую общину войти, по какому закону жить, как молиться? Какой фактор в этом выборе решающий: голос крови, авторитет предков, личный опыт? Вопросы более чем серьезные. Нечувствие их остроты рождает преступное легкомыслие, рождает соблазн легкими способами лечить глубокие раны.

Я боюсь веры по привычке. Если верить только в силу традиции и в силу происхождения, то тогда есть своя нерушимая правда и у язычников, а князь Владимир нарушил обычаи отцов. Вопрос о вере – это вопрос об истине. Если традиция противоречит истине, такую традицию надо отвергать ради евангельской новизны, сколько бы столетий за этой традицией ни стояло. Религиозное самоопределение в нашем мире и в нашу эпоху, таким образом, требует растревоженной совести и внутреннего огня. Религиозное самоопределение меньше всего сочетается с самодовольным спокойствием.

Наш народ, несколько поколений которого выпали из пазов и очутились в огненном водовороте, получил реальный шанс уверовать заново, ощутить и понять Церковь как истинную Мать и Лестницу к Небу, а не как культурно-бытовой довесок к привычной действительности. Этот подарок тяжел, как шапка Мономаха, как меч Ильи Муромца. Такие подарки Бог кому попало не раздает, но лишь тем, кто эту благородную тяжесть способен вынести. Мы возвращаемся домой. Но возвращаемся не стройными колоннами, а поодиночке, словно бойцы, бежавшие из плена или вырвавшиеся из окружения. Процесс возвращения к святыням растянут во времени и осложнен тысячами условностей. Все это требует повышенной чуткости от пастырей и от уже воцерковленной части народа.

Кому из нас не известен тот факт, что многие, очень многие люди, прежде чем переступить порог храма и выплакаться у Распятия или на исповеди, обошли десятки сект, пропустили через себя тонны религиозной литературы и макулатуры? Факт слишком известный, но мало осознанный. Не от глупости и не от легкомыслия люди занимаются дыхательной гимнастикой, сидя в странных позах, мучают себя диетами и голоданиями, читают мудреные книги и с тоской смотрят на Восток, воображая рериховские пейзажи. Душа человеческая взыскует глубины. Церковь представляется ей погрязшей в обряде и сухом морализме. Чтобы Церковь и истина в сознании человека сблизились, чтобы человек смог повторить слова апостола Павла о том, что «Церковь есть столп и утверждение истины», нужно пройти немалый путь. Пока путь не пройден, церковная жизнь кажется банальной. А истина банальной быть не может. Вот и мечется душа. Вот и пробует себя то в оккультных практиках, то в опытах по раскрытию в себе глубинных сил и способностей. Все это, по сути, скитания блудного сына «на стране далече», все это – духовный голод, заставляющий пасти свиней и питаться их рожками.

Они вернутся. Нужно верить в это. Этого нужно хотеть и об этом молиться. Боже сохрани принять на себя образ старшего брата из притчи, который не искал младшего, не скучал по нем, а когда тот пришел, не порадовался и даже начал упрекать отца. Отец ждет и любит. Блудный сын кается. И только старший брат зловеще темнеет на заднем плане притчи. Иногда блудный сын и не идет домой только из страха перед упреками старшего брата.

Человека нужно иногда поругать, человека можно смирять. Но для начала человека нужно учить. Если же он, утомленный духовными скитаниями, пришел сам, то ни учить, ни ругать его сразу не надо. Нужно радоваться о нем, ибо он «мертв был и ожил; пропадал и нашелся». Мистические глубины Востока обманут своей пустотой, и годы, потраченные на медитации, окажутся годами, прожитыми зря. Тогда люди придут в храм. Они придут голодные, истосковавшиеся по слову Божиему и по молитве, жаждущие святого причащения. Если мы находимся в числе исповедников истины, то мы должны ждать этих людей, выглядывать их с порогов наших храмов. Не возвращаются, не идут ли? И это – минимум нашей ответственности, не говоря уже о том, что и помочь надо, и руку протянуть.

Вернутся и протестанты. Пусть не все, но многие. Они ведь в большинстве своем и крещены в детстве, да и в протестантстве очутились только оттого, что кто-то другой, а не православный священник впервые открыл перед ними Евангелие. Они вернутся, и мы будем считать, что в тех, прежних общинах они проходили углубленный курс по изучению Священного Писания. Таков был Промысл Божий. Так и запишем. Все это происходит уже сегодня, но не так массово, чтобы заметно было обывательскому, незаинтересованному взгляду. Со временем же, по воле Воскресшего из мертвых, этот процесс станет заметен большинству людей и у нас, и за рубежом.

Человек со временем теряет жизненные силы. И все человечество как единый организм постепенно истощается и слабеет. Оно увеличивается в количестве и обрастает техникой, но все же чахнет. Так вот, несмотря на это общечеловеческое истощание, нас может ожидать период, очень похожий на сказанное в Откровении: «Вот, Я отворил перед тобою дверь, и никто не может затворить ее; ты не много имеешь силы, и сохранил слово Мое, и не отрекся имени Моего» (Откр. 3: 8 ).

Наша Церковь будет содержать со временем в своих недрах множество христиан, прошедших через мыслимые и немыслимые духовные соблазны. Этих христиан уже никто и ничем не соблазнит. Они будут способны к всемирному свидетельству. Я не фантазирую, но говорю о том, что вполне возможно, о том, что я лично предчувствую.

Ну, а до тех пор нужно спорить, проповедовать, читать, говорить. Нужно подниматься, если упал, и будить друга, если тот уснул. Нужно пройти сквозь эпоху религиозных шатаний так, чтобы на выходе опять называться по праву Святой Русью.

Одно только стоит добавить: священство к этим процессам должно быть готово лучше всех и раньше всех.

Сообщение **Георг** » 04 авг 2010, 22:56

Протоиерей Андрей Ткачев _ Миссионерские записки. Часть 9

Идеальный приход

Давайте представим себе идеальный приход. Если наше представление будет правильным, то не факт, что мы воплотим идеал в нашей действительности. Не воплотим. Но деятельность свою будем соотносить с нормой и будем, таким образом, к норме и идеалу приближаться.

Так, к примеру, существуют эталоны мер и весов. Взвешивая нам помидоры, продавщица называет вес, а значит, и цену далеко не по аптечным меркам. Она погрешает с точки зрения эталона. Но именно эталон дает возможность что-либо вообще взвешивать и считать. Так же и столяр, замеряя размеры будущего шкафа, руководствуется эталоном метра и сантиметра, хотя неизбежно погрешает в точности. Норма дает возможность сравнения и поступательного движения при смиренном осознании того, что полного совпадения нормы и факта не будет.

Каков же он, идеальный приход? Во-первых, евхаристичен. Таинство Тела и Крови Христа для такого прихода – это пульсирующее и живое сердце. Все остальное получает импульс роста и движения отсюда. Приход – это семья причащающихся от одной Чаши людей – людей, единокровных благодаря Причащению.

Во-вторых, приход должен включать в себя представителей всех имеющихся в обществе слоев и групп. Там должны быть гармонично представлены интеллигенты и простецы, старики и молодежь, семейные и одинокие. Плохо, если в храме одни лишь люди старшего возраста. Значит, для молодежи в храме ничего не приготовлено. Но плохо также, если в храме одна молодежь. Значит, стариков вытеснили «за ненадобностью».

Хорошо, если среди прихожан есть профессора, актеры, архитекторы. Но плохо, если приход сплошь состоит из интеллигентов. Тогда на лицо угроза иллюзии избранности и, как следствие, снобизма прихожан.

Древность должна воскреснуть и оживиться на наших глазах. Богатые и бедные должны вновь сойтись у одной Чаши. Причем в пропорциях, существующих в обществе: один богатый на сто бедных и простых. Изобилие богатых тоже способно родить сомнение.

Итак, «если в собрание ваше войдет человек с золотым перстнем, в богатой одежде, войдет же и бедный в скудной одежде, и вы, смотря на одетого в богатую одежду, скажете ему: тебе хорошо сесть здесь, а бедному скажете: ты стань там, или садись здесь, у ног моих, - то не пересуживаете ли вы в себе и не становитесь ли судьями с худыми мыслями?» (Иак. 2: 2–4).

Приходы должны общаться между собою. Прихожане должны ходить в другие приходы на праздники, должны с любовью общаться с другими пастырями. Духовники не должны препятствовать этому общению из зависти или корысти. Древние сказали: если двое делают одно и то же, то это не одно и то же. При всей одинаковости богослужебного чина и Таинств в каждом приходе они совершаются со своими особенностями. Таков закон могущественного влияния личности на все, чем она занимается. Одинаковость устава не превращает нас в близнецов. И прихожанам нужно видеть эти различия, отмечать их как в хорошую, так и в дурную сторону, чтобы «испытанная вера оказалась драгоценнее гибнущего, хотя и огнем испытываемого золота» (1 Пет. 1: 7).

Если же священник ревнует прихожан к другим пастырям, внушает мысли об избранничестве его общины, критикует всех остальных, то его приход рискует превратиться в секту, а сам пастырь – либо в «гуру», либо в банального гордеца и завистника.

Все прочие виды активности, в том числе социальной, родятся сами собой. В мире нет людей бесталанных. И стоит согреть человеческую душу молитвой и Евхаристией, как она устремится к творческой самореализации. Один разобьет во дворе храма клумбу, другая возьмется шить облачения, третий пожертвует деньги на новый колокол, четвертый начнет проводить воскресные дни у постелей больных. Кому-то со стороны может показаться, что это плоды организационных талантов настоятеля. А это на самом деле совокупный труд, общее дело, то есть «литургия», ставшая возможной после того, как человек приобщился к самой важной Литургии – Причастию.

Спрашивать: зачем нам такие приходы? – как-то язык не поворачивается. Они нужны как воздух. Но можно спросить: что общего между этими гипотетическими идеальными общинами и миссионерством? Ответ прост. Такие общины оправдывают Евангелие в глазах мира и дают пример. Все проблемы христианства заключены в одном словосочетании – «плохие христиане». Разрушить дурные стереотипы, дать место славе и благодати Божией – что может быть для миссии лучше?

Можно сказать, что идеальный приход – это то место и тот образ жизни, который делает возможным раскрытие глубинных талантов человека, делает человека самим собой. Ведь до прихода ко Христу мы не знаем самих себя. Из всех мыслимых потерь после потери Рая самая горькая – потеря себя самого. Приходя же к Воскресшему Господу, мы себя вновь – или даже впервые – находим. А найдя, начинаем жить в ту меру общей пользы, на какую способны.

Но поскольку приход ко Христу не есть приход одного к Одному, но есть вхождение также и в семью – в Церковь, то человеку нужна среда для восприятия полноты веры и для самораскрытия в вере. Этой средой именно является приход. Больной приход рождает больных прихожан и делает больными здоровых. Здоровый приход способен воскрешать людей из гробов отчаяния и бессмыслицы и превращать Евангелие из читаемой Книги в воплотившийся факт.

Мысли по поводу идеального прихода можно и развить, и продолжить. Одно только не стоит забывать: Абсолютная Истина не лежит у нас в кармане, мы лишь на пути к ней. Ну, а эталон, как уже ранее сказано, помогает решать конкретные задачи, но воплощается в жизни очень и очень редко.

Сообщение **Георг** » 20 ноя 2010, 08:55

Протоиерей Андрей Ткачев _ Лютеров догмат

Лютеров догмат — «Только Писание» — слышал всякий, кто общался с протестантами. Любят они цитировать одно из последних предложений в Апокалипсисе, где говорится об угрозах тем, кто приложит или отнимет нечто от слов пророчества книги сей (См. Откр. 22, 18–19). Слова эти остры, и правильное понимание их даёт человеку оружие, неправильное угрожает самому неосторожному пользователю. Таковы все Писания.

Апокалипсис завершает Новозаветное Откровение, но не завершает историю. История продолжается, а значит, продолжается действие в ней Духа Божия и Промысла Божия. Единственная историческая книга Нового Завета — книга Деяний апостольских — не заканчивается словом «аминь». Это ни в коей мере не случайность. Слово «аминь» — не просто завершение текста и запечатление его, но и имя Христово: Так говорит Аминь, свидетель верный и истинный (Откр. 3, 14). Апостол Лука, поставивший «аминь» в конце своего Евангелия, смеем полагать, не просто забыл дописать его в конце книги Деяний. Правильно будет думать, что Сам Бог, двигавший пишущей рукой апостола, в нужное время эту руку удерживал. Книга Деяний не окончена в том смысле, что начавшаяся история Церкви непрестанно продолжается, и лишь в последние мгновения человеческой истории, перед Страшным Судом, книга эта будет вполне завершена и, вместе со свернувшимися небесами, свёрнута.

За обретением правильной точки зрения на соотношение Предания и Писания обратимся к опыту ветхозаветному. Запрет на убавление и отнятие находится в Библии гораздо раньше, чем он появляется в Апокалипсисе. В книге Второзакония читаем: Всё, что я заповедую вам, старайтесь исполнить; не прибавляй к тому и не убавляй (Втор. 12, 32). Если отнестись к этим словам с современной протестантской категоричностью, то следует ограничить священные книги только Пятикнижием, отказав в священном достоинстве книгам историческим, учительным и пророческим. Такой соблазн действительно был. Саддукеи, например, говорили, что нет ни воскресения, ни ангела, ни духа; а фарисеи признают и то и другое (Деян. 23,

. Формальная правда на стороне саддукеев, поскольку о воскресении и духовном мире молчит Закон. Но правильное понимание на стороне фарисеев. Они понимали священную историю не только как хранение однажды данного, но и как продвижение вперёд и накопление опыта. К синагогальному чтению Торы были добавлены чтения пророков. К основным праздникам, установленным в Пятикнижии (это Пасха, Пятидесятница и Кущи) добавились праздники, возникшие позже. Самые известные из них — Пурим и Ханука. Был накоплен огромный опыт внехрамового благочестия, заключавшийся в изучении и толковании Писаний, молитве и скрупулёзном выстраивании жизни в соответствии с Откровением. Если мы сегодня пользуемся всеми сокровищами Ветхозаветных Писаний и знаем, что все они «свидетельствуют о Христе», так это благодаря не только сбережению однажды данного на Синае, но и благодаря исторической открытости Ветхозаветной Церкви. Благодаря внимательности к словам и действиям Бога и чуткому вслушиванию в пульс священной истории.

Конечно, подобная жизнь трудна и рождает соблазны. Сколько, например, нужно было внутреннего труда и небесной помощи, чтобы включить в канон Песнь песней! Гораздо легче было спрятаться за Тору и назвать Песнь песней книгой соблазнительной. Но в том-то и подвиг Церкви, что она должна отделить правду от лжи, и не дай Бог одно с другим не перепутать!

Совершенно понятен страх запутаться в преданиях человеческих и отыскать скалу, на которую можно безбоязненно опереться. Протестанты так и делают. «Вот Писание», — говорят они, не давая себе труда понять, что это не Книга, в готовом виде упавшая с Неба, но книга, долгими столетиями писавшаяся Церковью, вначале Ветхозаветной, а затем Новозаветной. Мусульмане верят в то, что Коран существует на небе и был однажды и навсегда дан Мухаммеду. Мы так о Библии не думаем. Мы знаем, к примеру, что само Откровение Иоанново, в котором есть угроза добавляющим и отнимающим, не было сразу включено в новозаветный канон. До него и вместо него могли читаться в собраниях другие книги, ныне не включённые в канон. Бог дал такое право Церкви и, мало того, возложил на неё обязанность выделять из потока Предания некую фиксированную и переданную на письме часть. И эта записанная часть Предания может быть понята и усвоена лишь в более широком контексте Предания. Таков закон: вначале Бог и Церковь, затем — Книга, Богом данная Церкви. Само слово «Библия», столь любимое протестантами, отсутствует в Писании. Златоуст назвал этим греческим словом собрание священных писаний, и всякий протестант, говорящий, что любит Библию, пользуется при этом термином из Предания Церкви.

Никто не спорит сегодня о дополнении и расширении книг библейского канона. Канон сформирован вот уже в течение более чем полутора тысяч лет. Споры могут вестись и ведутся лишь о правильном понимании Божиих слов, о методах раскрытия их смысла и, что несравненно сложнее и важнее, о приближении к Автору Библии и общении с Ним. Бог первичнее Писания, и общение с Ним было возможно без посредства книг во времена от Адама до Моисея. Церковь и ныне не выводит догматы из Писания, но подтверждает догматы Писанием, поскольку догматы веры Церковь получила от устной проповеди апостолов, сказавших несомненно более, чем написано. Иной обряд, такой как земной поклон перед освящёнными евхаристическими Дарами, говорит об отношениях человека и Бога больше, чем многие страницы текста. Протестант же, напротив, отвергает историческую Церковь, хранящую Откровение, и силится воссоздать её на основании текстов, полученных от Церкви, и в соответствии со своим частным пониманием текста. Если есть Церковь, то есть и Писание и правильное понимание последнего. Если же есть только Книга, а человек отставлен на произвол вольных интерпретаций, то Истина неизбежно будет страдать от служения смертоносным буквам (2 Кор. 3, 7), что мы и наблюдаем наглядно на примере Реформации, не имеющей своего законченного лица.

Нам, конечно же, предстоит и делом, и словом доказывать родовую, органическую связь Церкви и Писания, Писания и Евхаристии. Нам предстоит выстраивать мост, приводящий людей, полюбивших Иисуса Христа через Книгу, к Церкви, Главой Которой Иисус является. Труд этот не прост, но священ и многоплоден. Книга Деяний продолжает писаться, и слово «аминь» в конце её ещё не поставлено. Дух Божий живёт в Апостольской Церкви и продолжает действовать тихо, но удивительно. «Протестанты всех стран, воцерковляйтесь», — можно сказать без всякой тени иронии. Только чуть больше внимания к истории, чуть больше знания её, и путь от Книги до вхождения в благодатное лоно, родившее Книгу, заметно сократится.

Сообщение **Георг** » 26 ноя 2010, 03:19

Протоиерей Андрей Ткачев
Христос без Креста (продолжение дискуссии)

Как-то так случилось, без усилий с моей стороны, что многие мои статьи вызывают шквал эмоций и бурные обсуждения. Часто это касается тех работ, где прямо или косвенно затрагивается протестантизм. Меньше всего в жизни я люблю спорить. Но раз молчать нельзя, а споры возникают сами, то придётся продолжать тему. К тому же, я хорошо знаю, что самая бурная негативная реакция возникает у тех, кого «зацепило», кто чувствует правду сказанного, но не готов согласиться. Отсюда пафос сопротивления и ломка копий о чужой щит. Кто молча прочёл и молча забыл, тот, скорее всего, долго останется без перемен. А кто возмущён и молчать не может, тот, того и гляди, через годик напишет: «Вы были правы. Спасибо».

В качестве продолжения духовного пиршества я хочу предложить вам изысканное блюдо, которым насладился много лет назад и вкус которого забыть не могу. Это ёмкая фраза, состоящая из немногих слов, описывающая современный протестантизм. Автор слов — протоиерей Фома Хопко, клирик Американской Православной Церкви. Он пишет: «Что такое современный протестантизм? Это вера в то, что некий Бог (без гнева) спасает некоего человека (без греха) и вводит его в некий рай (без суда) при помощи некоего Христа (без Креста)». Прежде чем читать дальше, перечитайте эту фразу ещё разок-другой и помолчите.

А теперь можем продолжать. Можем постараться «разжевать» смысл этой ёмкой и для многих обидной фразы. Бога не хотят бояться. Его сразу хотят любить. Хотя второе без первого невозможно. «Сначала я боялся Бога. Теперь я люблю Его». Это слова Антония Великого. Это голос Православия. Протестантизм же (современный, подчеркнём) начинает строить дом с крыши. Самому Богу протестантизм отказывает в гневе, делая вид, что это не Он навёл на мир воды потопа и не Он сжёг Содом и Гоморру. Сказать, что был другой Бог, мстительный Бог Ветхого Завета, означает попасть в гностики, то есть в ересь. Сочетать любовь и наказание трудно. Иногда и Апокалипсис с описанием казней трудно читать. Поэтому будем говорить только о любви, попросту, нальём молоко в миску из-под дёгтя. Будем делать вид, что живём любовью, хотя сердце для любви не очищено. Тут смиренный голос Православия устами святых отцов скажет нам, что жить нужно между страхом и надеждой, что уныние врачуется мыслями о любви Бога, а грех умирает от страха Божия. Но всё это нужно кающемуся. Гордящемуся это неинтересно. Гордящемуся интереснее иной тезис. Бог без гнева спасает человека без греха.

Православный человек всегда скажет, что грешен. Протестант же может сказать, что он «был грешен». Грех считается побеждённым, коль скоро человек не пьет и не курит. Не ругается матом и не изменяет жене. Всё это вещи очень хорошие, но никак не являющиеся святостью. Святость — это иное. Богословие протестантизма, как ни странно, похоже в этой части на богословие ислама. Ислам считает человека хорошим, для ислама грех человека не испортил. И протестантизм, сдувая пыль с поверхности, считает, что человек уже хорош. Православие глубже, а значит, драматичнее. Истина в том, что человек именно испорчен, глубоко испорчен грехом, и, как говорил Гоголь, «не видно добра в добре». Тщеславие и самохвальство так тесно сплетены со всяким добрым делом, что истинные мудрецы те, кто оплакивает свои добродетели наравне с грехами.

Протестантизм юридичен. Была вина — простили. Был долг — он заплачен. Была пропасть — её засыпали. Остаётся только радоваться. И великое дело, в самом деле, о Воскресшем Господе порадоваться. Но неужели совесть не шепчет, что внутри души грех не побеждён, что голова змея мною не растоптана, что, по Павлу, я «имею начаток Духа», но всё ещё «бедный я человек»? Генеза протестантизма совпадает с генезой капитализма. А капитализм — это выход вовне, опьянение от внешних побед, захват пространства и утрата внутренней целостности. Чистая рубашка, белая улыбка, Библия в портфеле, нет вредных привычек, вот тебе и новый тип святости. И Бог — Любовь, и я без греха.

Верующий на Суд не приходит. Это вам всякий протестант скажет и приведёт главу и стих из Евангелия. Рай приобретает черты неизбежной реальности, некоего Богом проплаченного счёта в швейцарском банке. Без слёз, без взлётов и падений, без болезненного снимания старой кожи, без преображения. Только по факту уверования. А ведь вроде ту же Библию читаем, но как-то по-разному читаем. Мы читаем, что «Царство Божие силою берётся», что «многими скорбями надлежит в него войти», что многие пророчествовавшие и творившие чудеса в оный День услышат: «Отойдите от Меня». А они прочли, что «на суд не приходит» — и всё, можно успокоиться. Но ведь там же дальше написано, что таковой «перешёл от смерти в жизнь». Неужели можно, находясь в здравом уме и правой вере, сказать, что ты уже совершил переход. Что в тебе нет ничего мёртвого, то есть греховного и ветхого, но всё, что в тебе, — это жизнь, то есть Бог! Не говорит такого Православие. Оно тихо говорит нам, что в раю нет не распятых. Оно утешает скорбящих, устрашает беспечных, смиряет разгордившихся. Оно предлагает нам для ободрения и укрепления жизненные примеры великих святых и их святые мощи. Оно говорит нам: вот те, кто стал храмом Бога живого. Те, кто не жалел себя ради Господа. Оно говорит нам: «Отдай кровь и прими Дух». Но это духовная пища для имеющих уши. Но те, кто злоупотребляет словом «любовь» и убеждён в личном безгрешии, уверен также в неминуемом вхождении в рай без всяких судебных процедур.

Ну и последняя, четвёртая часть. Та, что о Христе без Креста. Павел писал коринфянам, что пришёл к ним как бы не зная ничего, «кроме Иисуса Христа, и притом распятого» (1 Кор. 2, 2) И апостольская вера такова, что крестом знаменуются, Кресту поклоняются и крест свой жизненный несут. Причём, до конца и не сбрасывая. А когда крест несут, то тут ни до гордости, ни до наслаждения собственной святостью. Чтобы совершить быстрый прыжок в воображаемое царство благодати, нужно изменить отношение к крестоношению или даже вовсе от Креста отказаться, как это сделали лжесвидетели из «Сторожевой башни». Иисус протестантских брошюр добр и весел, аккуратно подстрижен и расположен к дружеской беседе. Но мы, зная, что могут «проповедовать другого Иисуса, которого апостолы не проповедовали» (см. 2 Кор. 11, 4), чтобы не ошибиться, будем, подобно Фоме, искать на Его теле «раны от гвоздей». Придёт ведь однажды обманщик, который захочет быть вместо Иисуса и захочет всемирной славы, только распинаться не будет.

Теперь ещё раз перечитаем слова отца Фомы Хопко полностью. Они сказаны о современном протестантизме. Классический протестантизм — это англиканство и лютеранство, и они другие. Они серьёзнее и глубже, поскольку их связь с Апостольской Церковью не порвана так решительно и навсегда. Лютеранство, к примеру, родило Баха, а англиканство Льюиса, а это многого стоит. Речь идёт о бесчисленных конфессиях, появившихся в результате того распада, который продолжается и будет продолжаться в протестантизме. Есть протестанты, молящиеся долго и тихо, склоняющиеся перед Крестом, читающие отцов, понимающие сложность борьбы с грехами. Есть протестанты, стремящиеся к тому типу благочестия, которое можно назвать неосознанным Православием. Это — наши люди и завтрашние братья наши. Их много. Я их люблю. Но есть другие. Шумные, гордые, не могущие проповедовать, стоя на одном месте, но скачущие по сцене туда и сюда. Половина их проповедей о десятине и о земном преуспеянии. Мир для них уже во зле не лежит. Мир расстилается перед ними, как арена наслаждений и поле реализации амбиций. Они хорошие шоумены и хитрые бизнесмены, лукавые пиарщики и прирождённые менеджеры по работе с персоналом. Их влияние в мире сравнимо с действием оружия массового поражения. Многие «наши» протестанты на эти слова скажут «аминь».

Я опять повторю то, что говорил уже неоднократно. «Наши» протестанты, «интуитивно православные» протестанты, это люди, с которыми можно и нужно общаться, можно вместе трудиться, можно говорить о Господе. Они ведь протестанты только потому, что никто не потрудился раскрыть перед ними двери в Церковь. Теперь они взрослые, и когда созревают, открывают её сами. В Православной Церкви, в которой их научили видеть золушку и замарашку, они постепенно узнают Принцессу, которую любит Небесный Принц. Эта статья не должна их ранить, поскольку она не о них. Ну а кого ранило, стоит призадуматься.

Сообщение **Dream** » 17 мар 2012, 22:23

Когда никого не любящий человек начинает учить, то становится страшно. Или – тоскливо и неуютно. Святой может и подзатыльник дать, а все равно на душе светло. Иной праведник по-простому такое скажет, что ни одна цензура в печать не пропустит, а греха нет, и правда засияла. Но если правильные слова говорит и высокие требования предъявляет человек, который никого не любит, то киснет молоко в крынке и дохнут мухи на подоконнике.

Протоиерей Андрей Ткачёв

Dream,

Поклон отцу Андрею.

Протоиерей Андрей Ткачев ⇐ Книжный мир