Православие и мир. Правмир.ру ⇐ Книжный мир

[хрустик]

О расстригах, пастырском выгорании и нерве церковной жизни — дискуссия
http://www.pravmir.ru/209627/

[хрустик]

О миссии крестом и кастетом

О миссии крестом и кастетом
28 января, 2013 • Роман Булочев • Также в рубрике • •


Каким должен быть современный миссионер? Как он должен общаться с людьми, чтобы привести их в Церковь, а не в ловушку из собственных страхов? Чему мы можем научиться у древних проповедников? Стоит ли преследовать миссионера за «либерализм»?

Исполнение Христова наставления апостолам — идите и научите все народы — требует неимоверного труда и полной самоотдачи. Чтимые Церковью миссионеры претерпевали гонения от язычников, испытывали проблемы с местным населением, иногда их убивали. В наше время до физического устранения проповедников дело доходит, слава Богу, сравнительно редко. Вместе с тем, проблемы миссии всегда находятся в числе самых животрепещущих и обсуждаемых.

Прежде всего, следует решить вопрос: как она должна осуществляться? Большую помощь в поиске ответа может дать ранняя апологетическая литература. Защитники христианства первых веков плодотворно трудились не только в деле опровержения гнусных слухов, но и приводили в Церковь ее новых членов.

Главным импульсом деятельности апологетов являлось горячее желание возвестить вероучительные истины всему миру, поделиться радостью с каждым человеком, а также избежать ответственности за преступное молчание. Святой Иустин Философ в «Разговоре с Трифоном иудеем» отмечает: «по сердечному состраданию к вам я употребляю все усилия, чтобы вы познали наше учение, которое вам так чуждо; если же нет, по крайней мере, я буду неповинен в день суда».

Очевидно, что кропотливое исследование миссионерских технологий апологетов будет весьма полезно нашим современникам. Как проповедует святой Иустин? Вспомним историю его знакомства с Трифоном. Однажды, прогуливаясь по аллеям Ксиста, он встретился с философствующим иудеем, гулявшим там же в компании друзей. Плащ святого привлек внимание Трифона, между ними завязался разговор о философии и вере. Начало диалога было непростым. Друзья Трифона начали смеяться над словами апологета, и Иустин хотел удалиться. Однако, удержанный Трифоном, остался для продолжения беседы.

Как видим, Иустин вступает в диалог с очевидным врагом-иноверцем и его друзьями, отнюдь не питающими изначального расположения к речам святого. Вместе с тем, ни разу в его словах не прослеживается ни тени злобы или принуждения. Святой не срывает с иудея его «богомерзкую» одежду, не требует от него извинений за оскорбление религиозных чувств христиан, не упрекает в финансировании языческим Римом. Наоборот, апологет настойчиво ищет точки соприкосновения позиций.

Он первый «протягивает руку», разговаривает на понятном Трифону языке и не требует незамедлительной капитуляции и обращения. Логически точные аргументы Иустина имеют целью не уничтожить своего противника, и даже не только доказать справедливость своей позиции, а объяснить закономерность ее существования; ее право на бытие как полноценной религиозной системы. Святой уверен, что благодаря внимательному, беспристрастному анализу приводимых им доводов, Трифон смирится, и хотя бы внутренне признает его правоту.

Для того, чтобы быть услышанным, важно не настроить против себя человека. Поэтому Иустин говорит долго и обстоятельно и часто цитирует любимые Трифоном пророческие книги. Не менее внимательно и кротко апологет слушает оппонента. Он не взрывается эмоциями, услышав «иудейское кощунство» о Христе, не перебивает собеседника непрерывным «вылжетелжетелжете», и даже не бежит к местным правителям с просьбой «схватить и покарать» подлеца-иудея. Результатом такого поведения становится то, что и Иустин может высказаться до конца, а по завершению разговора Трифон признает, что он и его друзья получили великую пользу и хотели бы дальше видится и беседовать с апологетом.

Вряд ли найдется кто-нибудь, кто дерзнет за этот диалог упрекать святого Иустина в малодушии, тем более известно, как Господь благословит закончить апологету свою земную жизнь. Мученик точно определяет, с кем, как и когда разговаривать, всегда содержа в памяти «катехизис полемиста и проповедника» — слова апостола Павла из Послания к Ефесеням: «Итак, станьте, препоясав чресла ваши истиною, и облекшись в броню праведности, и обув ноги в готовность благовествовать мир, а паче всего возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого, и шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть слово Божие». Самое важное, это предмет проповеди — благовестие мира Бога с человеком.

В апологетической литературе это отнюдь не единственный описанный случай, когда благорасположенность к противнику приносит плод в лице нового члена Церкви. Так, выдержка и мудрость героя апологии Марка Минуция Феликса христианина Октавия, спокойно реагировавшего на прямые личные оскорбления язычника Цецилия, приводит к тому, что бывший оппонент становится христианином, и недавние противники, сделавшиеся единомышленниками, в радости возвратились домой.

Четко обозначая свою позицию по религиозным вопросам, апологеты, тем не менее, позволяют своим оппонентам думать и самостоятельно принимать решения, постоянно подчеркивая общность человеческого естества, устройства души и разума. Так, Тертуллиан, опровергая устоявшийся стереотип о том, что христиане на своих собраниях поедают маленьких детей, вопрошает оппонентов: а вы могли бы сделать подобное? Если нет, то почему считаете нас способными на такую мерзость? Апологеты принимают выбор человека, внутренне скорбя о неверной реализации, но не узурпируя человеческую свободу. Для них грешники и неверующие — просто люди, не знающие истины, которые нуждаются в кропотливом разъяснении заблуждений и недоумений, а отнюдь не во властно-принудительном остракизме.

Современное миссионерское движение в Русской Православной Церкви неоднородно и не монолитно. Оценивать данный факт можно по-разному. Однако, признавая право на свободу творческого подхода в деле проповеди, вместе с тем, стоит говорить о необходимости принимаемых всеми по умолчанию границах и рамках поведения, а также об эффективности отдельных современных методов. К сожалению, миссия — это не тот род занятий, в котором «делать хоть что-то» лучше, чем не делать ничего.



Отдельная «православная активность» может наносить ощутимый вред Телу Христову. Ведь почти всегда за человеком с конкретным мировоззрением, который попал в поле деятельности миссионера, стоит определенная жизненная позиция, определенная группа людей. Культивирование различий между их образом жизни и православной традицией часто поставляет человека перед трудным, почти невозможным выбором.

Вместе с тем, большинство социологических опросов показывает наличие внутреннего запроса на религиозность у россиян. Казалось бы, куй железо, пока горячо. Расскажи всем о Христе, и люди тут же ринутся к пресвитерам церковным, прося оглашения и крещения. А этого не происходит. В чем же причина?

Вероятно, в том, что разговор не получается еще на первом этапе. Миссионеры-активисты требуют от оппонентов «все и сразу». В их речах не находится места для поиска близких тем, на фундаменте которых, как показывает опыт ранних апологетов, можно успешно строить здание церковной проповеди. Презентация собственной правоты оказывается почти бесплодной. Выпущенный вовне пар собственного негодования о неразумии слушающих в сознании этих самых оппонентов ассоциируется лишь с пиаром.

Еще одним болевым вопросом современной миссии являются внутренние споры, ссоры и недоумения. Почти любой миссионер, отдающий себе отчет в том, что выбранный им род служения требует рассудительности, определивший целевую аудиторию и начавший кропотливый труд по преодолению соблазнов и недоумений, оказывается в поругании со стороны некоторых собратий за кажущуюся медлительность и «отсутствие результата».

Сколько грязи выливается на протоиерея Георгия Митрофанова, игумена Петра (Мещеринова), протодиакона Андрея Кураева. Миссионерские уловки трактуются как предательство и «ползучий либерализм». Признание наличия шероховатостей церковной жизни импонирует преимущественно думающей аудитории этих отцов. Разъяснение того, что политические симпатии и антипатии не удаляют от Бога и не приближают к Нему, вызывает интерес у аудитории. Градус негативных эмоций невольно снижается, формируется внутренне уважение к мужеству и открытости.

В результате на мостике взаимного благорасположения начинается речь о грехе, его причинах, следствиях, способах преодоления. Затем все яснее проступает облик распятого Христа и Его Церкви. Думающему оппоненту остается только принять окончательное решение. До него могут пройти годы. Но это время будет уже не сознательным богоборчеством, а периодом напряженных исканий.

И это все необходимо пресечь? Ради «движухи» и сиюминутного результата оставить только «православную активность», которая безапелляционно требует немедленного покаяния и молитвы за симфонию? По сути, речь идет лишь о двух методах миссии: при помощи слова и креста — и при помощи кастета. Каждый выбирает то, что ему внутренне ближе. Миссионеры «от кастета» приводят ко Христу затравленного и униженного человека, выбор которого обусловлен страхом или желанием «быть в тренде». Что скажет Господь миссионерам?

http://www.pravmir.ru/o-missii-krestom-i-kastetom/

[хрустик]

Враги Церкви
http://www.pravmir.ru/vragi-cerkvi/

[черничка]

Об адекватности, депрессивности и умножении любви.
http://www.pravmir.ru/ob-adekvatnosti-d ... ii-lyubvi/

[Максим75]

Джеймс Бернстайн: Из иудаизма в православное христианство

Надо заметить, что в статье не столько описан переход из иудаизма в христианство, сколько переход от протестантства и "Бога в душе" к Православию

[Dream]

Геном русской души. 100 книг, по которым россияне отличают своих от чужих.

Источник: "Русский репортер"

«РР» представляет исследование современного русского культурного кода — 100 книг, которые нужно прочитать, чтобы понимать себя и друг друга. Это не просто список «рекомендованной литературы» вроде того, который поторопилось представить Министерство образования и науки, и не просто список хороших и любимых книг. Это именно исследование, основанное на глубинном опросе, литературном расследовании и анализе упоминаемости текстов в разные эпохи. В результате мы смогли описать происхождение ключевых черт «русской души» и даже задуматься о будущем нашей культуры.

Ольга Андреева, Юлия Вишневецкая, Юлия Идлис, Константин Мильчин, Виталий Лейбин, Григорий Тарасевич, Владимир Шпак

Введение

Чтобы произвести впечатление на девушку, обычно говорят о высоком — о литературе или философии. Однажды юноша, ухаживавший за одним из авторов этой статьи (девушкой), признался, что прямо сейчас с удовольствием перечитывает «Анну Каренину».

— «Все смешалось в доме Облонских», — процитировала она и посмотрела на него, ожидая, что он понимающе улыбнется в ответ.

— Ну, до этого места я еще не дочитал, — извиняющимся тоном промямлил он. На этом они и расстались.
«Дом Облонских» — вторая фраза романа. Первая, как известно всем носителям культурного кода современной России, такая: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Обе фразы — часть общего знания, на которое опираются наши сегодняшние ценности, идеалы, представления о мире и т. д. Иначе говоря, часть общего культурного языка: обращаясь к нему в разговоре и получая реакцию собеседника, мы понимаем, о чем говорим и с кем разговариваем.

Задумавшись об этом, мы решили выяснить, есть ли у нас сегодня этот самый «общий язык», как и из чего он сложился. И провели опрос.

Мы просили респондентов назвать 20 книг, которые не обязательно являются их любимыми, но которые обязательно надо прочитать, чтобы иметь возможность говорить с ними «на одном языке». Было получено больше ста анкет. Возраст участников опроса — от 18 до 72 лет, г­еография — от Калининграда до Владивостока. Среди р­еспондентов журналисты, врачи, библиотекари, строители, инженеры, бизнесмены, программисты, официанты, м­енеджеры, учителя и т. д. Почти все либо имеют высшее образование, либо учатся в вузе. То есть мы опрашивали представителей интеллектуальной элиты, носителей того самого культурного кода России, если он существует.

К нашему удивлению, выяснилось, что он есть. Мы действительно говорим на одном языке. Вообще российское общество оказалось более однородным, чем мы думали.

Вот, например, 66-летняя пенсионерка из Казани. В ее список «главных» книг входят и вполне классические для советского образования «Муму», «Отцы и дети», «Что делать», и книги, ставшие популярными в 60–80-е — «Старик и море», «Повелитель мух», «Жизнь взаймы», и перестроечная литература — «Мы», «Легенды Невского проспекта», «Чемодан», и относительно современные книги — «Гарри Поттер».

Или 17-летний школьник из Северодвинска — в его а­нкете Гоголь, Воннегут, Гайдар, Довлатов, Драгунский, Конан Дойль, Сэлинджер, Брэдбери, Губерман.

Базовый список классиков русской литературы, составленный еще в 30-е, актуален и сегодня. Пушкин, Лермонтов, Толстой, Чехов — главные писатели школьной программы — по-прежнему основа культурной базы русского человека. Исключены из программы русофилы Лесков и Аксаков, а с ними целая ветвь русской литературы XIX века. Их нет в культурном коде, и не исключено, что п­отеря русской идентичности произошла в том числе п­отому, что из кода вычеркнуты писатели, описывавшие эту идентичность.

Впрочем, культурный код определяется не только школой, но и в не меньшей степени семьей и культурной средой. Роль родителей и их окружения отчасти подтверждает то, что у многих книг всплески популярности (которые видны по росту упоминаемости названия книги в СМИ) происходили с периодичностью в 18–25 лет: это как раз период смены поколений. Например, «Герой н­ашего времени» — всплески в 1913–1916, 1938–1942; «Идиот» — 1927, 1953, 1971, 1993; «Три товарища» — 1941, 1961–1963, 2001. Другими словами, то, что люди читали в 50-х, они транслировали своим детям в 70-х, и так далее. А вот цикл трансляции от бабушек и дедушек к внукам (40–50 лет) не столь очевиден.

Два века читательских метаний россиян дошли наконец до эволюционной стабильности. От каждой эпохи, от каждого всплеска культурной моды остались наиболее значимые произведения. Если проводить аналогию между культурным кодом и кодом биологическим, то получившийся список напоминает геном человека. В наших хромосомах есть эволюционное наследие и от древнейших бактерий, и от ископаемых рыб, и от вымерших приматов. Без этих включений мы не могли бы жить, ­переваривать пищу, двигаться, реагировать на свет и звук. Точно так же без Одиссеи и Библии сложно быть человеком европейским, а без Воннегута с Сэлинджером сложно быть человеком современным.

При этом официальные представления о книгах, которые нужно прочитать, сильно расходятся с реалиями культуры. Когда мы готовили наш проект, Министерство образования и науки опубликовало свой список из ста книг, «рекомендуемых школьникам к самостоятельному прочтению». Скажем мягко, набор получился довольно странный. Впрочем, мы не собираемся конкурировать с Минобром. Мы говорим не про то, какие книги надо прочитать, а про то, какие книги россияне уже прочитали и запомнили. Про книги, которые вошли в культурный код нации.

Естественно, вхождение в него определяется разными причинами. К тому же далеко не всегда это происходит сразу: часто между публикацией текста и его разбором на цитаты проходят десятилетия. Но каждая книга оказывается там неслучайно. Все они служат моделями поведения и миропонимания, на которые мы ориентируемся и которые востребованы в обществе.

То есть культурный код — это то, как мы видим мир и понимаем друг друга. Не прочитав «Горе от ума» или «Золотого теленка», невозможно оценить шутки окружающих или заголовки газет. Точно так же, как без знания Библии сложно понять сюжет многих голливудских фильмов.

Так из каких источников взялся наш нынешний культурный код и как он формировался?


1917–1935: код всеобщего образования

— Если вы посмотрите гимназический учебник 1883 года, то никакого Пушкина и Гоголя вы там не обнаружите, — говорит филолог Евгений Добренко, автор исследования о «формовке советского читателя». — Там будут Тредьяковский, Ломоносов, Сумароков и — как пример прогрессивного современного автора — Карамзин. Это был классический канон времен Александра III. Это сейчас мы привыкли, что Пушкин наше все, а по тем временам Пушкин был кем-то вроде Пелевина.

— Но параллельно был канон левой интеллигенции, «шестидесятников» XIX века, — продолжает он. — Их пантеон складывался вокруг литературных журналов 1840–1860-х и формировался критиками Белинским, Добролюбовым, Чернышевским, которые потом вместе с Пушкиным и Лермонтовым войдут в официальный канон. Они формировали список «настоящей литературы», который долгое время оставался хоть и неофициальным, но необходимым для образованного человека, как Солженицын и П­астернак для советской интеллигенции ХХ века.
После революции идея преподавать литературу в школе казалась сомнительной. Даже альтернативные по отношению к старым гимназическим нормам классики воспринимались как социально чуждые:

«Зачем нам показывают вещи, которые отжили, да и ничему не учат? — возмущался рабочий после оперы Чайковского. — Все эти господа (Онегин, Ленский, Татьяна) жили на шее крепостных, ничего не делали и от безделья не знали куда деваться!..»

В школьных программах 20-х вообще не было литературы и истории в нашем понимании. Были обществоведческие «комплексы», в которых литературные произведения только иллюстрировали те или иные положения о классовой борьбе. Например, была тема «Крестьянские восстания» — по ней надо было читать тексты о Жакерии, о Пугачеве и «Капитанскую дочку». А в 7-м классе дети проходили тему «Город» и в связи с ней «Медного всадника» Пушкина, «Город желтого дьявола» Горького, «Города-спруты» Верхарна, «Вечерний прилив» Брюсова и «Сломанные заборы» Полетаева.

Учителям-словесникам это страшно не нравилось.

— «Всплывают с литературного дна второстепенные и д­аже третьестепенные писатели, а звезды первой величины остаются вне поля наблюдения и изучения (например, Лермонтов, Толстой, которых никак не пристегнешь ни к кустарю, ни к фабрике)», — цитирует Добренко высказывание одного из учителей того времени.

В конце 20-х была попытка как-то систематизировать литературное наследие. В роли законодателя выступил литературовед-марксист Валерьян Переверзев. Он выделял в русской литературе: «1. Литературный стиль русской аристократии эпохи нарастания торгово-промышленного капитала (Грибоедов, Пушкин, Лермонтов). 2. Литературный стиль русского мелкопоместного дворянства эпохи нарастания торгово-промышленного капитала (Гоголь). 3. Стиль русского среднепоместного дворянства середины XIX века (Тургенев). 4. Литературный стиль русского крупнопоместного дворянства второй половины XIX века (Толстой). 5. Литературный стиль середины XIX века (Достоевский). 6. Литература поднимающейся крупной торгово-промышленной буржуазии (Гончаров). 7. Литература русской мелкой буржуазии конца XIX века (Чехов)».

Хотя эта концепция не похожа на ту, которую знаем мы, набор классиков уже практически тот же — сформированный интеллигенцией в 1860-е. Но, с точки зрения Переверзева, писатель в принципе не может придумать что-либо, выходящее за рамки мышления его класса.

Этот подход не устраивал идеологов РАППа (Российская ассоциация пролетарских писателей), которые были «за идеи». Начинается кампания против «переверзевщины» — Луначарский и Лебедев-Полянский на конференции словесников в 1929 году выступают против «вульгарного социологизма». По итогам этих дискуссий в 30-е и начинает формироваться школьная программа, которую мы знаем сейчас.

Программа эта пишется на основе того же шестидесятнического канона, который становится уже официальным. С некоторыми поправками — например, из этого набора были выброшены недостаточно прогрессивные Лесков и Тютчев, а также Достоевский, который очень не нравился Ленину: «На эту дрянь у меня нет свободного времени», «Морализирующая блевотина», «Перечитал книгу и швырнул в сторону». Достоевский будет запрещен вплоть до 50-х годов, потом вернется в программу с повестью «Бедные люди» и уже при Хрущеве — с «Преступлением и наказанием».

В остальном на протяжении всего XX века и до сих пор школьная программа по литературе XIX века останется практически без изменений. Зато радикально изменится пантеон XX века. Если интеллигенция царских времен ввела в канон Пушкина и Лермонтова вместо Тредьяковского и Карамзина, то новые шестидесятники, получив свободу, сбросили с парохода современности «Поднятую целину» и включили в список произведений для 11-го класса «Реквием» Ахматовой, «Один день Ивана Денисовича» Солженицына и стихи Пастернака.

— Сейчас снова идут споры о том, какая литература должна определяться как каноническая, — говорит Евгений Добренко. — Например, Сергей Миронов жалуется, что в списке есть Пелевин и нет Довлатова. Но для того чтобы сформировался настоящий государственный канон, нужно, чтобы произошло идеологическое устаканивание. Для этого нужен какой-нибудь Сталин или Николай I. У нас же сейчас идеологический разброд, и о государственном каноне речь идти не может. И слава богу.


1930–1950-е: код советских «трудных лет»

«Кто его знает, хорошая это книга или плохая? Похвалишь, а потом окажется, что плохая. Неприятностей не оберешься. Или обругаешь, а она вдруг окажется хорошей? Засмеют. Ужасное положение! И только через два года критики узнают, что книга, о которой они не решились писать, вышла уже пятым тиражом и рекомендована Главполитпросветом для сельских библиотек».

Это отрывок из фельетона Ильфа и Петрова, вышедшего в 1930-м году в журнале «Чудак». Примерно в таком же положении находились и тогдашние читатели, учителя литературы, издатели и даже идеологи политпросвета. «Буржуазная легенда о свободе печати» была разоблачена Лениным еще в 1917 году. Тут же было закрыто большинство частных издательств. В 1918-м бороться с печатным инакомыслием начал Революционный трибунал печати. В такой обстановке читать переписку Энгельса с Каутским, как бывший пес Шариков из «Собачьего сердца», было куда безопаснее, чем идеологически не опробированного Достоевского.
Но скоро стало понятно, что с литературным аскетизмом надо завязывать. Страна массово училась читать. «Россия поглощала печатный материал с такой же ненасытностью, с какой сухой песок впитывает воду», — п­исал Джон Рид. «Нашу книгу надо постараться бросить в возможно большем количестве и во все концы России», — вторил ему Ленин.

Бросать решили в первую очередь классиков. В начале 1918 года был составлен и утвержден список из 58 имен столпов мировой литературы с учетом их «близости трудовому народу». Дешевые, а зачастую и вовсе бесплатные сборники классической прозы, напечатанные стертым шрифтом на оберточной бумаге, в массовом порядке были вброшены в жаждущую знаний массу. В 1919-м список расширился до 1500 наименований. Охват был широк: от «Сатирикона» Петрония до Марка Твена, Дюма и Анри де Ренье. Спасибо Горькому, Блоку, Замятину, Чуковскому! Если бы не они, читать бы нам с вами все ту же переписку Энгельса.

Уже к 1931 году общий тираж книг в 10 раз превысил тираж 1913 года. При этом Луначарский требовал, чтобы литература помогала читателю «расширить горизонт знаний, чувств жизни, она должна быть написана простым языком, доставляющим при чтении наслаждение».

На пике популярности в 30–50 годы оказались книги о вечном и большом. В литературе искали нравственной опоры, чувства самоуважения и изображения тех человеческих качеств, которые помогают выжить в условиях с жизнью несовместимых. Максимальная популярность «Гамлета», например, четко совпадает с годами Великой Отечественной войны. Потребность в мучимом сомнениями принце была столь велика, что за одно десятилетие в канун 40-х в СССР выходят четыре перевода «Гамлета», самый знаменитый, пастернаковский — в 1941-м. А между тем официальная критика подавала Гамлета как «героя нисходящего класса», у которого «отсутствует положительная программа».

Начиная с 20-х годов в СССР шел эксперимент по формированию нового человека и его культурного кода, и просвещение здесь шло рука об руку с жестоким насилием. Но это не было похоже на позднейшие описания тоталитаризма: новояз у Оруэлла уничтожал саму возможность подумать о свободе, а вот советская идеология, наоборот, требовала, чтобы «переделываемый» народ мыслил в категориях свободы. Читатель учился благородству у Гамлета, совести — у Достоевского, чести — у «Двух капитанов» и чувству юмора — у Остапа Бендера. Советский десятиклассник послевоенных лет был воспитан не только марксизмом, но и классической литературой.


1952–1970: код шестидесятников

«За железным занавесом все мое печатают без разрешения. В России все мои книги украдены и издаются огромными тиражами», — говорил Эрих Мария Ремарк.

Тогда он вряд ли понимал, чем стало его творчество для советского читателя 60-х. Аполитичная неприкаянность потерянного поколения, послевоенная рефлексия и, главное, новое, «человеческое» измерение сделали его «Трех товарищей» настолько культовыми, что появились «антиремаркисты». Они жаловались на то, что советские молодые люди дебоширят, называя друг друга Роберт, Отто и Готфрид, а водку — ромом, и опасно гоняют на раздолбанных «запорожцах», этих призраках шоссейных дорог.

Официальные критики обвиняли Ремарка в моральном релятивизме и безыдейности, а читатель ощущал пустоту на месте прежних политических идеалов и остро нуждался в разговоре о чувствах.

Литературовед и диссидент Лев Копелев вспоминает, как на читательской конференции молодой человек говорил: «Мне очень нужен Ремарк… У нас был Сталин, все в него верили, и я верил в него, как в бога. Даже не мог с­ебе представить, что он в туалет ходит. А потом оказалось, что он сделал столько ужасного, убил стольких людей. После этого берешь сегодня “Правду” — и ничего не получаешь ни для ума, ни для сердца. Наша молодежь больше не верит в комсомол, многие и в партию не верят. Потому Ремарк и влияет. Его герои тоже испытывали большие разочарования. И он это прекрасно показывает».

Судя по результатам нашего опроса, хрущевская оттепель осталась в массовой культурной памяти именно п­ереводными публикациями зарубежных писателей. С­амиздат тогда только зарождался, а доступная советская литература была еще очень подцензурной — единственной по-настоящему важной темой, которая по-честному отразилась в ней, была война.

Разоблачение культа личности, репрессии, даже запрещенный «Доктор Живаго» — все это всплывет и закрепится в сознании позже, в 80-е, и даже такое знаменательное событие, как публикация в «Новом мире» повести «Один день Ивана Денисовича» в 1962 году, — исключение, которое не вошло в мир советского человека достаточно прочно, чтобы остаться там до сегодняшнего дня. А вот романы Сэлинджера, Хемингуэя, Брэдбери остались.

И все эти книги — о человеческом поступке, о непафосном подвиге и личной свободе на краю гибели. Не об истории, а о человеке в истории. Как сказано в предисловии к роману «Прощай, оружие» любимого шестидесятниками Хемингуэя, «автор этой книги пришел к сознательному убеждению, что те, кто сражается на войне, с­амые замечательные люди, и чем ближе к передовой, тем более замечательных людей там встречаешь; зато те, кто затевает, разжигает и ведет в­ойну, — свиньи».
Почти все переводные книги, которые попадали в печать, преподносились как «критика продажного капиталистического общества», но советского читателя мало занимала идеология. Главное, что это были свежие книжки, сравнительно недавно вышедшие на Западе. По словам Андрея Битова, журнал «Иностранная литература» «в подсознании назывался, видимо, “Современная литература”». Чтение журнала давало ощущение пульсации времени, синхронности с окружающим миром, как Фестиваль молодежи и студентов 1957 года, как Битлы и брюки клеш. СССР, как никогда, был частью большой европейской цивилизации — как союзник, как лидер прогресса и — как читатель. Поэтому главными советскими писателями оттепели были переводчики.

«У кого самый лучший русский язык? У Риты Райт-Ковалевой», — говорил Довлатов.

В Советском Союзе сложилась особая традиция художественного перевода, которую формировали яркие, образованные, творческие люди, гуманитарная элита своего времени. Считалось, что переводчик работает на века, адаптируя иностранное произведение и превращая его в факт л­итературной жизни своей страны. «Маленький принц» и сейчас в России неотделим от Норы Галь, а «Над пропастью во ржи» — от Риты Райт-Ковалевой, которая в 1960 году стала матерью русского Холдена Колфилда, мечтательного и трепетного подростка, страдающего от всеобщего лицемерия и более трогательного, чем грубый герой Сэлинджера.


1970–1985: дефицитный код

«В ходе двух последних десятилетий Сергей Есенин превращался в одну из самых ярких эмблем советского культурного официоза. Его книги с кленовыми листочками на обложках издаются миллионными тиражами… Короче говоря, наряду с Маяковским и Горьким Есенин давно уже олицетворяет советскую литературу», — говорил Сергей Довлатов на «Радио Свобода» в 1985 году.

Вряд ли советский народ понял его эмигрантский п­афос. Для Довлатова массовое увлечение Есениным — это попса, а для массового советского читателя — один из символов освобождения от советской догматики и протест против официальной казенщины.

Начало 70-х — время действительно массового чтения в СССР.

«Новое время — новые веяния. Ужесточилась цензура. Часть интеллигенции перешла на чтение самиздата и “тамиздата”, в том числе переводного. Ценность печатного слова возросла неимоверно, потому что живой литературы в подцензурном секторе почти не осталось. Журнал “Иностранная литература” дефицитен, распространяется по лимиту и имеет семьсот тысяч подписчиков», — вспоминал Григорий Чхартишвили.

700 тысяч — а все равно не хватает! Общество изголодалось по чтению, причем не идеологическому. Именно в это время в культурный код входит великая литература — внешкольные Толстой и Достоевский, переводятся Маркес и Воннегут. Триумфально возвращается Булгаков — пока только «Белая гвардия» (фильм Владимира Басова «Дни Турбинных» по ней вышел в 1976 году), но зато она про белых и офицерскую честь. «Народ не с нами, он против нас», — говорит Алексей Турбин, но в 70-е уже очевидно, что он ошибается: народ, конечно, еще не с белыми, но уже с героями Булгакова.

— Литературный самиздат в определенной степени н­ачал даже формировать интеллигентский жаргон. Моя любимая свекровь, незабвенная Надежда Давыдовна Вольпина, придумала даже анекдот про него: к машинистке приходит мамаша, просит ту перепечатать, кажется, «Войну и мир» и объясняет: «Сыну в школе задали прочесть этот роман, и его нужно перепечатать, потому что иначе сын не станет его читать», — вспоминает искусствовед Виктория Вольпина.

Ключевой символ эпохи — книги Габриэля Гарсиа Маркеса, прежде всего «Сто лет одиночества». Маркес был разрешен лишь частично: его ранние (1957) дневники о путешествии в СССР были опубликованы у нас только в 90-х. Тогда-то мы и узнали, что почти правильно понимали его, вычитывая смыслы между строк, и в его одиноких диктаторах есть что-то и от нашего: «В Советском Союзе не найдешь книг Франца Кафки. Говорят, это апостол пагубной метафизики. Однако, думаю, он смог бы стать лучшим биографом Сталина. Двухкилометровый людской поток перед Мавзолеем составляют те, кто хочет впервые в жизни увидеть телесную оболочку человека, который лично регламентировал все, вплоть до частной жизни граждан целой страны… Один инженер, участник строительства гидростанции на Днепре, уверял, что в определенный период, в зените сталинской славы, с­амо существование Сталина подвергалось сомнению».

Маркес, Воннегут, Стругацкие открыли читателям другую — волшебную, абсурдную, магическую — сторону реальности. Поэтому «дефицитный код» — это еще и сказки, как «Муми-тролль», «Незнайка на Луне» или почти буддистская «Чайка по имени Джонатан Ливингстон», ставшая настольной книгой советских хиппующих девочек 80-х.

Если пытаться сформулировать смысл этого странного «дефицитного кода», сформировавшегося в период, когда в нашей стране был самый голодный до новых идей читатель, он получится примерно таким. Мир не устроен рационально, вера в исторический прогресс и исторический оптимизм наивна, нельзя спасти мир, но можно попытаться любить и этим спасти хотя бы себя и своих близких. Разные писатели из разных стран увидели и подарили советскому читателю мир — чудесный и полный одиночества.

У Стругацких: «Справа у нас был институт, слева — Чумной квартал, а мы шли от вешки к вешке по самой середине улицы. Ох и давно же по этой улице никто не ходил и не ездил! Асфальт весь потрескался, трещины проросли травой, но это еще была наша трава, человеческая. А вот на тротуаре по левую руку росла уже черная колючка, и по этой колючке было видно, как четко Зона себя обозначает: черные заросли у самой мостовой словно ­косой срезало».

У Курта Воннегута: «Ни растений, ни животных в живых не осталось. Но благодаря льду-девять отлично сохранились туши свиней и коров и мелкая лесная дичь, сохранились выводки птиц и ягоды, ожидая, когда мы дадим им оттаять и сварим их. Кроме того, в развалинах Боливара можно было откопать целые тонны консервов. И мы были единственными людьми на всем Сан-Лоренцо».

У Маркеса: «Макондо уже превратилось в могучий смерч из пыли и мусора, вращаемый яростью библейского урагана… Прозрачный (или призрачный) город будет сметен с лица земли ураганом и стерт из памяти людей в то самое мгновение, когда Аурелиано Бабилонья кончит расшифровывать пергаменты, и все в них записанное никогда и ни за что больше не повторится, ибо тем родам человеческим, которые обречены на сто лет одиночества, не суждено появиться на земле дважды».

В общем, Советский Союз устал от исторических свершений, впал в меланхолию и на закате своего блеска читал книги о том, что надежды — в том числе исторической — нет.


1986–1996: перестроечный код

«Мне трудно представить себе режим, либеральный ли или тоталитарный, в чопорной моей отчизне, при котором цензура пропустила бы “Лолиту”», — писал Владимир Набоков в 1965 году.

К концу 1987 года цензура в СССР пала. В течение нескольких лет люди прочли все запрещенное. Казалось, что они открыли дивный новый мир.

Однако только сейчас, работая над этим текстом, мы поняли, что не так много книг вошло в наш культурный код именно в перестройку. Большую часть великой литературы мы частично или полностью уже успели прочесть и полюбить раньше.

Маркес в 1957 году говорил, что в СССР нельзя найти книг Кафки, но уже в 60-е вышел «Процесс». И в наш культурный код вошел именно он, а не «Замок», изданный в перестройку (Кафку запретили в числе прочего после Пражской весны 1968-го).
Однако нечто важное вошло в культуру именно в конце 80-х. Это и есть перестроечный код, и это безусловный лидер всей сотни, главная книга нашей культуры сегодня — «Мастер и Маргарита». В сокращенном виде роман был опубликован еще в 1966-м, был популярен и в самиздате, полностью вышел в 1973-м, но массовую известность приобрел именно в конце 80-х. Все еще советская культура быстро приняла стилистику и мир «Мастера», на эстраде запели про кота Бегемота, а в альбоме группы «Алиса» 1988 года Константин Кинчев убедительным д­емоническим голосом «под Воланда» декламировал: «Так, стало быть, так-таки и нету?».

«Мастер и Маргарита», как большинство книг, вошедших в культуру на волне перестроечной свободы, читалась как памфлет и сатира, прямое продолжение «Собачьего сердца», с узнаванием нелепостей нашей жизни. «Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их».

Другим важным открытием перестройки были обэриуты. Даже Хармса подчас читали как сатиру на советское прошлое, что видно из предисловий первых его изданий: «Так все ужасы жизни, все ее нелепости стали не только фоном, на котором разворачивается абсурдное действо, но и в какой-то мере причиной, породившей с­амый абсурд, его мышление».

И даже совсем уже неполитический «Властелин колец», предвестник будущей фэнтезийной эпохи, вошел в культуру почти как политический памфлет с его «людьми ­Запада». Недаром окутанную смогом Москву в шутку подчас называют Мордором.

Все, что осталось в культурном коде от перестройки, — так или иначе про свободу, политику и боль. Даже «Лолита», секс в которой был прочитан по-оруэлловски — как единственный шанс противостоять обществу или Большому брату, то есть, по сути, некой репрессивной силе.

«Если бы чеховским интеллигентам, все гадавшим, что будет через двадцать-тридцать-сорок лет, ответили бы, что через сорок лет на Руси будет пыточное следствие, будут сжимать череп железным кольцом, опускать человека в ванну с кислотами, голого и привязанного пытать муравьями, клопами, загонять раскаленный на примусе шомпол в анальное отверстие (“секретное тавро”), медленно раздавливать сапогом половые части, а в виде самого легкого — пытать по неделе бессонницей, жаждой и избивать в кровавое мясо, ни одна бы чеховская пьеса не дошла до конца, все герои пошли бы в сумасшедший дом», — писал Солженицын, не только рассказывая о ГУЛАГе, но и, по сути, предсказывая конец массового интереса к литературе в нашей стране. Как и какая пьеса может дойти до конца, если такая боль и т­акая вина?


1997–2013: новый код

«Скорее всего, никакой Роулинг нет. Есть проект “Гарри Поттер”, задуманный и воплощенный издательством “Блумсбери”. Просчитанный маркетологами и исполненный с помощью компьютера последней модели», — писала в 2001 году критик Алена Солнцева.

Примерно в это время в США радикально настроенные евангелисты показательно жгли «сатанинские книги» о Гарри Поттере. А в 2007-м сожжение «богопротивной книги о Гарри Поттере» произведут в Москве «православные хоругвеносцы».

Эпопея Джоан Роулинг о Гарри Поттере — одна из двух новейших книг, вошедших в культурный код, причем почти одновременно с публикацией: на рубеже тысячелетий. Вторая книга — «Generation “П”» Виктора Пелевина. Третья — переоткрытая в новейшее время и вошедшая в канон н­емного в ином качестве, чем до революции, Библия. Если разобраться, между этими книгами много общего.
Во-первых, все они преодолели возможный порог популярности. Пелевин — первый российский автор, стартовые тиражи которого перевалили за 350 тысяч, причем как раз на «Generation “П”». Роулинг — всемирная рекордсменка по продажам («Гарри Поттер и Принц-полукров­ка» продавался со скоростью 375 тысяч копий в час в день выхода). О Библии говорить не приходится.

То есть это книги в полной мере «народные», принадлежащие скорее общественному бессознательному, чем конкретному писателю. В этом смысле они — своего рода универсальные сборники ответов на все вопросы. И главный вопрос, спровоцированный перестроечной запойной свободой (в том числе и внезапной свободой чтения), срываниями покровов и разбиванием всех и всяческих цепей, — что теперь со всей этой свободой делать?

В «Generation “П”» Вавилен Татарский «заметил, что думать стало сложно и даже опасно, потому что его мысли обрели такую свободу и силу, что он больше не мог их контролировать». Сила творческого воображения, на пути которого уже не стояло никаких препятствий в виде государственной цензуры, политпросветов и прочего официоза, поразила читателей — и ужаснула.

Причем не только в России: американский религиозный писатель и журналист Ричард Эбанис, призывая жечь на ритуальных кострах «сатанинские» книги о Гарри Поттере, в 2001 году аргументировал это именно разницей между воображаемым и его материализацией. «Самый простой способ понять, есть в фантастическом фильме или книге реальное колдовство или нет, — это спросить: может ли мой ребенок пойти в библиотеку или книжный магазин и найти там информацию, которая поможет ему повторить то, что он увидел или прочитал? В “Хрониках Нарнии” или “Властелине колец”… все воображаемое, вы не сможете этого повторить. А “Гарри Поттер” ссылается на астрологию, ясновидение, нумерологию. Очень легко после этого отправиться в книжный или в библиотеку и начать это все исследовать, изучать, делать». Смех смехом, но в мире есть несколько Хогвартсов, в том числе онлайновых, в которых фанаты вполне преподают друг другу зельеварение и прочие премудрости, освоенные Поттером в годы учебы.

Книги нового кода надстраивают привычную нам м­одель мира, предлагая некий новый слой реальности, в котором индивид может все. Одиннадцатилетний очкарик-сирота побеждает главного злого волшебника. Наркоман и задрот с помощью рекламных слоганов и цифровых персонажей управляет государственной п­олитикой России. Верующий паралитик встает и идет.

При этом даже Библию зачастую воспринимают как своего рода учебник бытовой магии: огромное количество православных неофитов, не слишком хорошо знакомых с церковной традицией и христианским учением, перенимают главным образом религиозный ритуал, а не суть веры. Отсюда иконки чудотворца в разбитых машинах таксистов-нелегалов, отсюда же и «солидный Господь для солидных господ» — рекламный образ Христа, придуманный Татарским в романе Пелевина. Интересно, что пик упоминаний Библии в СМИ приходится на «миллениум», 1999–2000 год, — время, когда только ленивый не пытался вычитать в Писании код апокалипсиса.

Кстати, вопрос веры — один из насущных в это время. Веры в идеологемы (как старые советские, так и новые постсоветские) больше нет, а вера в себя только появляется. В связи с этим остро встает вопрос агитации, вербовки, собирания вокруг себя единомышленников, способных обеспечить твою личную картину мира. «Оказалось, что вечность существовала только до тех пор, пока Татарский искренне в нее верил, и нигде за пределами этой веры ее, в сущности, не было. Для того чтобы искренне верить в вечность, надо было, чтобы эту веру разделяли другие, — потому что вера, которую не разделяет никто, называется шизофренией».

Идейное поле раздроблено, одна идея не менее убедительна, чем другая, при условии, что ее продвигает в массы харизматичный лидер. Можно выбирать, но свобода выбора уничтожила ценность собственно выбираемого: от него можно в любой момент отказаться и выбрать другое. Если раньше код и канон были детерминированы внешними обстоятельствами и формировались либо «сверху», либо «вопреки», то сегодня они формируются по внутреннему выбору читателя. Не случайно во всех сферах культуры говорят о крахе универсальных иерархий и отсутствии непререкаемых авторитетов.

Словом, герой нового времени волен творить миры по своей воле, образу и подобию — и вот тут-то выясняется самое страшное. А именно: человек — это то, что он творит. Как говорил Гарри Поттеру профессор Дамблдор, «человек — это не свойство характера, а сделанный им выбор».


Послесловие

И «Гарри Поттер», и «Generation “П”» — символы сегодняшнего дня. В этих книгах дух времени. Но останутся ли они в культурном коде через сто лет?

Если бы в 1913 году мы спросили российского интеллигента о главных авторах современности, помимо Блока и Толстого он бы назвал поэта Надсона и романиста Мережковского. Они, как никто, выражали настроение эпохи — «сладостное ощущение гниения» (З. Гиппиус), распада великой империи.

Пятнадцать лет спустя студенты зачитывались не только «Повестью непогашенной луны» Пильняка, но и «Метелицей» Фадеева. В 60-е куда популярнее «Понедельника» Стругацких была «Туманность Андромеды» Ивана Ефремова — роман про будущее победившего коммунизма. А в 70-х культовым писателем стал Валентин Пикуль: его читали с неменьшим восторгом, чем «Сто лет одиночества» Маркеса. Описание гибнущей империи, которая сама еще не понимает, что гибнет, завораживало.

Сегодня очевидно, что романы Пикуля (он, кстати, включен в список Минобра) тяжеловесно-посредственны, «Туманность Андромеды» — политическая агитка, а поэт Надсон… Кто, кроме специалистов, вспомнит хоть одну строчку из Надсона?

Чтобы стать книгой своего поколения, произведение должно соответствовать его духу, прямо отвечать на конкретный читательский запрос. А вот для того, чтобы остаться в культурном коде, когда придут иные времена, в нем должно быть что-то большее.

Что? Ну, хотя бы ответы на самые главные вопросы. Х­отя бы часть этих ответов. То есть мы не знаем, что должно быть в книге, чтобы она стала частью нашего культурного кода. Говоря метафорически, мы смогли р­асшифровать код русской души, но объяснить, почему он такой, мы не можем. Да и как ее объяснить, эту загадочную русскую душу?

Cам список можно найти по ссылке
http://www.pravmir.ru/genom-russkoj-dus ... t-chuzhix/

[черничка]

Когда били колокола... из дневника Пришвина, Сергиев Посад, 1929-1930е гг.
цитата: "Растет некрещеная Русь.

Нечто страшное постепенно доходит до нашего обывательского сознания, это – что зло может оставаться совсем безнаказанным и новая ликующая жизнь может вырастать на трупах замученных людей и созданной ими культуры без памяти о них."
http://www.pravmir.ru/kogda-bili-kolokola/

[черничка]

*Жертва благодарения и фотокарточка Бога*
http://www.pravmir.ru/zhertva-blagodare ... chka-boga/

[Venezia]

Фабрика добрых помыслов

Re: Для душевной пользы (только для чтения)

[хрустик]

Очень понравилась статья
Дети из верующих семей — самая трудная проблема для священника

Дети из верующих семей — самая трудная проблема для священника
26 февраля, 2013 • Протоиерей Владимир Воробьев • Также в рубрике • •


Совершенно особенную часть в пастырской работе представляют собой дети. Многие из вас имеют своих детей, некоторые из вас являются педагогами, вы сами понимаете, что к детям нужно иметь особенный подход, особенный опыт работы с детьми.

Детская исповедь

Дети на исповеди – явление радостное и в то же время очень трудное. Радостное, потому что у них, слава Богу, нет тяжелых грехов, как правило, у маленьких детей нет еще таких сильных страстей, хотя очень часто бывают уже весьма развитые страсти. Даже если у них уже очевидно действуют какие-то страсти, все-таки проступки иногда больше вызывают улыбку: ребеночек подходит и кается, говорит, что он тяжко согрешил, маму не послушал, что-то такое сделал «не то».

Иногда после ужасных исповедей, которые приходится слышать, приходит чувство облегчения и радости, что есть еще такие чистые детские души, в которых, в общем, все хорошо. Но ведь нельзя же ребенку это сказать. Нельзя сказать: — Ты, милый, иди, все у тебя хорошо, исповедоваться тебе не в чем. Нужно найти с ребенком общий язык, это не так-то просто. Очень часто люди начинают притворяться, разговаривать с ребенком на каком-то фальшивом «детском» языке, начинают как-то подделываться под детскую психологию и стараются таким образом создать иллюзию взаимопонимания.

Дети же, имея чистую душу, очень чутки ко всякой фальши. И священника, который фальшивит, они не примут. Такой священник этому ребенку не поможет. Он не внушит ему доверия. Или создаст в его душе образ чего-то совершенно неправильного, лживого, образ очень опасный и вредный в дальнейшем.

Священник должен быть всегда простым, должен быть всегда самим собой со всеми людьми. Но с детьми в особенности. Он должен не подделываться под какого-то товарища, не заигрывать с маленькими, как это бывает во время детских игр. Он должен быть совершенно серьезным, он должен быть отцом или дедушкой, должен говорить с ребенком, как взрослый с маленьким. Но говорить понятные для ребенка вещи. Ребенку не нужно никакое умствование, ему не нужны какие-то очень сложные объяснения, но ему нужно просто и серьезно объяснить, что плохо в его жизни, нужно чтобы он почувствовал, понял, что так поступать плохо. Но еще важнее гораздо, чтобы он почувствовал в священнике, духовнике, любовь, почувствовал то тепло, тот свет, который дает благодать Божия.

Умом он этого не поймет, но если сразу почувствует, то для него священник станет любимым существом, и он всегда захочет прийти и сказать все, что плохого он сделал, и все сердцем своим почувствует, хотя ничего, может быть, и не осознает. Тогда ребенок будет каяться со слезами, и будет исправляться, и будет трудиться, и будет стремиться к тому, кто к его душе прикоснулся теплой и любящей рукой. С ребенком в этом смысле гораздо проще, чем со взрослым. Тут не нужно много объяснять, если есть настоящая любовь.

Если же нет любви, если же нет у священника возможности войти в жизнь ребенка, то ничего не выйдет. Тогда исповедь будет напрасной и, возможно, вредной тратой времени. Все может превратиться в формальность и ребенок не поймет, но почувствует, что в церкви от него требуется какой-то формализм. Он будет относиться к этому, как в школе дети относятся к надоедливой «училке»: ну нужно арифметику сделать, урок какой-то ответить… На самом деле этот ребенок убежден, что никакая арифметика ему не нужна, потому, что это убеждение вселил в него учитель, потому что он учителю не нужен. А раз он учителю не нужен, то значит ему не нужно и все то, что этот учитель с собой приносит. Пусть это будет арифметика, пусть это будет чтение или рисование, все равно, все не нужно.

Такая схема действует и здесь. Если ребенок не почувствует, что он священнику нужен, что он священнику дорог, что священник его любит, тогда все, что священник будет говорить, или делать, даже церковь, храм будут не нужны ему.

Дети из неверующих семей

Сейчас особенные трудности с детьми, потому что есть дети, которые приходят в церковь из неверующих семей. Они с рождения воспитывались без веры в Бога. Нужно их всему научить, и очень часто оказывается, что ребенок в своей семье совершенно одинок. Он в семье не может ничего ни у кого узнать, ни у кого ничего спросить, а потом, подрастая, он начинает учить своих родителей вере. Это бывает сейчас очень и очень часто. И, конечно, такого ребенка священник должен в особенности укрепить, ибо он один перед взрослыми.

Вот и папа, мама и бабушки с дедушками его отпускают в церковь. Но, когда он приходит из церкви и говорит, что нужно поститься, а они не понимают зачем, когда он говорит, что нужно молиться, или начинает молиться, эти бабушки или родители смотрят на него, как на сумасшедшего и начинают: «Больше не будешь ходить туда, что ты делаешь?» Как ребенок устоит перед взрослыми, перед авторитетом родителей? Как он устоит, как он отстоит свою веру, то, что он принес из церкви?

Только в том случае, если священник поддержит его, если войдет в его жизнь и даст ему свою силу, даст ему необходимый авторитет, если он внушит ему доверие, веру, если ребенок сможет сказать: «Нет, вы не знаете, а вот батюшка лучше вас знает». Вот если он это сможет почувствовать и сказать, то тогда он выдержит. Священник должен ему в этом помочь своим поведением, своей любовью.

Дети из верующих семей

Но гораздо более трудные проблемы встают в другом случае: когда дети вырастают в семье верующей. Вот это проблема, с которой я не умею справиться. Это, возможно, самое трудное и актуальное для нас. Детям, воспитанным в верующих семьях, со временем надоедает то, что им предлагают родители. Родители и священник должны быть к этому готовы.

Привыкнув ко всему церковному, как к обычному, обыденному, как к тому, что навязывается старшими наравне со многим другим, что делать неприятно, неинтересно, но нужно, они начинают не вполне осознанно отвергать все это. У таких детей начинает проявляться какая-то центробежная энергия. Они хотят чего-то нового для себя, они хотят постичь какие-то неизведанные ими способы жизни, а все, что говорит мама, или бабушка, или отец, – все это уже кажется пресным.

Такие дети очень легко находят недостатки у церковных людей, которые начинают казаться им ханжами, скучными моралистами. Они очень часто в церковной жизни уже не видят ничего достаточно светлого. Такой вектор, такая направленность из церкви делает их по существу не способными воспринимать благодать Божию.

Участвуя в таинствах, даже в причащении Святых Христовых Таин, по существу говоря, они ничего не переживают, они оказываются, как это ни странно, в детском возрасте малоспособными переживать причащение Святых Христовых Таин как соединение с Богом, как встречу с Богом. Для них это одно из привычных, воскресных, праздничных состояний. Для них церковь часто становится клубом, где можно встретиться и поговорить друг с другом. Они могут здесь о чем-то интересном сговориться, дождаться с нетерпением, когда же кончится служба и они вместе побегут куда-то по секрету от родителей в мир окружающий, во всяком случае не церковный.

Иногда бывает хуже: им нравится шалить в церкви, даже и такое бывает, или подсмеиваться над разными людьми, которые здесь в церкви находятся, иногда даже над священниками. Если они что-то умеют, если занимаются в церковном хоре, то они с большим удовольствием будут обсуждать, как поют сегодня и – без конца и края всякие насмешки над хорами, над разными певчими, кто как поет, кто что-то слышит, кто что может, кто что понимает.

Они всегда чувствуют себя маленькими профессионалами, которые способны оценить все это. И в таком зубоскальстве, у них может пройти вся литургия и вся всенощная. Они совершенно могут перестать чувствовать святость Евхаристического канона. Но это не помешает, когда вынесут Чашу, стать первыми, или, может быть, не первыми, наоборот пропустить маленьких вперед и очень чинно подойти к Чаше, причаститься, потом так же чинно отойти, и через три минуты они уже свободны, все уже забыли и опять предаются тому, что интересно по-настоящему. А момент причащения Святых Христовых Таин… это все для них привычно, все известно, все это мало интересно.

Легко научить детей выглядеть всегда православными: ходить на службы, сначала к Чаше пропустить младших, уступить место. Они все это могут делать, и это, конечно, хорошо. Приятно видеть таких воспитанных детей. Но это совершенно не означает, что они при этом живут духовной жизнью, что они по-настоящему молятся Богу, что они ищут общения с Богом. Это совершенно не означает устремления к реальному соединению с благодатью Божией.



Таинства по традиции

Соответственно такому их образу жизни возникают трудности на исповеди. Ребенок, который с малолетнего возраста (с семи лет обычно), приходит на исповедь, причащается очень часто по традиции. Скажем, в нашем храме дети причащаются на каждой литургии, на которую их приводят или на которую они приходят сами. Фактически получается раз в неделю, иногда чаще.

Исповедь для них бывает сначала очень интересной и вожделенной, потому что им кажется, что когда они будут исповедоваться, то это означает их некую взрослость, что они уже стали большими. И пятилетний ребенок очень хочет скорее начать исповедоваться. И первые его исповеди будут очень серьезными. Он придет и скажет, что он не слушается маму, что он побил сестренку, или что плохо сделал уроки, или плохо помолился Богу, и скажет это все весьма умилительно, серьезно. Но очень скоро, буквально через месяц или два, окажется, что он к этому совершенно привык, и дальше идут целые годы, когда он подходит и говорит: «Я не слушаюсь, я грублю, я ленюсь». Таков короткий набор обычных детских грехов, весьма обобщенных. Он выпаливает их мгновенно священнику.

Священник, который замучен исповедью свыше всякой меры, естественно, прощает и разрешает его за полминуты, и все это превращается в ужасающую формальность, которая, конечно, ребенку больше вредит, чем помогает. По прошествии нескольких лет оказывается, что для такого церковного ребенка уже вообще непонятно, что он должен над собой как-то работать. Он даже не способен испытывать настоящего чувства покаяния на исповеди. Для него не составляет никакого затруднения сказать, что он плохо сделал. Он это говорит совершенно легко. Так же, как если ребенка привести в поликлинику в первый раз и заставить его раздеваться перед врачом, то он будет стесняться, ему будет неприятно. Но, если он лежит в больнице и каждый день он должен поднимать рубашку, чтоб его слушал доктор, то через неделю он это будет делать совершенно автоматически. У него это не будет вызывать никаких эмоций. Так и здесь. Исповедь уже не вызывает никаких переживаний у ребенка. Священник, видя это, оказывается в очень трудном положении. Он не знает, как с этим бороться, что сделать для того, чтобы ребенок пришел в себя.

Как привести в чувство?

Бывают некоторые очень яркие примеры, когда ребенок уже не просто не слушается, ленится и обижает младших, – он вопиющим образом безобразничает. Скажем, в школе мешает заниматься всему классу, в семье он является живым примером отрицательным для всех младших детей и семью терроризирует просто откровенно. Потом начинает вести себя безобразно в обществе: ругаться, курить. То есть, у него появляются грехи, для церковных семей совершенно необычные. Тем не менее, как его привести в чувство, священник не знает. Он пытается с ним говорить, пытается ему объяснять:

- Ты же знаешь, что это нехорошо, это же грех.

Да, он давно все это хорошо знает, прекрасно знает, что это грех. Он даже на пять минут способен напрячься и сказать:

- Да, да я постараюсь, я больше не буду…

И нельзя сказать, что он лжет. Нет, он не лжет. Он на самом деле произнесет это привычным образом, так же, как перед обедом он может «Отче наш» прочитать более менее серьезно за одну минуту, но не больше. После того, как прошло это привычное «Отче наш», он опять живет вне молитвы. Так и здесь. Он может сказать что-то такое, чтобы потом его допустили к причастию, А через день, через два он возвращается на свои рельсы и продолжает жить так же, как и жил. Ни исповедь, ни причастие не дают плодов в его жизни.

Кроме того, священник замечает, что чем больше он, приходя в волнение, начинает разговаривать с этим ребенком более внимательно, более серьезно, тем быстрее исчерпываются его средства. И он выложит почти все, что может, а цели не достигнет. Ребенок все это «скушает» очень быстро и дальше живет так же, как и жил. Мы ему даем более сильные лекарства, он их все поглощает, но они не действуют на него. Он не чувствителен к этим лекарствам, он не воспринимает ничего. Это такая степень окаменения совести, которая просто поражает.

Оказывается, с верующим ребенком священник уже не может найти никакого адекватного языка. Он начинает искать другой путь, он сердится на ребенка. Но как только он начинает сердиться, теряется контакт с ним вовсе. И такой ребенок часто говорит: «Я больше к нему не пойду, к этому отцу Ивану. Ну что он все время сердится и тут на меня сердятся и там на меня сердятся»…



Видите, эта проблема является одной из самых трудных для духовника. Здесь нужно очень крепко подумать, чего же тут требуется достичь, к чему надо стремиться. Мне кажется, что нужно стремиться к тому, чтобы как можно дольше оттянуть начало исповеди. Некоторые наивные мамы (таких очень много), если ребенок плохо себя ведет в шесть лет, говорят:

- Батюшка, поисповедуйте его, чтобы он уже начал каяться, может будет лучше. На самом деле, чем раньше мы начнем его исповедовать, тем это хуже для него. Нужно помнить, что не зря Церковь детям не вменяет их грехи до семи лет (а раньше это было гораздо дольше). Дети не могут быть вполне ответственны за все так же, как взрослые. Тем более что их грехи, как правило, не смертные. Просто они плохо себя ведут. И лучше их допускать к причастию без исповеди, чем профанировать таинство
покаяния, которое они не способны воспринять в силу маленького возраста по-настоящему.

Можно поисповедовать такого грешника один раз в семь лет, а потом в восемь лет, и еще раз – в девять. И как можно дольше оттянуть начало регулярной частой исповеди, чтобы исповедь ни в коем случае не становилась привычной для ребенка. Это не только мое мнение, это мнение многих опытных духовников.

Есть и другое очень важное ограничение. Может быть, таких детей, которые явным образом страдают привыканием к святыне, нужно ограничить и в таинстве причащения. В таком случае лучше, чтобы дети причащались не каждую неделю, тогда причащение для ребенка станет событием. Я скажу вам о своем личном опыте. Когда я был маленьким (было еще сталинское время), вопрос стоял так: если я буду ходить в церковь постоянно, то меня обязательно увидят школьники, которые живут рядом, мои одноклассники, об этом сообщат в школу, и тогда, скорее всего, посадят моих родителей, а меня выгонят из школы.

Опыт

Я вырос в верующей семье, и мои родители были верующими с рождения, среди наших родственников почти все сидели в тюрьмах, дед мой три раза сидел в тюрьме, в тюрьме и скончался: так что была реальная опасность, ходить в церковь часто было невозможно. И я помню каждый мой приход в церковь. Это было для меня великим событием.

И, конечно, речи быть не могло о том, чтобы там шалить… Если хотите, я считанные разы в детстве ходил в церковь. Это было очень трудно, поэтому это был всегда огромный праздник. Я прекрасно помню, каким великим событием была для меня первая исповедь. Потом вторая (наверное, через год), в общем, за все свое детство я исповедовался несколько раз, как и причащался несколько раз за все свое детство. Много лет я просто не причащался или причащался крайне редко, каждый раз это нужно было выстрадать. Причастие Святых Христовых Таин и во взрослом возрасте я переживаю как событие для себя великое. И никогда иначе не было. И, конечно, я благодарю Бога, что Господь не дал мне привыкнуть к святыне, привыкнуть к церкви, к церковной жизни.

Как это ни странно, условия гонений, которые помешали очень многим быть верующими, были более благоприятны для тех, кто все-таки был в церкви. Сейчас не так. Скажу, что меня мама приучила молиться с самого рождения, как только я себя помню, я помню, что молился Богу каждый день утром и вечером. Я помню, что она учила меня читать «Отче наш» и «Богородице Дево», и я читаю эти молитвы почти до взрослого возраста. А потом еще «Верую» добавилось и несколько слов своих, когда я поминал близких, родных. Но вот такого: утренних молитв и вечерних – я не читал в детстве до довольно позднего времени, То есть, я стал их читать, когда захотел это сам делать, когда мне показалось, что моей молитвы недостаточно, захотелось посмотреть книги церковные, и я увидел там утренние и вечерние молитвы и сам их для себя открыл, нашел и стал читать по собственному желанию.

Как можно больше молиться?

Сейчас наоборот родители как можно раньше стараются своих детей заставить как можно больше молиться. И отвращение к молитве возникает в удивительно быстрые сроки. Я знаю, как один замечательный старец, прямо писал по этому случаю уже большому ребенку: «Не нужно столько молитв тебе читать, читай только «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся», а больше ничего не читай, больше ничего не нужно». Нужно, чтобы ребенок святое, великое получал в таком объеме, в каком он способен переварить.

В чем тут причина? Мою мать воспитывали в верующей семье. И она учила меня так, как учили ее. Она помнила свое детство и учила своих детей по памяти. Как это обычно бывает в жизни. А потом произошел разрыв непрерывности духовного опыта и несколько поколений выпало из церковной жизни. Потом они обретают церковную жизнь уже во взрослом возрасте. Когда приходят взрослые девушки или женщины, то им уже дают, естественно, правила большие, они каются по-настоящему. И когда они выходят замуж, и появляются у них дети, – они своим детям дают все то, что когда-то дали им, когда они пришли в церковь. Очевидно, так происходит. Они не знают, как воспитывать детей, потому что их в детском возрасте никто не воспитывал в жизни церковной. Они стараются детей воспитать так, как воспитывают взрослых. И это роковая ошибка, которая приводит к самым плачевным результатам.

Я прекрасно помню одну знакомую моей матери из близкой церковной семьи, у которой было много детей. И помню, что она своих детей с самого детства водила в церковь. Но как? Она приводила детей обычно к моменту причастия, или совсем незадолго до причастия. Они входили в церковь, где они должны были вести себя абсолютно благоговейно, там нужно было на цыпочках пройти, сложивши ручки, причаститься и сразу из церкви уходить. Она не давала им в церкви ни одного поворота головы сделать, ни одного слова сказать. Это святыня, это святая святых. Вот это она прививала своим детям и они все выросли глубоко верующими людьми.

Мамы на всенощной

У нас теперь не так делается. У нас мамы хотят молиться Богу, хотят простоять всю всенощную, а детей некуда деть. Поэтому они приходят в церковь с детьми, здесь отпускают их, а сами молятся Богу. И думают, что детьми должен заниматься кто-то другой. И дети бегают по храму, вокруг церкви, безобразничают, дерутся в самом храме. Мамы молятся Богу. В результате получается атеистическое воспитание. Такие дети легко вырастут революционерами, атеистами, людьми безнравственными, потому что у них убито чувство святыни, благоговения у них нет. Они не знают, что это такое. Причем у них выбили самое высокое – святыню в самом ее высоком выражении. Даже церковь, даже литургия, даже причастие Св. Христовых Таин – уже ничто для них не свято. Каким еще авторитетом можно будет их потом поворотить к церкви, – неизвестно. Вот поэтому, мне кажется, что очень важно детей ограничивать в их посещении Церкви, в количестве посещений, и во времени посещений. И, может, в причащении, в исповеди. Но это очень трудно, потому что как только мы начнем детей причащать без исповеди, поднимется возмущение, скажут: «Как это, разве можно без исповеди причащаться после семи
лет?»

И вот дисциплинарная норма, которая введена была для взрослых, и которая тоже имеет в себе некоторую неправильность, для детей оказывается губительной. Нужно так повернуть жизнь детей, чтобы они свою церковную жизнь заслужили. Если уж не выстрадать, то заслужить. Нужно как-то потрудиться для того, чтобы было можно пойти в церковь. Очень часто бывает так, что ребенок в церковь идти не хочет, но мама хватает его за руку и тянет его за собой:

- Нет, пойдешь в церковь!

Он говорит:

- Я не хочу причащаться.

- Нет, ты будешь причащаться!

И вызывает этим уже полное отвращение ко всему у ребенка. Ребенок начинает кощунствовать и богохульствовать прямо перед Чашей и бить мать руками и ногами и рваться от Чаши. А должно быть как раз наоборот. Ребенок говорит:

- Я хочу причащаться!

А мать говорит:

- Нет, ты не будешь причащаться, ты не готов, ты плохо вел себя эту неделю.

Он говорит:

- Я хочу поисповедоваться.

А она говорит:

- Нет, я тебе не позволяю, ты не можешь идти в церковь, ты должен это заслужить.

Бывает, детей берут из школы, чтобы они пошли на праздник церковный. И вроде бы это хорошо и хочется, чтоб они приобщились к празднику и благодати Божией. У меня у самого дети, я сам так делаю, поэтому очень хорошо это понимаю. Но здесь есть опять-таки очень большая проблема. Это только тогда хорошо, когда ребенок это заслужит. А если он всегда может пропустить школу и идти на праздник, то для него этот праздник уже делается праздником потому, что он школу прогуливает, а не потому, что это, скажем, Благовещение, или Рождество, или Крещение, потому что ему сегодня не нужно идти в школу и готовить уроки. То есть это все девальвируется и профанируется беспредельно. И это недопустимо. Может быть, лучше, полезнее для души человека, для души ребенка, сказать:

- Нет, ты не будешь на празднике, ты пойдешь в школу и будешь учиться.

Пусть он лучше в своей школе плачет о том, что он не попал на Благовещение в храм. Это будет полезнее для него, чем прийти в храм и в храме совершенно ничего не ценить, ничего не чувствовать. Все должно в жизни ребенка быть переосмыслено с этой точки зрения. И исповедь должна быть не столько уговорами, священник не столько должен стыдить, сколько он должен поставить все на свои места.

Ему нужно брать на себя смелость вопреки родителям, сказать:

- Нет, пусть ваш ребенок в церковь пока не ходит.

Спокойно, не сердиться, не уговаривать, но сказать:

- Такие дети нам в церкви мешают. Пусть Ваш ребенок приходит в церковь, причащается раз в несколько месяцев…

Когда молодой человек хочет уклониться от армии, то и родители всячески пытаются его уберечь, спасти. А духовник говорит: — Нет, пусть идет служить. Это для него будет полезнее.

Так и здесь. Ребенку нужно поставить суровые условия, чтобы он понял, что церковь для него – труднодостижимая цель.

На исповеди духовнику следует общаться с ребенком с большой любовью. Не быть занудным, строгим воспитателем, постараться донести до ребенка, что он его понимает, понимает все его трудности, должен ему сказать:

- Это все, конечно, так. Действительно тебе трудно, действительно ты не справляешься. Но это что значит? Это значит, что тебе не нужно причащаться каждую неделю. А раз так, то приходи через месяц или через два. Может быть, ты придешь по-другому.

Нужно с ребенком поговорить совершенно серьезно и заставить родителей все это поставить на свои места.

Церковь может быть лишь великим, радостным, праздничным и трудным переживанием. Церковная жизнь и исповедь должны стать для ребенка вожделенными, чтобы ребенок общение со своим духовным отцом воспринимал как нечто очень-очень для него важное, радостное и труднодостижимое, очень долгожданное. Это будет так, если священник сумеет в нужный момент найти с ребенком личный контакт. Очень часто приходится пережидать переходный возраст, приходится дотягивать до 14, до 15, до 16 лет. Не всегда, но бывает так. Особенно с мальчиками, они бывают невозможными шалопаями, и с ними серьезно говорить просто невозможно. Нужно разумно ограничивать их пребывание в церкви и участие в таинствах. А потом наступит время, когда можно будет сказать:
- Ну вот ты теперь большой, ты вырос, давай поговорим серьезно…

И складывается какая-то общая жизнь с духовником, личные отношения на серьезном уровне, которые для подростка становятся очень ценными. Все вышесказанное о детях можно резюмировать очень кратко.

Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы исповедь становилась для детей просто частью церковного быта.

Если так случится, то это профанация, это очень трудно исправимая беда.

Поскольку мы не всегда имеем возможность делать то, что нам кажется нужным, мы должны быть в общем русле, а у нас в церкви фактически допускается общая исповедь, можно объяснить ребенку, что если он знает, что у него нет тяжелых грехов, то в этот раз он должен довольствоваться разрешительной молитвой.

Фрагмент из книги протоиерея Владимира Воробьева «Покаяние, исповедь, духовное руководство».

Заголовок и подзаголовки — «Право

http://www.pravmir.ru/deti-iz-veruyushh ... shhennika/

[хрустик]

Лоранс Гийон: Я пришла в Православие как варвар

http://www.pravmir.ru/lorans-gijon-ya-p ... ak-varvar/

[Dream]

4 мифа о прощении (+ Видео)

Мифы о прощении

Когда прощать? И все ли можно простить?

Этот вопрос у нас всегда звучит на семинарах, и ответ на него однозначный: простить можно все. Но сразу всплывают мифы о прощении, которые существуют в нашей жизни.

Мифы № 1: простить значит забыть

Некоторые люди (это один из мифов) считают, что простить – это значит признать, что «ничего не было» — «замнем для ясности». Ничего страшного не случилось, ничего человек не сделал.

А если действительно сделал? Мы как бы его и оправдываем, и обеляем, и черное называем белым. Но это к прощению не имеет никакого отношения. Потому что простить – это не значит «отпустить грехи», это не значит обесценить поступок.

Прощение не несет в себе обесценивание того вреда, того зла, которое человек нам причинил. И прощаем мы человека, личность. Вспомните, что есть высказывание: «любить грешника, но ненавидеть грех». Здесь это высказывание как раз очень уместно.

Мы не должны в угоду человеку или для сохранения отношений отказываться от обличения каких-то пороков или грехов, проступков и злонамеренных действий. Поэтому здесь очень важно отделять прощение от обличения. Причем, в обличении необходимо назвать вещи своими именами. Если это не только мое субъективное ощущение, а действительно объективная ситуация, очевидная ситуация, что человек предал или обманул, или сильно подвел.

Миф № 2: «не прощу, пока не извинишься»

Еще один миф: простить можно только, если человек сам просит прощения. Ничего подобного. Мы прощаем не для человека, мы прощаем для себя.

Что такое обида? Это я ношу зло на другого человека в себе. И это зло как напряжение буквально физически где-то внутри меня живет. Вопрос, «где — в сердце или в голове?» – вопрос риторический, но главное, что это зло я в себе ношу.

Прощение не зависит от того, признает ли другой человек, что то, что он сделал – зло, и что это зло сделал он, хочет ли он, чтобы я его простила, а зависит от того, хочу ли я дальше носить зло на другого человека. Причем, не его зло, а мое зло — то, что я на него злюсь, то, что я его осуждаю, то, что я его не принимаю.

А для сердца, для души зло на другого человека — это очень тяжелый груз.
Когда человек не прощает, в этом есть элемент саморазрушения.
Люди хранят свои обиды десятилетиями, думая, что они этим самым наказывают того, кто им причинил вред, но в первую очередь они наказывают себя.

Миф № 3: прощают слабаки

Какие еще есть мифы? Что прощение — это слабость. Если простишь – будешь как тряпка. Но на самом деле прощение требует очень большого мужества и внутренней силы. Ведь мы должны сделать внутреннее усилие для того, чтобы отделить ту боль, которую мы испытали от отношения к человеку.

То есть, боль – она может остаться, поэтому не всегда бывает возможно, простив человека, забыть то, что он сделал. Болезненный след может оставаться всю жизнь, но это не значит, что человек не простил.

Мы не вспоминаем тот гвоздь, на который мы напоролись в детстве, но шрам у нас остается на всю жизнь. Мы не злимся, не осуждаем, мы уже давно простили, но след от этой травмы может остаться и иногда напоминать о себе.

Нужно иметь в виду, что не всегда прощение означает прекращение боли. И если человек еще вспоминая о случившемся, испытывает какую-то боль, это не значит, что он не простил.

Прощение как решение – «решил и простил» — невозможно. Без чувств, без какой-то внутренней эмоциональной работы никакого прощения не будет.

Миф № 4: само пройдет

Точно так же и обратное – «когда внутри чувства уйдут, оно как-то само простится, без моей воли» — тоже неправда. Само не прощается.

Прощение – это сочетание и воли, и чувств. Я принимаю решение, и дальше я эмоционально это решение тоже каким-то образом осуществляю. Исходя из этого прощение – это не акт, что вот так «раз и все», «отрубил», а процесс. И для некоторых ситуаций это процесс длительный, который зависит от степени травм, разрушений, которые со мной случились.

Мне очень нравится выражение, что прощение – это односторонняя ответственность и односторонняя открытость. Прощение не ожидает взаимности (в идеале). И прощение не означает автоматически примирения: если я человека простила, то я с ним и дальше буду прекрасно общаться. Человек может совершить по отношению ко мне такой поступок, который делает дальнейшее общение с ним невозможным.

То есть, если я простила, это не значит, что я дальше с ним буду дружить как прежде, что в наших отношениях ничего не изменится. Иногда меняется и меняется кардинально.

Прощение как дар

Прощение – это мой свободный подарок другому. Я ему это дарю без ожидания чего-то взамен. А чего мы ожидаем?

Мы ожидаем, что он изменится, исправится, осознает свои ошибки, раскается. Нет, не обязан, не должен. Может. Мы своим прощением ему как бы немножко помогаем, принимая его таким, какой он есть. Но это не гарантия.

Прощение — одновременно и щедрость, и риск.

Щедрость – потому что это действительно такой акт души, а риск – потому что не знаешь, где ты в результате окажешься. Результат моего прощения – он неизвестен ни для меня, ни для другого человека.

Выгоды обиды

Поэтому, когда мы говорим про обиду, очень важно помнить, что суть обиды – неоправданные ожидания. И первое, что мы делаем, когда чувствуем внутри себя обиду, – это задаем себе вопрос: насколько мои ожидания адекватны?

Если ожидания адекватны – мы проясняем отношения. Если ожидания неадекватны – вопрос обиды снимается. И выражение, что «на обиженных воду возят» – правильно только в том случае, если обида становится не столько эмоциональной реакцией (перестает выполнять сигнальную функцию), а становится образом жизни, способом выстраивания отношений – таким манипулятивным средством, с помощью которого человек строит свои взаимоотношения с окружающими.

Выгод у обиды очень много. Быть обиженным, быть жертвой – это сразу «нимб» над головой, «крылья» за спиной расправляются. Это самоутверждение на фоне «плохих», «ужасных» других, которые такие злые, такие нехорошие, бесчувственные.

Проводилось интересное социологическое исследование, когда людей спрашивали: «Что бы вы хотели изменить в окружающих?» Большинство говорило: чтобы окружающие были более терпимыми, доброжелательными, чувствительными, понимающими. «А какие качества вы в себе хотели бы побольше развить?» Ну, конечно, уверенность, целеустремленность, настойчивость, силу — совершенно другие, противоположные качества.

В обиде человек часто пользуется другими как объектом самоутверждения. И это уже такой способ выстраивания отношений.

Что делать с обидами

- Как понять, что ты искренне простил?

- Чтобы понять, что ты простил искренне, важно внутри себя иметь какие-то внутренние критерии. Причем, эти критерии у каждого человека свои.

Внутренний критерий – ощущение, что я не держу зло. У кого-то это будет ощущение легкости и свободы, в отличие от напряжения, тяжести и каких-то неприятных чувств, а для кого-то это будет возможность спокойно думать или разговаривать с обидчиком, когда не возникает внутри неприятного осадка или каких-то искажений восприятия.

Для кого-то искреннее прощение – это прекращение бесконечного диалога в голове, когда человек доказывает, оправдывает, обвиняет, объясняет, осуждает и до бесконечности мысленно в голове этот диалог прокручивает. И если вдруг он закончился, и в голове тишина, то, возможно, это говорит о том, что человек искренне простил.

Очень важно каждому человеку для себя выяснить — а как я могу понять внутри себя, что я действительно простил искренне? Здесь не может быть внешнего критерия, и другой человек не может подсказать или помочь найти этот критерий. Это можно выяснить путем самонаблюдения и внимательного отношения к своему внутреннему миру. Других путей нет.

- Можно ли терпеть хамство, например, в магазине, на почте?

- Если говорить о наших реакциях на хамство, с которым мы можем столкнуться в общественном транспорте, в магазине и в каких-то других местах, то здесь речь идет, скорее, не об обиде. Потому что обида в большей степени относится к личным отношениям, эмоциональным связям. А в транспорте и магазине ситуация обезличивания, там оскорбление может быть не лично ко мне направлено, но ко мне как к члену общества, как к пассажиру или покупателю. Поэтому там, скорее, будет не обида, а реакция раздражения, неприятия.

Совершенно нормально испытывать негативные реакции, когда мы сталкиваемся с несправедливостью или хулиганством, хамством. И здесь важно, что мы дальше делаем. Если мы начинаем в ответ хамить, то это, конечно, недопустимо. Или мы молчим, потому что силы неравны, и боимся. Может такое быть, потому что иногда риск слишком велик, риск буквально физической угрозы, что человек может ударить или продолжить какие-то оскорбления — и здесь, возможно, «на рожон лезть» не стоит. Героизм, конечно, приветствуется, но не во всех ситуациях.

Лучше всего в ситуации оскорбления или публичного насилия обратиться к кому-то за помощью, если мы сами не можем справиться. В магазине попросить пригласить менеджера или потребовать жалобную книгу. Не оставлять безнаказанным.

Почему? Потому что, давая обратную связь другому человеку на его поступок, мы ему помогаем. Можно, конечно, бояться, что мы его обидим, или что он расстроится. Но, не давая обратной связи, мы оставляем его в поле безнаказанности. Он чувствует, что он может и дальше продолжать так себя вести, и это вводит его в соблазн. Не встречая отпора своему негативному поведению, он начинает думать, что это нормально.

Бывает, что люди не считают свое поведение хамским.

Я часто привожу такой пример на лекциях. Я ехала в электричке, и рядом со мной муж с женой разговаривали друг с другом, используя нецензурные слова. Они так общаются. Они не ругались, просто у них такой разговор. Рядом сидели я и две молодые девушки. И слушать это было ужасно, поэтому, когда я поняла, что если сейчас что-то не сделаю, мне придется выслушивать это в течение всей поездки, я напомнила им, что они в общественном месте, и что не стоит так выражаться. Они совершенно искренне удивились и сказали: да, да, извините. Выяснилось, что они знают нормальные слова. Просто они как-то не подумали, что они не у себя дома.

Я сейчас не хочу обсуждать моральный облик этих людей или способ их общения, но важно показать, что иногда люди не осознают, что нарушают правила. И тогда, действительно, можно им напомнить, указать на это без какой-то агрессии, злости, раздражения, а просто попросить.

Да, не всегда это помогает. Можно в ответ услышать что-нибудь неприятное. Но обличение греха — нас к этому призывают. Это же призыв ко всем христианам православным. Не оставлять это без внимания, потому что действительно человек может не знать, не замечать.

- Нужно ли говорить о своей обиде другому или это личное дело каждого?

- Когда нас обижают, перед нами встает вопрос: сказать другому или не сказать. Это зависит от ситуации, потому что за свои чувства мы несем ответственности сами. И другой человек может ненамеренно сделать нам больно. Поэтому обвинять его в том, что он нас обидел, не всегда возможно.

Дальше вопрос: насколько у нас отношения с этим человеком близкие, и насколько я собираюсь с ним дальше общаться? От этого зависит, давать ли мне ему обратную связь на его поступок, на его слова, на его действия или нет. Если я хочу с человеком общаться дальше, то хорошо бы, чтобы он знал, в каких случаях мне бывает больно, какие слова меня могут задеть, какие действия я не принимаю.

Конечно, в форме «Я-сообщения»: «я хочу сказать, что, когда люди так делают, мне неприятно (или мне больно, мне плохо, мне это не нравится)».

Что делать, если это касается серьезных вещей, прежде всего, здоровья? Простой пример. Человек, не спрашивая разрешения, начинает курить. А у меня голова от табачного дыма болит. Он не хотел меня обидеть. Мне сидеть, терпеть, нюхать табачный дым и потом мучиться от головной боли, или мне ему сказать: ты знаешь, у меня от табака болит голова, поэтому, пожалуйста, при мне не кури?

Вот эта обратная связь не несет осуждения человеку, она просто говорит о том, что мне это не нравится, меня это не устраивает. Я не говорю, что я обиделась.

Поэтому в данном случае, конечно, можно говорить о своих чувствах, можно говорить о своих реакциях, но помнить, что иногда наши эмоциональные реакции бывают неадекватны ситуации. Эта неадекватность может быть вызвана нашей усталостью. Не выспались, плохо себя чувствуем, просто повышена чувствительность в данный конкретный момент, и на обычные действия мы можем отреагировать: ну как так можно, что это такое?! Но это не значит, что человек что-то плохое сделал.

- Как реагировать, когда тебя намеренно обижают?

- Если я знаю, что человек меня обидел специально, тогда у меня начинаются сомнения в наших отношениях. Потому что, если человек хочет сделать мне больно и делает мне больно специально, тогда что это за отношения у нас такие?

Или, может быть, я спровоцировала? Тоже размышление.

Но даже, если я спровоцировала – это не повод отвечать мне «злом на зло», можно всегда как-то по-другому решить такие вопросы. Я невольно сделала человеку больно, он мне ответил. Но не обязательно же умножать зло, можно же прояснить и прекратить зло.

В любом случае, если речь идет не о родственных, а о дружеских отношениях, тогда встает вопрос о дистанции, о доверии и иногда вопрос о прекращении этих отношений. Зачем мне общаться с человеком, который намеренно мне делает больно? Если я, конечно, не мазохист.

С родственными отношениями все сложнее.

- Как вести себя с обидчивым человеком? Нужно ли постоянно осторожничать, угождать ему или прямо говорить о своем мнении?

- Часто, сталкиваясь с обидчивыми людьми, мы начинаем лицемерить, заниматься человекоугодием и думать, что это проявление нашей добродетели, что мы таким образом о нем заботимся: угождая и обслуживая его обидчивость, мы делаем для него доброе дело. Но это не так.

Лицемерие и человекоугодие не могут быть добродетелями, какими бы мотивами они не были вызваны, точно так же, как наша «терпеливость».

Чем отличается такая «терпеливость» от терпимости? Терпеливость – это когда я внутри все свои чувства зажала. Причем, чувства какие? Недовольство, мягко говоря, несогласие, неприятие, иногда даже ненависть. А снаружи я киваю, я улыбаюсь, соглашаюсь, я не говорю ничего против. Но это не имеет никакого отношения к добродетели терпимости. Потому что терпимость – это внутреннее принятие без возмущения, гнева и осуждения другого человека.

Часто результат терпеливости – это сплетни. Потому что здесь я вытерпела, выдержала, «не показала вида», но потом я иду в то место, где я чувствую себя в большей безопасности, и там я уже все выскажу, что я думаю по поводу поведения другого человека. Поэтому подобное угодничество к добру не приводит.

Важно помнить, что ответственность за чувства лежит на самом человеке. Я не могу обидеть, и меня не могут обидеть. Я могу обидеться. Это мой выбор, как я реагирую и как долго, и что я потом с этой обидой делаю. Либо я размышляю и предпринимаю какие-то действия, либо я ее холю, лелею.

Но мы уже говорили о том, что обида может быть прекрасным способом манипулирования и самоутверждения. Поэтому потакать этому нет никакого смысла.

Рано или поздно человек может узнать, что, оказывается, мы с ним не согласны, и что мы все время его терпели. От кого он узнает? Да от нас же. Терпеливость закончится, и мы ему выскажем все то, что все эти долгие годы мы копили. И для него это будет страшным ударом и разочарованием. То есть, мы терпим ради сохранения отношений, а на самом деле отношения, построенные на лицемерии, постепенно разрушаются.

http://www.pravmir.ru/4-mifa-o-proshhenii-video/

[черничка]

Власть прощать.
О прощении говорить непросто, потому что все, кажется, о нем уже сказано. Ни о чем, может быть, не написано в христианской литературе так много и подробно. И это понятно. Все мы постоянно просим прощения у Бога, и знаем, что это прощение получим только в том случае, если сами всех простим. А если не простим, то и нас не простят.

http://www.pravmir.ru/vlast-proshhat/

[Марфа]

Если вы такие звери, не жалуйтесь на джунгли

На днях журналистка “Комсомольской Правды” Ульяна Скойбеда высказалась за то, чтобы не выхаживать младенцев, родившихся недоношенными — мол, все равно из них потом в 90% случаев вырастут несчастные инвалиды, которые будут в тягость себе и обществу, на содержание которых будут затрачены огромные деньги. А освободившиеся ресурсы можно употребить на помощь другим, более перспективным детям. Заголовок статьи достаточно красноречив — “Убить или растить инвалида”.

продолжение

Вскоре ее уличили в медицинской неточности — во многих случаев из недоношенных младенцев, если их удается спасти, вырастают как раз здоровые дети — но дело не в этом. Дело в том, что в популярной газете можно высказывать идею, что недоношенных младенцев можно выбрасывать в тазик — и это печатают, и газета не вылетает в трубу.
Мы не раз и не два слышали подобную апологию жестокости — к больным детям, к старикам, к бездомным, к раковым больным, которые-де отнимают “деньги налогоплательщиков” у людей благополучных и здоровых, и должны поскорее сдохнуть, чтобы не отнимать. Идею убивать больных детей уже выдвигал известный атеистический публицист Александр Никонов, и тогда она вызвала скандал, от Никонова отмежевались даже многие сотоварищи-атеисты. Некоторое время назад один депутат предлагал отказаться от государственного финансирования лечения наиболее тяжелых раковых больных — правда, он потом извинился, так что не будем приводить его фамилию. Но идея сэкономить на слабых возникает вновь и вновь — и, похоже, вызывает все меньше и меньше протестов.

Особенно печально, что Скойбеда берется поминать Церковь: “В первый раз в жизни я поняла, почему православная церковь выступает против некоторых достижений научного прогресса. Они заводят в моральный тупик, все выходы из которого неправильные”.

Это неправда. Церковь не выступает против достижений науки, особенно когда они помогают облегчать человеческие страдания и спасать жизни. Церковь выступает против неэтичного использования этих достижений. А отношение Церкви к убиению детей — как внутри материнской утробы, так и вне ее, всегда было совершенно ясным. Как говорится в одном из древнейших памятников христианской письменности, Дидахе (“Учении Двенадцати Апостолов”, “не умерщвляй дитяти в зародыше и рожденного не убивай”. В языческом мире аборты и инфантицид были очень распространены; христиане (а до них — иудеи) резко отличались отличались своим отношением к детоубийству. В христианской цивилизации стало само собой разумеющимся, что детей убивать нельзя. Этот запрет какое-то время держался по инерции в обществах, утративших веру — но сначала пришли аборты, сейчас мы наблюдаем (и у нас, и на Западе) все более смелеющие голоса в защиту “постнатальных абортов” — убийства уже рожденных детей.

В самом деле, у христиан был ответ на вопрос “почему нельзя убивать детей?” — потому что это гнусное преступление перед Богом, наглое попрание его заповеди “не убий”, грех, ведущий к вечному проклятию. Но для людей прогрессивных это все — отжившие предрассудки. Они не позволят каким-то древним книгам указывать им, как жить. Им все эти древние табу ни к чему.

Но у людей, мыслящих прогрессивно, есть еще одна беда. Они совершенно не умеют считать до двух, связывать самые очевидные причины и следствия. Потом те же люди будут возмущаться тем, что они живут в аморальном обществе, где кругом грубость и воровство, и горько жаловаться на жестокость и черствость, с которыми им приходится сталкиваться. Смело отменять архаичные табу, а потом кричать “а меня-то за что?”.

В самом деле, если можно выбросить в тазик недоношенного младенца, то почему нельзя выбросить в тот же тазик колумнистку популярной газеты, депутата госдумы или смелого атеистического активиста? За что? Ну, так младенца-то точно не за что, если человеческую жизнь можно выбросить в тазик, то почему не Вашу?

Почему кто бы то ни было должен уважать Вашу жизнь, и, тем более, Ваши права? С чего Вы взяли, что у Вас вообще есть права? Права есть у всех людей? Тогда и у недоношенного младенца. У него нет права на жизнь? Тогда с чего это Вы вообразили, что оно есть у Вас? С какой стати кто-то еще должен уважать Вашу жизнь — или, тем более, Ваши права и интересы, если Вы сами считаете возможным отменить права вот этого беспомощного человеческого существа?

Либо Вы претендуете за защиту заповеди “не убий” — но тогда Вы обязаны признавать абсолютное табу на лишение жизни любого невинного человеческого существа, младенца особенно. Либо не претендуете — но тогда тот, кто первый выхватит ствол, тот и переживет другого. На какое-то время. Бессмысленно вести себя как звери — и открыто проповедовать зверство — а потом жаловаться на то, что Вы оказались в джунглях. Вы не заслуживаете ничего лучшего.

[Наталька]

Ульяна Скойбеда высказалась за то, чтобы не выхаживать младенцев, родившихся недоношенными