Педагогический калейдоскоп ⇐ Православное образование

[Агидель]

ЗАИКАНИЕ

Среди речевых нарушений,

Столь тягостных, трудных в общении,

На месте особом ОНО,

Известное людям давно,

Проблемное так же, как ранее,

Загадочное заикание

Приходит на ум: заикание,

Должно быть, дано в наказание.

Однако, какие же вины

У малых детишек невинных?

Ведь именно дети под боем!

Вам честно скажу я, не скрою,

Процентов у трех сей дефект

Имеет печальный эффект:

Запинки вторгаются властно,

Ломается слово ужасно,

То в клонусе мечется тяжко,

То в тонусе стынет, бедняжка.

Приказам язык неподвластен

Мозг шлет ему импульс напрасно,

И губы не в лад выступают,

Речь рвут, напрягают, терзают,

Дыхание тоже подводит

И голос рулады выводит,

Ненужные вовсе для речи –

Ложатся усилья на плечи

Тяжелым и давящим грузом,

Не связаны мысли союзом

С красивой, полетною речью,

Запинки по сердцу — картечью

Играет во всю вегетатика,

Враждуют динамика — статика,

А спастика вдруг одолеет,

Язык говорить не посмеет.

Повинны же в этом без меры

Мудреные две полусферы,

То бишь, полушария мозга.

То пряник им нужен, то розга,

Чтоб в мире, в согласии жили,

И речь от нападок хранили.

Не то полушарный конфликт,

Что часто в нейронах сокрыт,

Окажется вдруг роковым,

Спасует пред ним организм.

От этого сбоя подкорка

Отпустит эмоции с горки,

Слетят они в бездну крутую,

И лобные доли впустую

Поймать захотят их, спасти -

Они на опасном пути.

Так в чьей же спасительной власти

Избавить от этой напасти?

Какое волшебное знание

Сильней, чем оно, — заикание?

Позвольте представить вам — РИТМ

В обнимку со СМЫСЛОМ самим

Когда они дружат сливаются,

Программы в речах воплощаются.

И речь на куски разрезается

И паузы так расставляются,

Что выдох сменяется вдохом

Тихонько, совсем ненароком

Речь перестроить на смысло-ритмическую –

Занятие трудное. Работа практическая

Ведется упорно и день ото дня,

Все менее тьмы и все больше огня,

И бедной запинке нет места,

Она побеждается честно!

Когда же дыхание, голос, артикуляция

Друг с другом придут, наконец-то, в согласие

Они одолеют любой трудный текст.

Синтагмы не спрыгнут с заслуженных мест,

Речь с толком и чувством, притом с расстановкой,

Течет беззаботно, полетно и ловко.

Течет … и уже не терзает сознание

Печально известное всем заикание.

АЛАЛИЯ

Алалия – немота

При уме сохранном, слухе.

Речи нет — и темнота

В мире слов, людей и духов.

И не может он позвать

Маму, папу и котенка.

Можно плакать и страдать

Над таким немым ребенком,

Ну а можно не грустить,

А учить его, учить,

Только методом особым.

Он известен тем особам,

Что познали речи суть,

Знают, как ее вернуть,

Как толкнуть ребенка к речи

Градом букв, как из картечи

Каждый день ведя обстрел.

Смотришь, глаз повеселел

У ребенка. Стал читать,

Что сказать и повторять

Не умел назад дней пять.

Обходные связи взяли

И язык на бой подняли,

И прямые связи тоже

Спохватились.

Ну, дай Боже, Чтобы зоны речевые

Стали с этих пор родные

И работая совместно

Речь рождали повсеместно.

Алалия отступает,

Если знанье наступает!

[Агидель]

[Агидель]

Покушение на школу
https://www.novayagazeta.ru/articles/20 ... -na-shkolu

[Агидель]

Что можно предложить школьникам, кроме кнута и пряника?
Замечательные идеи педагогики сотрудничества.
http://happytoteach.ru/7-methods

[Максим75]

Я не педагог, мне проще. Сказал детям: успеете все сделать (далее длинный список) до ... - посмотрим фильм. Обычно успевают Жена пытается, как педагог, выработать у них самомотивацию, как мать - разбудить совесть. Не предлагая пряников. Обычно не успевают На мой профанский взгляд, пряник должен быть всегда. Сначала предлагаем пряник и подталкиваем к нему, потом предлагаем пряник и уговариваем идти к нему, затем предлагаем пряник - и ребенок идет за ним сам. А потом уже можно переходить на абстрактный уровень: пряников в жизни много, выбирай сам, какой (какие) тебе нравится - и в путь. Пока работает

[Олександр]

Замечательные идеи педагогики сотрудничества.

[Агидель]

"...Я мечтаю о школе, в которой бы дети учились без отметок и принуждений; я верю, что такие школы будут созданы и тысячи детей обретут в них истинный смысл своей школьной жизни. Но для приближения такого будущего сперва надо, чтобы отметки уже сейчас лишились функции представлять личность школьника, регулировать его отношение с близкими ему людьми.
Беда, когда родителям мерещится их ребенок, этакой, ходячей цифрой «пять», беда вдвойне, если только через нее видят они в нем нового человека. А какое может быть горе, если родители привыкли к мысли, что у них ребенок — ходячая двойка и от него не жди никакого толку. Видел я таких «хороших» пятерочников, в зачетную книжку которых жизнь поставила свою отметку — «негодный для труда и общений»; и видел многих плохих «двоечников», строящих потом новую жизнь, получивших от нее за это высокую оценку — «Человек»".

Шалва Амонашвили.

[Агидель]

В школе под Пермью школьница учится одна в классе из-за конфликтов мамы с учителями
http://www.alt.kp.ru/daily/26617.4/3634513/

[Агидель]

И ещё. На подобную тему.

Родители склонны считать, что в школе их детей злостно недооценивают. У каждого учителя с годами собирается коллекция родительских претензий – от трагических до смешных. Самая курьезная претензия лично ко мне звучала так: «За что вы мне «четверку» поставили? Я член Союза журналистов!».

Речь шла о дочкином домашнем сочинении, в котором я не услыхала голоса дочки, – потому и поставила «четверку». Да и вообще были в том классе работы поинтереснее…

Особенно много обид вызывают наши письменные рецензии: «Галиматья! Чушь! Бред!» – и более пространные. При этом наше яростное возмущение провоцирует не менее яростную ответную реакцию, а пользы не приносит никакой. Имеет смысл одна лишь «конструктивная критика», «не унижающая человеческое достоинство»: только доброжелательные и деловые замечания пусть худо-бедно, но доходят до сознания.

То, что мы говорим, тоже порой воспринимается болезненно. Все слыхали «жалостливые» истории о том, как вредная училка затравила какого-то несчастного ребенка. Вечно ругает, придирается, беспричинно занижает отметки и к тому же орет! В принципе, все это в школе бывает. Но каково узнать, что такой «неадекватной училкой» кто-то считает лично вас…

Первое, что приходит в голову, – меня просто не поняли. Ну, может быть, однажды я и накричала на этого наглого, ленивого, тупого, бессовестного оболтуса. А что оставалось делать, если он надо мной демонстративно издевался?

Стоп. Вот здесь надо вспомнить одну аксиому. В школе бывают озверелые учителя. Бывают и непробиваемые хамы-ученики. Те и другие встречаются реже, чем принято думать. Гораздо чаще имеет место элементарное взаимное непонимание. А также (образно выражаясь) превышение пределов необходимой самообороны. Причем с обеих сторон.

Начиная работать в школе, нормальный человек переживает шок, осознав, насколько он не защищен и уязвим. Мало того, что каждый из нас отвечает головой за «жизнь и безопасность» деток, которых так и тянет выкинуть что-то несовместимое с безопасностью (хорошо, если не с жизнью). Мы несем по жизни этот гнет ответственности вроде привычной сумки с пачками тетрадей. Так нам еще, вдобавок ко всему, нечем защитить себя от хамства, травли, издевательств… Учителя любой может обидеть, причем совершенно безнаказанно. Вот он и защищается, чем может: ехидством, криками, «двойками», – при этом забывая, что «противник» чаще всего чувствует себя не всесильным тираном, а маленьким и несчастным… зверенышем, угодившим в капкан. С одной стороны – страшная орущая училка, с другой – отец с ремнем, запреты и лишения, жизнь беспросветная, кошмар! И хорошо, если несчастное дитя всего лишь огрызнется. А если с горя руки на себя наложит? Конечно, и закон, и прогрессивная общественность на его, на детской стороне. Но дети этого, в отличие от нас, не чувствуют.

Что же нам делать? Успокоиться. Почувствовать себя большим, сильным и мудрым. И с этой высоты обратиться к «противнику» – доброжелательно, с пониманием и ни в коем случае не «уязвленно». Пусть убедится: вы ему не враг, и он вас совершенно не «достал» своими выходками. Не задевают вас такие мелочи – не стоит и стараться (как в известном рассказе: он дразнит, а вы почему-то «не дразнитесь»).

Кроме того, нам совершенно ни к чему размахивать дубиной своего интеллектуального превосходства. Очень умные и так его видят, а не очень… У них свои проблемы. Им не так важно признать, что вы умны, талантливы, блестящи. Им нужно, чтобы в них самих хоть кто-нибудь признал братьев по разуму (а не «тупицу», «идиота», «бездаря» и проч.).

Теперь о «взрослых» конфликтах. Нетрудно догадаться, что скандальные родители, которые нас в чем-то вечно подозревают и обвиняют, грозят судом и ходят ябедничать по инстанциям, в душе все те же перепуганные дети. Их страх остался с ними еще со школьных лет, и они тоже не умеют увидеть себя взрослыми и сильными. «Лечить» их, строго говоря, не наша компетенция (нам бы с собой управиться), но и скандалить с ними нежелательно. Самый надежный способ избежать «взрослых» обид – ставить «бесспорные» отметки хотя бы в двух случаях из трех. (Кстати, от детских обид тоже очень помогает.) Ведь есть же и у нас совсем простые и формальные «опросы». Не надо жадничать и вредничать – массу работ можно оценивать довольно либерально. Пусть в «зоне риска» остаются только большие сочинения (как им учить и как их оценивать – это отдельный разговор).

А для заядлых скандалистов не забывайте помечать в своем журнале, за что стоит отметка, чтобы на сварливый вопрос: «За что у меня «тройка»?» – ответить с приветливой улыбкой: «За биографию Толстого, деточка».

Оксана Смирнова

[Агидель]

[Агидель]

В уповании на чудо


автор
Евгений Ямбург
заслуженный учитель России

Когда я снова стану маленьким, а мир опять большим и праздничным…

Психологи давно доказали, что в душе каждого взрослого человека до глубокой старости продолжает жить ребенок. В своих компаниях пожилые люди часто общаются между собой в стиле шаловливых подростков, используя юношеский сленг, школьные или студенческие прозвища.

Отчего так? Стремление вернуться в утраченный рай, вытеснив печальное осознание неизбежного близкого финала земной жизни? Не только. «Когда я снова стану маленьким, а мир опять большим и праздничным» — эту жажду чуда Александр Галич вложил в уста Януша Корчака, осознающего неотвратимость гибели, которую добровольно решил разделить со своими воспитанниками.

Вера в чудо у людей зрелых — не малодушие, скрывающее стремление спрятаться от жизненных трагедий в мифы и сказки; напротив, это залог нравственного здоровья человека, который постоянно сталкивается со злом, но не накапливает зла в своем сердце. «Я никому не желаю зла. Я просто не знаю, как это делается» (Я.Корчак).

Мне дарованы были чудесные встречи с такими людьми. Писатели Юрий Давыдов и Израиль Мазус, философ Григорий Померанц, актер Зиновий Гердт. Каждый из них сполна испил свою горькую чашу от истекшего века, пройдя кто фронт, кто лагеря, а кто — и те, и другие испытания в совокупности. Но ни от одного из них не приходилось слышать смакования чернухи, никто не исходил злобой, не жаждал мщения.

Отчего мы, не прошедшие и сотой доли тех испытаний, иные? Почему агрессия зашкаливает настолько, что в адрес жертв катастрофы не стыдно писать гадости и даже в деятельности Доктора Лизы Глинки непременно открывать скрытые корыстные мотивы поведения? Социальные психологи, культурологи и другие специалисты дают свои умные научные объяснения пандемии взаимной ненависти.

Рискну выдвинуть свою наивную педагогическую гипотезу: мелкое злорадство и великая злоба порождаются утратой веры в чудо. Люди, о которых я написал выше, обладали удивительной способностью сохранять терпение в больное, гнилое время. Они не обижались и не злились на жизнь. А главное — обладали редким даром прозревать простоту и доступность крупиц счастья в чудовищных с точки зрения нормального человека условиях. Это ли не чудо? (Не зря слова «чудо» и «чудовищный» — одного корня.) Григорий Померанц, выбираясь из лагерного барака, где командовали уголовники, на лютый мороз, учился постигать классическую музыку, которая лилась тогда из лагерных громкоговорителей. Израиль Мазус, встречаясь с современными подростками, отказывался повествовать о лагерных мерзостях, но брал в руки баян и предлагал послушать те песни, которые пел с сокамерниками. Вот так, с верой в чудо, они пережили свой век-волкодав.

Но у нас, по слову поэта, «что ни век — то век железный». Наступивший — демонстрирует не меньшую жестокость. С повадкой матерого уголовника он достает бритву и стремится полоснуть по глазам, лишая человека самого главного — чудесного зрения. Вокруг, на небольшом земном шарике, разлито столько боли и страдания, что призывы видеть и добывать крупицы счастья звучат фальшиво, а смакование зла и мрачные прогнозы, предрекающие катастрофы, — убедительно и солидно. Осознаю, что в этой сгущенной безрадостной атмосфере рассказывать щемящие новогодние (святочные) истории — означает плыть против течения, выглядеть этаким карасем-идеалистом.
Но профессия, что называется, обязывает, школьные новогодние праздники никто не отменял. Они в эти дни искрятся и светятся радостью во всех подразделениях огромной школы. Смею надеяться, что даже самый мрачный аналитик не рискнет передавать свое мрачное мироощущение своим детям в канун Нового года. Напротив, в собственном ребенке он постарается укрепить ожидание чуда, поддерживая в семье праздничную атмосферу.

И что самое удивительное — чудеса свершаются. В очередной раз убедиться в этом мне дано было на новогоднем празднике в одном из самых сложных подразделений школы, которое развернуто на базе ФНКЦ им. Д.Рогачева, где в течение года проходит лечение до десяти тысяч детей из разных регионов, включая ребят из Донецка со сложными онкологическими заболеваниями, которых привозила сюда вся та же Доктор Лиза. Светлая ей память. Феерический праздник, казалось бы, в доме скорби, где дети борются со смертельным заболеванием. Красивые, обворожительные молодые педагоги, нарядные дети, их оттаявшие родители, захватывающий сюжет, в ходе которого ребята освобождают плененного пиратами Деда Мороза. В этом им помогают дружественные роботы. Словом, атмосфера счастья. А ведь оснований для пессимизма у педагогов и родителей этих ребят — предостаточно. Многие из них пережили по восемь наркозов, тяжелые процедуры химиотерапии. Но в зажигательный, искрометный танец включаются все, даже те, кто привязан к капельнице и может лишь одной ногой отбивать ритм…

Но подлинное чудо здесь творят врачи во главе с академиком А.Г.Румянцевым. (Бог может помочь и через врача!) Дело в том, что диагноз онкогематологии сегодня не является приговором. Благодаря высоким технологиям медикам удается вылечить до восьмидесяти процентов детей. Это ли не чудо?

Сразу после праздника — неожиданная истерика у выздоровевшего ребенка. На следующий день он покидает клинику, а сегодня, вцепившись в ногу руководителя этого подразделения школы С.В.Шарикова, кричит: «Я не хочу отсюда уезжать»! Его эмоции понятны: за время лечения он обрел друзей, влюбился в веселых молодых педагогов, которые обучали его, используя самое современное оборудование — планшеты, робототехнику и т.п. А как иначе? Современным медицинским технологиям должны соответствовать такие же передовые педагогические технологии и учителя, ими владеющие. Происхождения этого технологического оснащения — еще одно чудо корпоративной этики, которое продемонстрировали директора московских школ. Дважды собственными силами они устраивали благотворительные концерты, а вырученные деньги перечисляли на покупку дорогостоящего оборудования для госпитальной школы. Едва ли в том поселке, где по месту жительства этот ребенок продолжит обучение, будут такие идеальные условия. Учитывая все эти привходящие обстоятельства, язык не повернется в утешение ему сказать: «Ты сюда еще вернешься». Не дай Бог.

Но у нас в запасе — еще одно чудо, а точнее, два. Незадолго до новогоднего праздника завуч школы Н.Е.Суркова была приглашена на Рождество к своим друзьям в Германию. Там она рассказала, в какой школе и с какими детьми работает. И, о чудо, на ее рассказ немедленно откликнулся пожилой, 92-летний человек. С 45-го по 47-й годы он находился в советском плену. От голода и болезней его спасла и выходила русская женщина. Он давно думал, как и чем ответить на ее добро, и теперь решил купить и передать планшеты для детей, находящихся на длительном излечении.

Уже давно нет на свете той женщины, но ее милосердие, проявленное к поверженному врагу, обернулось чудом для нашего ребенка. Планшеты — недешевое удовольствие, которое сегодня может позволить себе не каждая семья из российской глубинки. А этот ребенок мечтал о таком подарке — и в канун Нового года получил его. А это значит, что мы не расстаемся: на дворе XXI век, теперь мальчик может общаться с полюбившимися учителями дистанционно.

Пытаясь унять дрожь в руках, мы, взрослые мужчины, передали ребенку заветную коробку. Его мама заплакала. Дай-то Бог, чтобы в новом году у людей были лишь такие слезы…

P.S. Незадолго до своей трагической гибели, прозревая отнюдь не безоблачное будущее отечества, о. Александр Мень обронил фразу, смысл которой проявляется для меня постепенно: «Россию может спасти только чудо. Но в чудо я верю».

[Агидель]

"Не шаркайте, Екатерина Борисовна! "

Предновогодняя горячая пора в школе. Хотя, когда она там не горячая??!!! Вчера я была Елкой на празднике у младшей дочери, а сегодня феей для 3-х и 4-х классов. Закутавшись в прозрачный плащ - накидку, я пробежала мимо группы моих детей. "Екатерина Борисовна! "- услышала я шепот Димы. - "Легче, легче бегите! Поднимайте ноги, не шаркайте! "
- Постараюсь! - успела ответить я, семеня к сцене.

[Агидель]

Педагогический лонгрид
Лонгри́д — (англ. longread; long read — букв. «долгое чтение»)

В детстве со мной много и самозабвенно играли, в основном, папа. Настолько, что мои дворовые друзья звонили в дверь и спрашивали у изумленной мамы: «Здравствуйте, а Витя выйдет?»

Среди прочего, папа со мной часто шутил. Однажды он убедил меня, что я управляю трамваем, двигая ручку водительской кабинки во втором вагоне. Изучил все технические остановки и подстроил все так, что я «останавливала» или «разгоняла» трамвай. А потом я «сломала» ручку и трамвай понёсся с горы на страшной скорости, а папа в панике говорил «что ты наделала?! Впереди поворот! Мы сойдём с рельс, что! что теперь делать?!» Я действительно чуть не поломала ту ручку, пытаясь исправить положение дел, и когда все хорошо закончилось («пронесло! мы все были на волоске!»), я ещё долго считала водительниц трамваев рисковыми и героическими тетками, типа пожарников или космонавтов. Папа не палился неделю, но потом, видя, что я сторонюсь всех ручек в трамвае, все-таки раскололся. Меня больше всего впечатлило, что он вот это вот готовился! запоминал все нюансы пути, чтоб потом такое срежиссировать.

А однажды мы пошли кататься на санках. У нас рядом с домом протекала Красная река (реально красная, от заводских отходов), а за ней были городская больница и морг. И вот там были самые козырные горки. Мы пришли, а народу видимо-невидимо, на всех проторенных горках очереди. Папа говорит: давай отойдем, исследуем новую горку. Я первый проеду на санках, и если там нет никаких ужасных трамплинов, то ты — следом.

Ну хорошо. Папа съехал — аж не видно его. Возвращается, шапка набекрень, запыхался весь, говорит — отличная горка!
— А трамплинов нет?
— нет. Отличная, ровная горка.
Я должна была насторожиться, обнаружив, что санки проломлены, но нет. Поехала, такая расслабленная. И когда я после третьего трамплина собралась, было поздно, потому что я врезалась в дерево и меня засыпало снегом с веток. Папа подошел, разгреб, вытащил. Я, конечно, рот открыла реветь, а он меня всерьез не воспринимает, говорит, давай же скорей кататься — видала, какая отличная горка?! сколько трамплинов?! прям везение! И потом мы еще до ночи объезжали эту горку вдвоем на санках — сидя, лежа, на спине, на животе — пока не доломали их в хлам.

Все детство у меня не было аппетита. Когда папа приходил с работы, из кухни выбегала замучанная пыткой кормления мама и вручала ему с порога ложку: «на! Я больше не могу этого выносить!! Иди ты корми ее!»
— да пусть не ест, — говорил папа.
— она же умрет! Она вообще. Ничего. Не ест. Сутками. Как она живёт?!
— ну умрет-не умрет, посмотрим.
— посмотрим?! ….с тобой разведусь!… врачи…. диагноз… ты хоть знаешь?! — из коридора доносились какие-то невнятные обрывки. — … малокровие!… клапан сердца… умрет!.. иди корми!

И папа шёл. Он рассказывал мне сказки, пел песни, даже научился играть на гитаре, и когда я неосторожно открывала рот, засовывал туда ложку с кашей. Какое-то время смотрел, как каша вытекает у меня изо рта, потому что я так и продолжала сидеть с открытым ртом, не глотая, а потом молча брал мою тарелку и все съедал. Мама была спокойна, что ребёнок поел. Она, конечно, подозревала… но предпочитала верить, что «съела хоть что-то», а за папой закрепился титул «единственного человека, который может ее накормить».

Всвязи с малокровием мне покупали красную икру и давали с собой в бутербродах в школу. При том, что жили родители бедно. Мама однажды расплакалась, что у неё на стиральной доске расползлась папина рубашка. А на следующий день папа пошёл на работу прекрасный, как принц — во второй и последней рубашке. Свадебной. К моменту бутербродов с дефицитной икрой жили уже получше, но в целом «как все советские люди». Я же их не ела и часто забывала выбросить по дороге домой. Вспоминала уже в подъезде и по такому случаю засовывала за батарею на втором этаже, рядом с почтовыми ящиками. Бутерброды сгнили и были обнаружены мамой. Конечно, сейчас я могу себе представить ее состояние, но тогда я просто сидела на кухне и ждала, пока у всех пройдут хмурые лица. Меня никогда ни за что не ругали в семье, но я остро реагировала на общий упадок настроения. Бабушка, которая знавала настоящий голод и даже арбуз всегда ела с хлебом, конечно, сказала все, как есть. И припечатала: «лучше б Витя съел, что ж выбрасывать-то!» На мысль о том, что он-таки предпочтительней мусорки, папа поднял брови и мы переглянулись. Он сидел в такой же позе, как я, и тоже ждал, когда у всех пройдёт траур.

Папу подозревали во всех моих болезнях. Когда я лежала попой кверху у бабушки на коленях и она искала наименее синячное место для укола, бабушка вкрадчиво пыталась добыть у меня признание:

— Светочка, скажи, папа давал тебе мороженое, когда вы ходили гулять? Я не буду ругать, но я же медсестра… мне надо знать… как же гнойная ангина? Давал мороженое? Давал?
— нет
— а два мороженых? — проницательно спрашивала мама. Но я не кололась. Хотя давал. Два.

Родители брали меня с собой в походы и поездки. Когда мне было лет 8, они с компанией ездили в Гурзуф, и я с ними. Жили в курятнике. Как на зло, все время лил дождь. Взрослые интеллигентно выпивали и резались в преферанс. Кто-то дал мне попробовать «на язычок» вишневую наливку и дня через два она закончилась. Ну, подумали, мало ли, кто-то выпил. Все восхищались, какой я спокойный и удобный ребёнок.

По вечерам папа ходил в единственный бар в гурзуфе и брал меня с собой. Себе он покупал 50 грамм коньяка, а мне — горячий шоколад. Я не знала, что такое коньяк, но от объяснения, что это «спиртное», очень оживилась. Я же уже знала, что «спиртное» — это сладко и вкусно.
— Дай попробовать, — говорю.
— На. — отвечает папа.
Я отхлебнула большой глоток, примерно как я хлестала наливку из горла, и несколько мгновений думала, что умираю. Слезы из глаз, сопли из носа, душа из тела. Этот коньяк не выветрится из меня ещё лет десять — почти до конца университета меня невозможно было уговорить на «спиртное».

Когда я была подростком, ну может чуть старше Алеши сейчас, мы с папой вместе смотрели фильмы ужасов — тогда как раз первый раз показывали по телеку Фредди Крюгера. Мама нам обоим запрещала «это» смотреть, но засыпала рано. А мы смотрели. Когда фильм закончился, папа пошёл спать, а я включила свет в коридоре, в своей комнате, в туалете, в ванной, на кухне, короче, везде, где только можно было, и пошла купаться. Выхожу из ванной — темно.
— Папа?
Тишина. Страшно до одури. Нужно как-то проделать путь до своей комнаты. Или хотя бы до выключателя. И тут на кухне, в темноте, падает вилка.
— Папа?! Это ты? Пожалуйста, скажи, что это ты?!
Я так умоляла, что он сознался. Ну успокоил, утешил, провел до комнаты, пожелал спокойной ночи, все дела.
Я запрыгнула в кровать и чуть не умерла от ужаса. Он подложил мне под простыню упаковку от цветов, которая страшно шуршит при любом прикосновении. Ну какой уж тут сон, пошли ржать на кухню и пить чай с хлебом, маслом и вареньем.

А однажды во время воскресной уборки он достал мамину старую шубу, залез в крошечный закуток между креслом и балконом, накрылся этой шубой и прикинулся ветошью. Не знаю, сколько он там сидел, но он знал, чего ждет — когда мама пойдет на балкон с тазиком белья. И она пошла.

Крику было — не вообразить. Идет себе человек на балкон белье развешивать под Мирей Матье, вдруг из угла с утробными звуками поднимается что-то черное, страшное, бесформенное… Потом — мать в кресле, бросает в него мокрые вещи из тазика и смеется сквозь слезы — «сумасшедший! У меня чуть сердце не остановилось!» А бабушка выбежала из кухни с руками в штруделе: «Что? У кого сердце? Я бывшая медсестра!» И Мирей Матье разливается на всю залитую солнцем квартиру «je suis une femme amoreu-u-use»…

Я с первого класса не разрешала лезть в свои школьные дела и родители это уважали. Мой дневник и тетрадки никогда не смотрели, и их единственным способом узнать, как у меня дела, были «игры в учительницу». Я учила папу всему, что проходили в школе, и с упоением ставила ему колы по английскому.

В старших классах я ждала его с работы с домашкой по физике. Папа — физик по образованию, но заниматься со мной не мог. Все заканчивалось тем, что я бросалась учебниками, а он выходил из моей комнаты с возгласами «ну как можно быть такой тупой!» А когда я читала свою первую неадаптированную книжку на английском и швырялась словарями, потому что не понимала пять слов из шести в предложении, папа сидел у меня в комнате, наблюдал эту адскую истерику и говорил «как ты будешь жить? Жить будешь как?» И добавлял, с интонацией: go to the window!
— что? — остановилась я.
— go to the window! Irresponsible! This is a table!- повторял папа с удивительно красивым произношением и пояснял, — это все, что я знаю на английском. Очень красиво. Гоу ту the ууууин-доууу!
Мне до сих пор смешно, как тогда.

В старших классах я много читала. Папа часто таскал у меня со стола книги и тоже их читал. Однажды спер у меня «Так говорил Заратустра», а потом ходил под дождем без куртки и без зонта, как сверхчеловек. А в другой раз… Тут нужна предыстория.

Я ездила домой со школы на автобусе, а рядом с остановкой была книжная раскладка, где я паслась в ожидании автобуса. Тогда был перестроечный бум книгоиздания — издавали все, что хотели и как хотели, и вот один раз смотрю — маркиз де Сад. Я что-то слышала, но имела лишь смутное представление, что это «что-то такое…» И ладно бы там была Жюстина или Философия в будуаре. Но нет. Там было не что-нибудь, а «120 дней Содома». Я купила, а вечером поинтересовалась. Дочитала до какой-то страницы и, пораженная до глубины души (помним, я — советский подросток, к тому же «девочка из хорошей семьи») спрятала книгу с твердым намерением выбросить ее с утра пораньше.

И вот не знаю — шок стер все подробности — то ли мусоропровод оказался запаян и я оставила ее в закутке в подъезде, то ли я ее плохо заныкала, но следующее, что я помню, так это папу на кухне: сидит, пьет чай с булкой и вареньем и читает 120 дней содома. Я думала, умру от ужаса.

Папа был под большим впечатлением (во-первых, что кто-то выбросил такую книжку, а во-вторых, от самой книжки — помним, что он тоже был «простой советский человек» и не в курсах, как оно бывает…) и честно ее со мной обсудил. Мы подивились фантазии автора, загнались на тему «что если такое подробное пособие попадет в руки маньяка?», а потом расслабились и оборжали, как обычно.

Вообще, я всегда была уверена, что папа тащится от всего точно так же, как и я. И отчасти это было так — он играл в выбивного на равных, никогда не поддавался ни в какие настольные игры, не мог удержаться от соблазна, когда кто-то стоял спиной к нетронутому пышному сугробу… потому с ним и было так смешно и интересно.

Но лет в 14 у меня стали закрадываться подозрения, что все не так просто и безусильно. Мы с младшей сестрой спали в одной комнате, и точно так же, как некогда мне, папа читал сказки на ночь Оле. Я к тому времени успела их подзабыть, поэтому тоже слушала вполуха.

У Оли была любимая сказка «Про молодильные яблочки». В этой сказке у нее был любимый отрывок — про гигантскую птицу, которая выносит героя из пропасти. Лететь пришлось много дней, и у них закончилась провизия. Ох, не долечу, Иван, — говорит птица, — упаду с голоду. Иван отрезал мясо со своей ноги и скормил ей. Она снова жалуется — мол, не долечу, пить умираю. Он напоил ее своей кровью. И так несколько раз, пока он с себя все не срезал и всю кровь ей не отдал. Прилетели. Иван — трупак, естественно. Тогда, сказано в сказке, «птица отрыгнула все назад», приложила к Ивану, куда следует, полила мертвой водой — все срослось. Полила живой — он глаза открыл.

На этом месте пятилетняя Олечка обычно говорила — «читай еще раз про птицу». И папа читал этот отрывок снова и снова, пока не засыпал сам. «Ты заснул! Читай про птицу! Как она его отрыгнула!» Я лежала и охреневала. С птицы, с зомбака Ивана, с папиной судьбы, который снова и снова просыпался, чтобы читать про птицу.

И вот что я хочу сказать про педагогику. Нет ее. Есть люди, живые и разные. Они шутят, швыряются учебниками, пьют коньяк, едят кашу… Главной «педагогике» я научилась у папы. Она такая:

Смотреть на вещи легче.

Еще открытость и любопытство ко всему сущему. Вот как папа: Ницше — так Ницше. 120 дней Содома… ну что ж, значит, они.

Вот и вся педагогика. Сейчас много информации, возможностей тоже, а соцсети повернуты на публичном шейминге родителей за неправильное поведение. Постоянный родительский невроз на почве «правильной педагогики» часто делает людей агрессивными по отношению к другим, «заблуждающимся» родителям. Я читала, что маму трехлетнего мальчика, который играл в шахматы с Карповым в телевизоре, «надо долго бить чем-то тяжелым, а потом ставить записи о детской психологии в изолированной комнате», пока не поймет, тварь, про педагогику. И это — не крайний случай, средней свирепости высказывание, но довольно типичное. Я не в укор — очевидно, людям неспокойно, а от волнения чего только не наговоришь.

Понятно одно — все хотят своим детям счастья. Стараются просчитать, какими действиями его можно гарантировать. Ревностно следят за другими людьми — а они как причиняют своим детям счастье? Чаще всего, те, другие, причиняют его неправильно. Но это иллюзия, что есть какие-то общие правила. По итогу, каждый одинок в этом квесте, потому что у него вот такой ребенок, а не какой-то другой. И сам он — вот такой человек, а не какой-то другой. Ошибки — это нормально. Провалы — неизбежно. Нет «неправильного» поведения. А если и есть, то невроз «правильного родителя» гораздо вреднее самогО «неправильного поведения».

И главное — невозможно просчитать счастье. Невозможно знать, что западёт человеку в память под грифом «счастливое детство»? Будет ли это то, что требовало усилий, самосовершенствования и временных затрат, или случайный eye contact на кухне? Песня в воскресный день? Чай после фильма ужасов? Не то чтобы я за пофигизм, мол, нам не дано предугадать… так какая разница. Я пытаюсь сказать, что счастье не нуждается в просчетах. Счастье — это один из побочных эффектов обычной жизни. Педагогики не существует как самоцели. Самоцель — это, собственно, жизнь. Так что будьте естественны, сердитесь, шутите, отвлекайтесь от детей на другое, грустите, парьтесь проблемами, ломайте санки, засыпайте над книжкой. А счастье… Дети очень чувствительны к счастью, его не надо специально добывать и вручать им в руки. Дети распознают его сами, даже под маской Фредди Крюгера. И контрабандой унесут во взрослую жизнь.

Это был регулярный успокоения родителей пост, которые я неизменно пишу раз в год. И да пребудет с вами сила!

Автор: Светлана Дорошева

[Агидель]

Алгоритмическое мышление для офисного планктона?

(К очередному обсуждению роли педагога - Алексей Ушаков, Анатолий Шперх, Светлана Костикова и др.)

Робототехника - та сфера, о которой я могу говорить предметно, но та ситуация, что особо явно сейчас проявляется в том, что называется "образовательной робототехникой", касается всей системы: ведь когда мы говорим, что для нас важно приучить ребёнка к "творчеству", раскрыть него "потенциал" и прочие "способности", мы чаще всего избегаем - сознательно или нет, - вопроса "зачем?"

Итак, пусть у нас все получилось и "все раскрылось", и вот он творит и генерит. ЗАЧЕМ?

В советские времена была передача "Это вы можете!". Человек отрабатывал свои трудодни в колхозе или просаживал время в каком-то НИИ, но почему-то не пил и не играл в домино с соседом во дворе. Вставал вопрос самореализации. Получавшиеся в результате мини-тракторы, соковыжималки и самодвижущийся горшки становились предметом передачи...

И вот когда мы говорим, что "моего мальчика (девочку) интересует робототехника (электроника, программирование, 3D-печать и далее по списку модных сейчас тем)", и надо ему "помочь раскрыть потенциал", то - зачем?! Мы знаем ответ на это вопрос? Неужели для того, чтобы дать выросшему мальчику или девочке "чуть-чуть самореализации" после того как он отработает смену в салоне связи или отсидит в офисе в качестве планктона? Только не надо рассказывать, что "алгоритмическое мышление" или "политехническая специализация" помогут ему быстрее получить позицию старшего продавца: там свои критерии продвижения и излишняя склонность к "творчеству" будет скорее минусом...

Возможно вы "повелись" на то, что в эпоху 4-ой промышленной революции и 6-го технологического уклада именно способность к творчеству станет наибольшей ценностью, как нам обещают сейчас из каждого утюга. И это правильно! Просто упускается из виду простая вещь: для тех профессионалов, досконально знающих свой предмет, кто готов и способен долго и упорно "пахать", работая на результат, для получения этого результата становится ключевым способность к творчеству. Но сама по себе "способность к творчеству" ничуть не более ценна, чем талант сборки кубика Рубика, разгадывания кроссвордов, способность перемножать в уме 20-значные числа или дальше всех плюнуть (и не надо приводить в качестве контрпримеров победителей соответствующих чемпионатов)

Да, это нормально для родителей - заметить, что мальчику нравится готовить и решить, что он станет популярным и уважаемым как Джеймс Оливер, получается программировать - станет известным, как Билл Гейтс или Линус Торвальдс. И грамоты с медалями на разных олимпиадах это как бы даже подтверждают. Надо, мол, лишь помочь мальчику, раскрыть его "потенциал"...

Но "секрет успеха" Джеймса Оливера не в особом таланте - это условие необходимое, но не достаточное, - а в том, что он проводил на кухне по 8-12 часов в сутки, а Торвальдс по 12-16 часов за компьютером. А талант... Талант - лишь то, что позволяет (или заставляет) человека потратить свою жизнь на что-то, что, возможно, даст в качестве побочного эффекта уважение и достаток... но без каких-либо гарантий (хотя и с определённой степенью вероятности).

Я часто ввязываюсь в дискуссии насчёт того, насколько то, что называется у нас "образовательной робототехникой" соответствует робототехнике реальной, насколько получаемые там знания и умения могут быть востребованы, и не является ли она "лифтом с первого этажа на первый же" (с) Анатолий Левенчук).

Но реальная проблема системы образования в её нынешнем виде более глубокая, указанное - лишь следствие: система стала устроена так, она теперь учит не достигать результата, а лишь демонстрировать его. Но что означает, что ты "творишь", но результат этого творчества лишь видимость, он не приведён к виду, который мог бы быть кем-то востребован?

В обществе с высокой производительностью труда это не будет особой проблемой: скоро оно сможет позволить себе выделить таким "творцам" пособие, чтобы они могли свободно реализовывать свой творческий потенциал, занимаясь творчеством ради творчества, наслаждаясь процессом, или путешествуя в шлеме круглые сутки по виртуальным мирам, живя полноценной жизнью в свой "матрице". А как будет востребован человек творческий, но ничего практически не умеющий, в менее технологически развитом обществе?

Да, способность к творчеству в случае высококвалифицированной работы может стать огромным преимуществом. Но много ли вы знаете вакансий, где готовы платить за "творчество", "потенциал", "способности" при отсутствии хоть какой-то квалификации? Наоборот, все идёт к тому, что на смену "творчеству" в сферах, где требуется лишь низкоквалифицированная деятельность, приходят процедуры и регламенты, и если ты оказываешься на низкоквалифицированной работе, то про творчество придётся забыть. Разве что по старой памяти решишь поиграться в конструктор с детьми по выходным, показывая медали, заработанные когда-то на разных олимпиадах да соревнованиях.

Так что, полагаю, хороший учитель это не тот, кто "раскроет твой потенциал" - он и сам раскроется, если окажется, что то, чем ты занимаешься "твоё": ты все равно начнёшь тратить на это свою жизнь, будь то робототехника или программирование, или рисование, или кулинария, или собирание пасьянсов, или очередная компьютерная игра (физиология мозга - отдельный, очень интересный предмет, но за рамками данной темы).

Хороший учитель тот, кто обнаружив потенциал, задаст из множества возможных именно то направление, которое обеспечит его реализацию. В этом смысле можно сказать, что Билу Гейтсу или Марку Цукербергу встречались по жизни хорошие учителя (не обязательно школьные!), в отличие от многих других, гораздо более, объективно, талантливых программистов, но работающих "почему-то" менеджерами в салонах связи или продавцами бытовой техники.

Итак, почему вдруг талантливый программист или выдающийся дизайнер работает средненьким продавцом? "Не повезло по жизни", скажете? "Не повезло с учителями", я бы сказал...

[Олександр]

Сколько ж ещё такими статьями будут унижать и поносить учителей?

"образовательной робототехникой"

И чем им не угодила STEM-технология (и производные от неё)? Тем, что развивает творчество и мышление? Действительно, зачем они нужны? Лучше вернуться к послушным "колёсикам и винтикам" управляемой системы.