Православие и мир. Правмир.ру ⇐ Книжный мир

[Venezia]

Вразуми Господи р.Твою Ульяну!

[Dream]

Тайны Страстной седмицы. Страсти Иисуса Христа

Каждый год на Страстной мы слышим отрывки из Евангелия о последних днях земной жизни Христа. Текст давно знаком и оттого кажется понятным. Но часто только кажется. Зачем Господь проклинает смоковницу? Чем прогневали Его торговцы в храме? Кто был «любимый ученик» Иисуса? Библеист Анна ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА ведет нас по главам Нового Завета, открывая новые смыслы старого текста и объясняя некоторые места, о трудности которых мы даже не подозревали.

Анна, Каиафа, Пилат

Христа ведут к Каифе, к Анне и потом к Пилату. Почему такая последовательность? Для начала его должен осудить еврейский суд, так как некая видимость самостоятельности у Израиля все-таки была. У Луки упоминается тетрарх Ирод Антипа, который правил Галилеей. К нему и отправляет Пилат Христа, чтобы спихнуть с себя ответственность на Ирода, а тот в свою очередь спихивает ее обратно на Пилата.

Как сказано в Евангелии и с этим полностью согласуются данные еврейской письменности (Талмуда и Мидрашей) — смертной казни евреи предавать никого не могли. «Возьмите Его вы, и по закону вашему судите Его» (Ин.18:31) — эта фраза была брошена Пилатом просто как отговорка, мол, идите отсюда. Он прекрасно понимал, что они не могут никого предавать смертной казни.

Однако здесь ситуация совершенно особая, так как Христос прямо сказал, что Он Мессия, и это слышали несколько человек. Несколько раз во время ареста и позже у первосвященника Христос произносит фразу «это Я». Если мы переведем эти слова назад на иврит, это будет Имя Божие. Непроизносимое, тайное Божие Имя. «Я ваш Бог», — говорит Он. «Эго Эми» (греч.) . Когда Иуда приводит стражу она спрашивает Иисуса из Назарета, Господь отвечает «Это Я» (Ин.18:6) и они падают на землю. И так они делают дважды, потому что Он произносит то, что не может сказать ни один человек. Более того, мы знаем несколько исторических эпизодов, когда человеком овладевало безумие, он, выбегая на улицу, выкрикивал Имя Божье и его на месте линчевала толпа. Ужас перед этим Именем был так велик, что люди думали, если немедленно не избавиться от этого человека, то ударит молния и погибнут все. Один раз в году первосвященник входил с кровью агнца в Святая Святых, окроплял ковчег, выходил на балкон и весь народ падал ниц под балконом, а первосвященник кропил народ и выкрикивал Имя Божие. Но все люди лежали ниц, заткнув уши, и никто его не слышал. Таков был ужас перед Именем Божиим. А Христос повторяет это Имя не один, а несколько раз. На вопрос «ты ли Христос?» Он отвечает не только «Да, это Я», но «да, Я — это Он, Бог Господь». Люди, собравшиеся у Каифы, убеждаются в том, что Он считает себя Христом и может быть даже Богом, и отдают его римской власти.

Христос снова оказывается перед Пилатом. Очень по-разному синоптики и Иоанн описывают их общение. Но мы можем с уверенностью сказать, что жизнь Христа зависит от Пилата. Аргумент, который убеждает Пилата предать Христа на казнь — Он называл себя царем. А кто называл себя царем, тот враг Кесарю. И если оставишь его в живых, ты не друг Кесаря. Друг Кесаря — это не тот, кто с ним пьет чай по субботам. Это титул, который давал человеку большую власть. И Пилат боится потерять его.
Страдания

Сцена истязаний Иисуса есть у всех евангелистов.. Сначала римские солдаты играют в жмурки; знаменитая солдатская игра, существующая до сего дня: один солдат закрывает глаза, кто-то ударяет его и нужно отгадать кто. Вот это делают римские легионеры в Претории с Иисусом Христом.
Однако Иоанн добавляет к этому подробности: Христа переодевают в багряницу, одевают как бы лавровый венец, но из терния, и выводят показать народу. Здесь Пилат произносит «Се человек» (Ин.19:5). Это странное действие. Для чего они это делают? Мне представляется, что за этим стоит древний обряд. Это подтверждает Иосиф Флавий в последней главе Иудейской войны. Там описывается, как бунтовщика переодевают в царскую одежду, возят по улицам и потом сжигают. Это явление существует в самых разных религиях, в самых разных культурах. Вспомните детскую приключенческую книгу «Дочь Монтесумы». Там героя, попавшего к индейцам, целый год развлекают, ублажают и кормят на убой для того, чтобы потом принести в жертву. Это ритуал: жертва обожествляется, а обожествленную жертву казнят; это было в древности и у греков, и у римлян. И странным образом это символическое действие наполняется во Христе реальным содержанием. Ведь Он и есть действительная искупительная жертва, которая должна умереть за всех. В этом двойная трагическая ирония: они в шутку изображают, что Он есть жертва, а Он и в самом деле есть эта Жертва.

Симон Киринеянин

Христа снова переодевают в Его одежды и ведут на казнь. Он несет свой крест — предмет очень тяжелый. Тащить свой крест — это пытка перед казнью, и она считалась обязательной, но по-видимому Он действительно не может этого делать, Он падает. Тогда зовут другого еврея — Симона, который проходил мимо. Одному из синоптиков он явно знаком, потому что он добавляет, что это отец Александра и Руфа (Мк. 15:21). Симон берет у упавшего Христа крест.

Врачи, занимающиеся голгофскими исследованиями, считают, что первое падение — это первый инфаркт. В это время в Палестине жара, месяц нисан, близко к шестому часу, то есть к полудню, и, по словам Матфея, надвигается гроза, т.е.собая удушливая атмосфера. Господь ночью не спал, Его избивали. Очень похоже, что у него инфаркт. У Луки мы встречаем беседу Господа с сострадательными женщинами, которые сопровождали осужденных на казнь. Такой обычай существовал в Иерусалиме и в Риме. Женщины готовили специальное наркотическое питье, выпив которое, казнимые теряли остроту ощущений и погружались в полусон; женщины давали его осужденным, чтобы как-то облегчить их страдания. Господь от дурмана отказывается. Его распинают.

Распятие

Бывают вещи чудовищные до непристойности. В те времена сказать слово «распятие» было все равно, что выругаться. Его описывают эвфемизмами, даже Цицерон. Эта казнь полагалась либо рабам, покусившимся на жизнь своих хозяев, либо предателю на войне. Других случаев римская юриспруденция не знала, но вне Рима эта казнь использовалась более широко: распинались те, кто восстал против власти Рима.

Человек умирал на кресте не от ран (потому что они не затрагивали жизненно важные органы, за этим специально следили), а от солнца и от того, что постепенно разрывалась плоть, от страшных мучений, это занимало длительное время. Римляне придавали огромное значение эстетической стороне смерти. У Тацита, у Светония постоянно описываются последние минуты: множество людей кончали жизнь самоубийством – как правило, вскрывали себе вены в ванне. Некоторые вскрывали себе вены, потом перевязывали руку, общались с друзьями, пили вино, прощались с семьей, с детьми, говорили речи, потом развязывали и так, медленно, умирали. За этим стоит мощная мифологема – то, как человек умер, определяет его загробное существование и в каком-то смысле заслоняет всю его жизнь.

А конец распинаемого был настолько ужасен и отвратителен, что его никто не описывает. И люди, подвергающие человека таким мучениям, именно этого конца ждут и на него рассчитывают. В данном случае они разочаровываются, потому что происходит второй инфаркт. Это можно сказать довольно точно по свидетельству из Евангелия от Иоанна. Один из воинов копьем прокалывает Христу ребра и из них истекает кровь и вода (Ин.19-34). Когда человек умирает, кровь из него, мертвого, не течет. За исключением одного случая — если человек умирает от инфаркта. Иногда при инфаркте из предсердия вытекает кровь. Это был второй инфаркт в течение дня, поэтому Он умер так быстро.

Слова на кресте

Когда Христа прибивают к кресту, Он молится о распинающих (Лк.23:34). Остальные слова Он произносит уже на кресте. Возникает вопрос, может ли человек на кресте говорить? Да, может, но для этого он должен приподняться и опереться о перекладину. При этом у него делается внутреннее кровоизлияние и это причиняет страшные страдания. Возможно, что произнесение слов тоже ускорило Его конец.

Остановимся на тех словах, которые слышал любимый ученик, кто бы он ни был. Кроме него у креста стоят только женщины. Казненных хоронили в общей могиле, делали это те, кто отвечал за казнь. Иногда наместник соглашался отдать тело родственникам. И, поскольку в древнем мире погребению придавали очень большое значение, где-то рядом зачастую стояли женщины, которые надеялись что воины отдадут им тело. Женщины не подлежали в этом случае никакому суду. Совершенно другое дело — ученик. Нам нужно вспомнить, что он был знаком первосвященнику, может быть, поэтому он надеялся, что на это посмотрят сквозь пальцы, может быть, думал, что его сочтут наблюдателем от первосвященника, а может быть он безоглядно жертвовал собой. И Христос говорит Своей Матери, тоже стоящей у креста: «Жено, вот сын твой!», а ему «Вот мать твоя» (Ин.19:26). Для меня это косвенное доказательство того, что братья Христа — это сыновья Иосифа от первого брака. Они к его матери не имеют отношения, они могут о ней позаботиться, конечно, но могут и не позаботиться, и их здесь нет. Христос не может на них положиться. И Он обращается к единственному мужчине, находящемуся рядом, к любимому ученику. И с того часа ученик взял Ее к себе.

Благоразумный разбойник

Что говорит разбойник? «Помяни меня, когда ты придешь в свое царство»? (Лк.23:42) Правильнее было бы перевести: «Помяни меня, когда ты придешь как царь». Речь не идет о небе, речь идет о будущем, о втором пришествии. Это предполагает, конечно, в разбойнике большую религиозную культуру. Как мы знаем, разбойниками часто назывались подпольщики и он мог быть, например, священником. На это Господь отвечает ему неслыханную вещь: «Сегодня ты со мной будешь в раю». На все века образ благоразумного разбойника остается для всех читающих об этом величайшим утешением. Он не кается, не учится, не крестится, не делает ничего долго и последовательно. Мы даже не можем быть уверены, что он полностью верит. Он только жалеет и надеется. И этот человек,запятнанный преступлениями и не принадлежавший к ученикам, оказывается первым в раю.

Уксус

Когда Христос говорит «Жажду» (Мф.27:48) ему подают губку с питием из желчи и уксуса. Это не издевательство, как некоторые считают. Напротив, это проявление милосердия. Поэтому говорится, что один воин говорил: «Подожди, посмотрим, придет ли Илия спасти его», а другой быстро побежал и предложил то, что пили они сами и что до сего дня пьют израильские солдаты на марше во время длительных переходов по жаре. Это горькая и резкая жидкость, которая хорошо утоляет жажду. В палестинском климате нужно пить не воду, а вот такой напиток.

Погребение

Христос умер. Дальше события развиваются очень быстро. Приближается Великая Суббота и надо срочно, до ее наступления убрать тела казненных, потому что если они будут разлагаться над Иерусалимом еще сутки, то никакого праздника ни у кого не будет. Христос умирает в пятницу около 3 часов дня. Это 7ое апреля, 30 го года.

До захода солнца остается не очень много времени. Вызвали воинов. Где-то около 4 часов дня они проводят проверку — прокалывают ребро. И дальше остается время до 7 вечера, чтобы совершить обряд погребения. Здесь появляются два человека, которые раньше боялись. Причем боялись тогда, когда особенно нечего было бояться, кроме осуждения коллег. А сейчас, когда опасность совершенно реальная, Никодим и Иосиф находят в себе силы пойти, но не к бывшим друзьям — первосвященникам, а к Пилату. Они просят разрешение на погребение и получают его (Ин.19:38-39).
Про Иосифа Аримафейского мы не можем сказать ничего. Судя по имени, он не житель Иерусалима, владелец каких-то больших земельных угодий — в Аримафее. Про Никодима мы знаем больше: упоминается его богатство и его высокое положение, он учитель Израиля И,з выдающихся фарисеев. Можно предположить, что это тот человек, которого еврейская традиция и Иосиф Флавий помнят как Никодимона Бен Гуриона. Этот Никодимон был один из трех самых богатых людей в Израиле. Во время осады он один снабжал продовольствием весь Иерусалим целый год, такие у него были закрома. Потом, правда, когда он все отдал, и сам он, и его дочь умерли с голода. Еврейская традиция не помнит его христианином, но помнит его праведником.

Эти два человека стремительно производят все необходимые действия для предохранения тела от гниения. Поэтому они выливают на него как можно больше благовоний. Они колеблются между нарушением субботы и осквернением от прикосновения к мертвому телу. Такой человек, если не очистится, испортит надвигающийся праздник и себе, и своим родным. То есть они должны опрометью бежать совершать сложнейшую процедуру очищения, иначе вся их родня, все друзья оказываются в тяжелейшем положении, поэтому они очень торопятся и скорее придвигают камень.

http://www.pravmir.ru/tajny-strastnoj-s ... sa-xrista/

[Митрель]

Интересная статья, зацепило - о разных сторонах иронии.

Лестница иронии

«Говорю противоположное тому, что подразумеваю» — как по мне, это пример самого ёмкого определения иронии из учебников. А вот пример из жизни: попал в пробку, опаздываешь, грызёшь себя… и вдруг кто-то из пассажиров дружелюбно возглашает: «Хорошо стоим!». Пробка не исчезает, но досаду вдруг начинает теснить улыбка. Психологи утверждают, что умение иронизировать помогает жить. Ирония — очень удобное приспособление — как лестница — для того, чтобы подняться повыше над ситуацией, преодолеть барьер неудачи. Правда, с лестницы можно и грохнуться. А ирония? Сколько у неё ступенек и какие из них самые скользкие? И как это проверить? По-моему, только на личном опыте.

В школе по пионерской карьерной лестнице я добралась до звания «председатель совета дружины». Сверстники меня побаивались, некоторые, возможно, уважали, но большинство, скорее всего, отгораживались презрением к выскочке. Впрочем, командирская позиция нивелировала все издержки. Но как только нахлынула пора отрочества, весна вместо привычного задорного рвения привнесла новые невнятные мечты… Мне вдруг захотелось быть не официальным лидером, а настоящей душой компании. С этой мыслью я записалась в спортивную школу, не имея никаких спортивных данных. Мои ровесники с ухмылкой встретили появление «пионерской элиты» на спортплощадке и вскоре шёпотом (всё-таки начальство) присвоили мне прозвище: «основная». Не ведая, они использовали антифразу — самую простейшую конструкцию иронии — когда слово употребляется в смысле резко противоположном: смельчаком называют явного труса, скелетиной — пухленькую девушку, а основной — ту, которая, ну, никакая в спорте.

…Ирония — вещь жестокая.

Но желание стать «своим человеком» среди сверстников было настолько сильно, что я подавила обиду и на следующий день, зайдя в раздевалку, выдала: «Привет! Ваша Основная — пришла!». И случилось чудо — в мою сторону повернулись первые дружелюбные улыбки.

…Самоирония — вещь чудодейственная!

Иронизируя над самим собой, я отнимаю хлеб у другого. Я удерживаю ситуацию в своих руках. Самокритика всегда менее болезненна, чем критика. Так говорят психологи. Мой опыт им не перечит.

Весной нашу спортшколу пригласили на районный турслёт, и все чемпионы и чемпионки вечером собирались у моей палатки с надписью «Редколлегия. Тяжеловесы» — послушать пересказ сэлинджеровской истории «Человек, который смеялся». Я таки нашла своё место и в их среде, и в их сердце!

В литературе ироничные писатели стали моими наставниками. В толстую синюю тетрадь я списывала ироничные фразы, чтобы разобрать их устройство и овладеть этим искусством влияния на мир. Ведь ироничных любят, ироничных уважают, ироничными восхищаются. И перед сном, аккуратно заворачивая синюю обложку, я читала выписанные примеры:

«Оригинальная конструкция, заря автомобилизма. Видите, Балаганов, что можно сделать из простой швейной машины Зингера? Небольшое приспособление — и получилась прелестная колхозная сноповязалка».

Всё с этой иронией понятно! С напускным серьёзным видом (ведь с древнегреческого «ирония» переводится как «притворство») нужно расхваливать предмет, который следует обругать. Или наоборот. Делов-то!

…Ирония — вещь нехитрая.

В институте я нашла настоящую дружбу. Мы спелись с первых минут знакомства, потому что на мой вопрос: «Ты киевлянка?» — Аня ответила: «Ага. Столбовая. Боярская. Короче, из Боярки». А уже через полчаса одногруппники у нас спрашивали: «Вы сёстры? Или одноклассницы?». А мы с невозмутимыми лицами объясняли: «Нет, мы тёзки: Маша и Даша».

…Ирония — вещь дружелюбная.

Моя крёстная о нас говорила: «Вашими бы языками хлеб резать!» — а в ответ получала: «Ага! И маслом намазывать!». Крёстная мама улыбалась, но качала головой, потому что мы, по её мнению, частенько распускали «свои дурные языки» и не желали останавливаться — так нас пёрло от собственного красноречия, изобретательности, остроумия… О таком состоянии говорят: «Ради острого словца не пожалеет и отца». Это правда — мы не жалели никого, не отягощали себя раздумьями о последствиях — а не обидится ли человек, а не грешно ли такое говорить… Когда в голову приходил неожиданно удачный каламбурчик, оксюморончик — он выпаливался изо рта так же радостно-непосредственно, как маленький ребёнок испускает газики. С нами было страшно весело в прямом смысле слова. Потому что наша ирония часто трансформировалась в форму тривиального стёба над людьми: «По-моему я похудела, давай я отойду, а ты посмотришь!» — «Ой, точно! Ты иди дальше, давай, иди. Чем дальше ты отходишь, тем худее становишься!»

…Ирония — вещь самодовольная.

На работе я впервые здорово шлёпнулась с «лестницы иронии». На радиостудии со мной сотрудничала прекрасная женщина, великолепная певица, задушевный человек. Вела передачу «О своём, о женском». Самостоятельно растила дочку. Всегда приносила на студию для всех что-нибудь вкусненькое к чаю. И вот однажды в мой день рождения дарит она мне плюшевую игрушку — невозможного, почему-то красного, зайца, или зайчиху, держащую в объятиях — маленького, но такого же красного зайчонка. Я так обалдела от сюрреализма этого багрового крольчатника… и вычучила: «Здорово! Это гранитный памятник матери-одиночке». Через секунду стало понятно, каково это — желание от стыда провалиться под землю. Я стала красной, как стадо красных зайцев — ведь передо мной стояла как раз она самая — мать-одиночка… С дури я попала в форму злой иронии, которую называют сарказмом — по-древнегречески «сарказм» означает буквально «рвать мясо».

…Ирония — вещь убивающая.

Ну и хорошо, ну и здорово, что тогда я так опростоволосилась. Калёным (красным!) железом выбил тот безумный сарказм на моём гранитном сердце правило: останавливать ироничную фразу во рту и две секунды думать — что она сделает с чувствами ближнего моего.

…Ирония — вещь рефлексивная.

В семьях моих родичей царит итальянский стиль общения. Эмоциями приправляются все диалоги, любые действия рискуют быть подверженными моментальному экспрессивному оценочному суждению. И если бы на помощь не призывалась ирония… Наверное, мы бы походили на персонажей сицилийской трагикомедии. А так — такое себе благозвучное неаполитанское семейство. Например, ребёнок не убрал игрушки, и спешащий папа резвенько наступает босой ногой на кузов грузовичка, вероятно, попавшего в коридорно-транспортное ДТП. И что же прокричал бы наш папашка, если бы не «фильтр» иронии? Ну, конечно, из него бы не вырвалось: «Алекс! Сколько раз тебе говорить!.. Не садись за руль в нетрезвом виде!».

А через время малыш, сам того не ведая, каким приёмом орудует, делится школьными новостями с бабушкой: «Ты знаешь, у нас в классе есть три хулигана. Совершено не понимаю, почему меня к ним четвёртым приставили…» После чего бабушка наедине высказала его родителям: «Ну, теперь я спокойна! А то целый год у мальчика нет ни одного серьёзного замечания. Это ж ненормально! А теперь я вижу: здоровый, нормальный пацан растёт».

…Ирония — вещь универсальная.

В жизни людей ирония — словно тоннель, по которому мы выбираемся из трудной ситуации, когда иронизируем сами над собой (то есть речь идёт о самоиронии). А вот чтобы вывести за собой ещё и других — нужны силы покрепче. Так замаскированные, наводящие вопросы Сократа словно ухватывали мысли его собеседников за руку и помогали освободиться от заблуждений, выйти из драгоценных лабиринтов усвоенной точки зрения. Сократическая ирония («Я знаю только то, что ничего не знаю»; «Заговори, чтобы я тебя увидел»; «Сколько же есть вещей, без которых можно жить»; «Смерть — это величайшая иллюзия: когда мы живём — её ещё нет, когда мы умерли — её уже нет»; «Кто хочет сдвинуть мир, пусть сдвинет себя!») — это уже не бытовая психотерапия, но попытка посредством иронии ухватить таинственные, важнейшие сущности человечества.

Десять лет назад Александр Яковлевич Коротенко произнёс перед нами, учениками его сценарной мастерской, словечко «ирософия». Так он придумал называть ироничную мудрость — иронию, которая способна порождать идеи, открывать об этом мире что-то новое, помогать ему становиться лучше, с улыбкой избавляясь от худшего. Сократ, Лукиан, Диоген Синопский, Сирано де Бержерак, Мюнхгаузен, Эразм Роттердамский, Джонатан Свифт, Франсуа Рабле, Ходжа Насреддин, Григорий Сковорода, Сервантес, Марк Твен, Ильф и Петров, Чаплин, Саймак, Гоголь, Козьма Прутков, наш Густав Водичка — все они ирософы в большинстве своих произведений.

Возможно, ирософия — предельная ступень лестницы иронии, поскольку она, по мысли Александра Яковлевича, всегда ведёт к созиданию, снятию непреодолимого затруднения, к выходу за пределы известного. Возможно, и с высоты ирософии можно свалиться, возомнив себя вождём или ещё каким-нибудь всезнайкой.

Технические, формальные, эксплуатационные возможности лестницы иронии, в отличие от обычной лестницы, крепко-накрепко связаны с изменчивой, совершенно нерациональной вещью — нашей душой. А душе взбираться на высоты помогает, увы, не ирония. А только непритворное, искреннее смирение перед её Творцом.

Источник http://www.pravmir.ru/lestnica-ironii/

[хрустик]

Сергей Худиев
Не бить, не бежать

Сергей Худиев
Не бить, не бежать
25 мая, 2013 • Сергей Худиев • Также в рубрике • •


История с убийством английского солдата в Лондонском Районе Вулидж широко обсуждалась и в английском, и в нашем интернете. Двое исламистов среди бела дня совершили наезд на барабанщика 2-го батальона Королевского стрелкового полка Ли Ригби. Сбив его машиной, они вышли и искромсали его ножами, после чего объявили, что это преступление — месть за обиды, нанесенные мусульманам английскими военными в Афганистане.

Мусульманские религиозные деятели осудили это убийство, политики заверили в том, что террористам не удастся разрушить единство британского общества, английские националисты подрались с полицией и кое-где попытались атаковать мечети, какого-то англичанина замели за разжигание ненависти в фейсбуке (да, да, у них там тоже есть своя 282-статья) — в общем, все выступили в своем репертуаре.

Комментарии у нас касались погибели Европы и наших собственных пугающих перспектив в связи с неконтролируемой миграцией, и мрачной иронии истории, проявившейся в том, что за пару дней до этого один английский городок запретил использование традиционного «Флага Святого Георгия», чтобы «не оскорблять мусульман».

Все это тоже довольно предсказуемо, поэтому хочется сказать о другом. Британская пресса сообщает о несколько необычной реакции одной женщины.



Ингрид Лойау-Кеннет, мать двоих детей, выйдя из автобуса номер 53, увидела молодого человека, лежащего на асфальте. Она тут же подошла, чтобы помочь. Как она потом рассказала, «Я взяла его руку, чтобы пощупать его пульс. На тротуаре было много крови — там, где его тащили и кровь лилась из него. Внезапно озлобленный чернокожий парень подошел ко мне и сказал: «Убирайся от тела! Не трогай его!» Я подняла глаза и увидела его окровавленные руки, окровавленный револьвер, мясницкий нож и разделочный тесак. Так, дела плохи — подумала я»

Поговорив с первым из убийц, она обратилась к второму — «не хочет ли он сесть и отдать ей то, что он держит в руке» Она оставалась с солдатом, хотя одна из прохожих советовала ей уйти — «Я сказала ей, что я никуда не пойду. Пока не прибыла скорая помощь, я останусь. Он уже знает меня; он знает, что я спокойна. Мне не страшно…»

Сама Ингрид объясняет свое поведение тем, что она, католичка, должна была поступать сообразно своей вере: «Я христианка. Я верю, что мы должны заботиться друг о друге».

Это настолько необычная реакция, что в этом чувствуется прорыв какой-то иной реальности. В самом деле, большинство из нас увидели бы тут только две опции — бить или бежать. Геройски вступить в драку со злодеями или благоразумно предоставить это вооруженным и подготовленным профессионалам, которые вот-вот прибудут на место. Вообще, выбор, который видели абсолютное большинство комментаторов и в нашем, и в английском интернете — это выбор между агрессией и трусостью. Либо «как следует вломить им» (исламистам, мусульманам вообще, иммигрантам, небелым и т. д.) либо трусливо убегать, прятать голову в песок, и настойчиво вызвать ко всем «голубчики, не рассердите». Понятно, что все бурно выступают за первый вариант.

И вот Ингрид не бежит — ее поступок какой угодно, но не трусливый. Я сильно сомневаюсь, что мне хватило бы мужества поступить также. Но она и не бьет. Она не хнычет и не скрежещет зубами — она пытается сделать в этой ситуации то добро, которое возможно. Помочь раненому, побыть с умирающим — ведь может быть, он еще жив и ему еще важно, чтобы кто-то был с ним в последние минуты жизни.

Террористы ожидают от людей поведения очень испуганных животных. Испуганное животное иногда дерется, иногда бежит, иногда принимает позу покорности. Не делать ни того, ни другого, ни третьего, а поступать по-человечески, как это правильно перед Богом — это опция, которая иногда выглядит просто отключенной. Но, на самом деле, так можно поступать — и некоторые поступают.

Мы редко оказываемся в ситуациях настолько драматических — но беда в том, что мы часто ведем себя по этой животной логике и безо всяких террористов. Вот враги — которых мы, к счастью для нас, встречаем только в сети — надо либо бить их, либо бежать от них. А оказывается, иногда с врагами можно разговаривать. А иногда оказывается, что у нас есть и более важные обязанности — кто-то прямо сейчас ждет нашей помощи и сочувствия.http://www.pravmir.ru/ne-bit-ne-bezhat/

[хрустик]

О похищенных в Сирии епископах более месяца ничего неизвестно, поиски продолжаются.

http://www.pravmir.ru/o-poxishhennyx-v- ... zhayutsya/

[хрустик]

Елена Зелинская
Мои принципы — не удавка

Мои принципы — не удавка


В комитете по по вопросам семьи, женщин и детей Государственной Думы подготовили проект документа «Концепция государственной семейной политики Российской Федерации до 2025 года». Рассуждает вице-президент Медиасоюза Елена Зелинская.



Мой образ жизни неожиданно попал в мейнстрим.
Было время, когда мое мировоззрение и мои принципы были под запретом. Потом к ним стали просто равнодушны. Затем наступил момент, когда на человека с моими взглядами стали смотреть, как на неопасного сумасшедшего.
Так, шаг за шагом, год за годом, — и вдруг мое мировоззрение стало признаваться единственно правильным и верным.
Да, я — сторонница традиционных отношений. Моя семья очень большая: дети, бабушки, дедушки, братья, сестры, двоюродные и четвероюродные племянники… Мы все живем плотным и дружным кланом.
Я плачу церковную десятину.
Не курю.
Мой возраст служит серьезной преградой и для «других излишеств».
Короче, все мои при принципы внезапно совпали с генеральной линией.
С точки зрения депутата Мизулиной, я — идеал.
В связи с этим я чувствую себя неловко и непривычно.
Но я это переживу, справлюсь.
Меня даже не раздражает, что вместе со мной в этом мейнстриме оказались и те, кто, прежде с этими принципами боролся, и те, кто впервые перекрестил лоб, когда разрешили, и те, кто переступает порог храма, потому что одобрено. Я не переживаю, что многие из них понимают эти принципы примерно наполовину, а некоторые и на четверть.
Ничего страшного, со временем разберутся — переходный период. Да и кто меня над ними судьей поставил?
Но есть кое-что, на чем я буду стоять твердо.
Я не хочу, чтобы мои принципы использовались в качестве удавки.
Я не хочу, чтобы тем, что мне дорого, удушали людей, чье мировоззрение не совпадает с моим.
Я, со своими взглядами, большую часть жизни находилась под прессом со стороны государства и общества — и вот теперь, когда мое мировоззрение объявили единственно верным, я вовсе не желаю оказаться в положении давящего.
Попытка справиться с реально существующими бедами, излечить нравы, восстановить купированную мораль методами запретов и кнута — безнадежны. Работать они все равно не будут, но щепками полетят покалеченные ими судьбы.
Помогают только старые, проверенные средства: врачевание, увещевание, просвещение и личный пример.
Короче, для того, чтобы я стала полным идеалом, меня еще и заткнуть надо.http://www.pravmir.ru/moi-principy-ne-udavka/

[Милада]

Протоиерей Александр Авдюгин

Спас и макитра

В августе начала 90-х, века прошлого, зашел я, как обычно, к Харитоновне за молоком. Наставница моя в приходских делах житейского направления над столом склонилась и энергично так чем-то постукивает.

Заглянул через плечо и обомлел.

Медовый спас


Анна Харитоновна, настоящим пестиком, в настоящей макитре мак растирает, а рядышком банка темного гречишного меда лопухом прикрытого стоит.

На прихожанке моей косыночка и фартук одного тона — «в цветочек», и еще изюминка из прошлого: очки с резинкой, вместо поломанной дужки. Над столом старая темная икона с еле просматривающимся образом Спасителя. Чуть ниже иконы — древняя лампадка, но горит исправно, не коптит. Прядь седых волос у бабы Анны из-под платочка выбилась, но она за делом не замечает. Впрочем, она меня тоже не видит, так как песню поет:

Дай, Господи, нам многие лета,

Многие лета — долгие годы!

Дай долго жить, Спаса не гневить,

Спаса не гневить, Божьих пчел водить,

Божьих пчел водить, чистый воск топить —

Богу на свечку, хозяевам на прибыль,

Дому на приращение,

Малым деткам на угощение!

Я тихонько на лавку решил присесть, песню дослушать, да крышку деревянную, на ведре с водой лежащую, зацепил. Вздрогнула Харитоновна, ко мне повернулась:

- Напужал, батюшка. А я вот тут для маковок и блинов мак тру да мед готовлю… Спас ведь медовый завтра.

И действительно – первый Спас на дворе. Он еще с детства память оставил. Хотя тогда, в далеких шестидесятых, когда храмов единицы остались, а купола лишь в больших городах можно было увидеть, не понимали мы, пацанята, каникулы летние у бабушек и дедушек проводящие, чего это за «Спасы» такие, до которых ни меда, ни яблок есть не положено.

Нет, яблоки мы благополучно ели, колхозных садов на всех хватало, да и в меде нам отказу не было, но вот блины с маковками, которые в мед с маком макаешь, только на Спас готовились, поэтому и особенными были.

Поэтому и застыл я в изумлении, когда в прихожанке нашей детство свое увидел. Ведь бабушка моя в таком же наряде одетая, точно так же в далеком-далеко в макитре мак растирала. Только мед в глиняную кринку налит был, но таким же лопухом прикрывался.

Я решил не торопить Харитоновну и разговор о посте грядущем завел. Мол, опять две недели строгостей, а баба Анна мне в ответ:

- Так Успенки разве пост? Это Петровка – голодовка, а Спасовка – лакомка.

И действительно. Сплошные лакомства на столе. К Спасу все поспело, все созрело.

Пока размышлял над удивительно религиозно-житейским словом «Спас», который и праздник обозначает, и спасение утверждает, и стол хлебом-солью покрывает, Харитоновна мне еще одну мудрость поведала.

- А знаешь, отец Лександра зачем завтра ты воды святить будешь?

- Как не знать, знаю, – ответствовал я. — В этот день князь Владимир Русь крестил. Об этом и в предании нашем говорится.

- Может оно конечно и так, — продолжала Харитоновна, — но то давно было, а вот я помню, что в день этот мы всю худобу на речку и к ставку гнали и ее там купали. Последний раз в году. Поэтому и называют Спас этот «мокрым» и воду освящают по церквам…

Спорить с Харитоновной не хотелось, да и объяснения ее как-то спокойно на сердце ложились и никакого богословского сопротивления не встречали. Тем более, что попробуй-ка объясни, как можно было простому крестьянскому уму взять и дать празднуемому в этот день, 14 августа, еще одному событию – память семи мучеников Маккавеев, еще за 160 лет до Рождества Христова живших, вполне практическое применение, с уборкой и употреблением в пирогах да с блинами мака связанное? Созвучие слов, конечно, присутствует, но больно уж четко праздник этот именно в самый подходящий для него день расположился.

Долго в тот день слушал я рассказы Харитоновны о празднике да посте Успенском. Просто сидел, внимал, да реплики вставлял, а баба Анна, за разговором, мак весь перетерла, в стаканчик граненый высыпала, макитру сполоснула и на стол поставила, как бы почувствовала, что посуда эта свой штрих в моей жизни имеет…

Действительно имеет.

***

В старой бабушкиной хате, на родине моего отца, на месте которой сегодня лишь густой бурьян растет, да рядом заброшенный сад умирает, стоял в зале вросший в угол старинный шкаф для посуды. С полочками, ящиками и застекленными верхними дверцами. Посуда там находилась. Праздничная. Посуду эту только на Пасху, да Рождество доставали и еще тогда, когда бабушкины дети, дядьки и тетка мои, в гости приезжали. Самую верхнюю полку старинного серванта, которой в те времена называли «буфет» торжественно украшала глиняная, расписанная разноцветными листиками макитра, в которой лежали самые главные документы, два крестика и иконка Спасителя.

В конце 60-х, посуды добавилось, но старинная макитра свое главенство не оставила и все так же странно выделяясь среди современных рюмок и тарелок.

- Ба, — как то спросил я, — а почему ты чашку глиняную не уберешь?

Вздохнула бабушка, да и ответила, что если бы не неказистая на вид, сделанная и расписанная местным гончаром макитра эта, то и меня бы на свете не было.

В 42-ом пришли немцы. Аккурат, к Спасу первому. Несколько дней в деревне пробыли и ушли дальше, к Сталинграду. Их сменили итальянцы, которые и подобрее, и поскромнее были. В бабушкиной же хате, на краю села у кургана и реки стоящей, трое немцев остались. За союзниками приглядывать.

В саду стояло несколько ульев. За пчелами следить в тот жаркий военный и горестный год, когда немец рвался к Волге, было некогда, да и некому. Пчелы, наполнили ульи медом «под завязку» и стали лепить соты снаружи своего жилища.

Бабушка по вечерам, распалив для дыма, отгоняющего пчел, сырую кукурузную кочерыжку, небольшими кусками соты эти срезала и детей своих вкупе с непрошенными гостями потчевала.

В сам же день первого Спаса случилось несчастье. Напились двое немцев местного самогона и решили сверх меры медком побаловаться. День же был знойный, для пчел работящий, и поэтому, когда два пьяных мужика, совершенно внешне не вписывающихся в местную пастораль, решили вырезать заплывшие медом соты из самого улья, ринулись защищать свое жилище.

Бабушка рассказала, что она в жизни такого крика не слышала, да еще на языке бусурманском. Из сада выскочили два немца, а за ними, кусая и преследуя, громадный рой пчел. Один из немцев, видимо, больше соображая в делах сельских, ринулся к речке, благо она неподалеку, а второй влетел в хату. Пчелы за ним. После крика, ругани и грохота опрокидываемых лавок и табуреток, немец выскочил на улицу с автоматом.

Первая очередь, вырывая из земли кусочки травы, легла перед ногами бабушки, которая прикрыв собой трех сыновей, среди которых был и мой отец, стояла у сложенного из камня забора.

Второй очереди он сделать не успел.

Между бабушкой и искусанным до неузнаваемости солдатом, встал третий немец с макитрой в руках, из которой он только что ел мед с маком. В макитру немец, зачем то поставил маленькую иконку, висевшую над столом.

Немец кричал, указывая на иконку:

- Пауль! Готт! Готт! Пауль! — а затем, повернувшись к перепуганной женщине с детьми, к моей бабушке с отцом и дядьками, тихо добавил:

- Киндер, Пауль, киндер… нихт шизен…

Не стрельнул больше немец. Живы все остались.

Вот и стояла макитра эта, вместе с иконкой, на самом видном месте в бабушкином буфете до той поры, пока я не вырос. Не сохранилась только после смерти бабушки.

Так что Спас для меня это не только мед, яблоки, мак и Праздник. Это еще и макитра, и немец, знающий Бога.

С Праздником!

Источник

[Dream]

Россия и Греция – время сближения

Чему славяне могут научиться у греков, а греки — у славян? Размышляет священник Димитрий Шишкин.

Я, наверное, до конца дней буду вспоминать своё недолгое, но радостное погружение в церковную жизнь Эллады в 2006 году. Для Греции это было время расцвета и материального, и духовного, и это особенно удивительно, потому что оба этих расцвета трудно сочетаемы в православном сознании. Но так было. Теперь этого нет. В смысле, материального благополучия, а в духовном отношении…

Почему-то мне кажется, что благословенная Эллада только приобретет от нынешнего кризиса то, чего ей, может быть, не хватало в реальности… Ту особенную собранность и трезвенность, которая как в человеке, так и в народе возникает не иначе, как в пору трудностей и испытаний и без которой немыслима полноценная духовная жизнь. Но сейчас я хочу говорить о другом. Я хочу говорить о нас — славянах и греках. О том духовном и культурном взаимообогащении, которое для нас возможно хоть и с оглядкой на прошлое, но в современности.

Когда прикасаешься к церковной жизни греков — очень живо чувство прикосновения к истокам… Это очень важно. Греки сохранили, как кажется, многое из того, что мы в силу разных причин утратили.

В отношении богослужебной жизни приведу один характерный пример, чтобы было понятнее, о чем я говорю. Как-то в греческом монастыре собирались служить литургию, и вот я, между прочим, поинтересовался, где в монастыре находится просфорня. Монах, которому я задал этот вопрос, удивился: Какая просфорня? — Ну, просфоры же нужны для богослужения? — пояснил я. — Конечно, — согласился монах, всё ещё не понимая, куда я клоню. — Так надо же их где-нибудь печь… — Ах, вот в чем дело! — улыбнулся собеседник. И пояснил, что в Греции просфоры, равно как и вино для литургии приносят в храм прихожане.

В городе, да и в селах есть пекарни, которые занимаются изготовлением просфор, и есть крупное предприятие NAMA, известное на всю Грецию, производящее вино исключительно для литургии и церковных нужд. Вино на заводах этого предприятия изготовляется со строгим соблюдением необходимых условий и технологий. К слову, я не знаю ни одного предприятия у нас в стране, которое занималось бы столь же ответственно и серьезно изготовлением вина исключительно для церковных нужд. И потому даже те лучшие вина, которые мы используем для богослужения, — увы, зачастую далеки от тех уставных требований, которые к церковному вину предъявляются. Но это так, к слову…

Главное о чем я хотел сказать — это то, что в Греческой церкви, несомненно, сохранилась древнейшая традиция принесения хлеба и вина для богослужения прихожанами. Собственно, слово «просфора» означает «приношение», и в контексте сказанного это слово приобретает особенное звучание. К слову, и наш, русский священник на проскомидии, вынимая частички из просфор, говорит: «Помяни Господи, принесших и их же ради принесоша!» — хоть никто ничего давно в наши храмы не приносит, кроме разве кровных своих копеечек и «плодов земных» для освящения. А ведь эта традиция «приношения» хлеба и вина для совершения литургии много говорит об участии прихожан в церковной жизни, об их ответственности и, кажется, очень желательно было бы потихоньку стремиться к возвращению к этой традиции.

Другой немаловажный аспект церковной жизни в Греции — это отсутствие торговли в храме. Исключения если и есть, то они редки. Можно много говорить о причинах торговли в наших храмах. Но в любом случае надо признать, что «греческий» вариант более соответствует идеалу организации церковной жизни, чем реалии нашей действительности. Понятно, что всё не просто, но кто не согласится с тем, что к удалению торговли из храма надо стремиться? По крайней мере, «вынос» церковных лавок из храмов — это несомненная норма, которую греки сумели каким-то образом у себя сохранить.

Нравится мне у греков и ещё одна примечательная деталь в организации богослужебной жизни. Церковный притвор, который у нас в храме играет не совсем понятную роль «тамбура» — у греков, как правило, расширен до размеров вместительного помещения, в котором расположены иконы и подсвечники, на лотках лежат свечи, причем человек, приходящий в храм, сам кладет пожертвование — именно пожертвование, кто сколько сможет — в свечной ящик. На нем, правда, иногда бывает наклеен ярлык с «рекомендуемой» ценой. Но эта цена ни к чему не обязывает, а скорее напоминает, что производство свечей связано с финансовыми затратами.

Но главное что меня удивило — в самом храме подсвечников за редким исключением нет, и вот как мне объяснили это сами греки. Пусть в храм заходят те, кто хочет присутствовать именно на богослужении. И действительно, — в притворе всегда можно видеть множество народа. Люди заходят «поставить свечку», спеша на работу или по своим делам, но в сам храм заходят, как правило, те, кто пришли на службу. И потому в греческих храмах практически нет нашей привычной суеты, хождения и разговоров, «благочестивой торговли», — всего того, что, увы, стало уже неотъемлемой частью нашей церковной жизни. А ведь, согласитесь, это то, что можно и, кажется, нужно изживать, было бы только желание…

Отдельный разговор об организации приходской жизни в Греции. Я не вникал в механизмы этой организации, но внешнее её проявление вполне впечатляет. Всякий кто был в Греции, думаю, обращал внимание на удивительную сплоченность прихожан, на деятельное и живое участие каждого в церковной жизни. Я уже не говорю о пресловутых архондариках, когда после воскресной службе в любом, самом бедном храме прихожане собираются в специальном помещении, общаются в непринужденной обстановке, пьют кофе, обсуждают насущные вопросы жизни. И вот слово «непринужденность» здесь, как мне кажется ключевое, после церковности.

Я не знаю, как это объяснить, но вот именно эта непринужденность, естественность и подкупает более всего. Видно, что общность, единство для прихожан не ограничивается только присутствием на литургии, но распространяется на всю их жизнь. Как хорошо бы и нам прийти к этой общности жизни православных, крещеных людей, чувствующих ответственность за свой храм и жизнь своего прихода…

Еще одна серьезная тема — это отношение между священноначалием и паствой в нашей церкви и у греков. Знаете, честно скажу, это один из тех пунктов, который просто поразил, что называется, в самое сердце, когда я увидел — какие отношения, оказывается, могут существовать между правящим архиереем и остальными членами общины: клириками и прихожанами. Отношения эти являют изумительные примеры простоты и задушевности. Никакой натянутости, никакого «одеревенения» перед начальством, никакого испуга в глазах, никакого построения «во фрунт».

К митрополитам в Греции, как правило — именно как правило, относятся с простотой и любовью самой непосредственной, действительно как к отцу, без той необъяснимой «дистанции» которая зачастую незримо присутствует между нашими архиереями и «всеми остальными». Поверьте, я совсем не для того это говорю, чтобы осудить кого-нибудь. Упаси Бог! Но просто я в Греции впервые увидел митрополита, с которым можно поговорить просто, как с отцом. Понимаете — просто… И как этого не хватает у нас!

Почему — это тоже тема для отдельного разговора, и разговора непростого, потому что необходимость властности и суровости в обращении со стороны священноначалия может быть во многом вызвана и поведением самой паствы… Что греха таить, слишком часто у нас простодушие и открытость воспринимаются как слабость, которой можно и нужно воспользоваться. Увы… ведь это есть у нас, уж не знаю откуда — стремление любую ситуацию использовать своекорыстно, неумение ценить доверие, злоупотребление им. Вообще нам на самом деле не хватает взаимной простоты, доверия и открытости в общении… Как не хватает!

Почему любой другой народ склонен к повседневному, если можно так сказать, «обыденному» единству, но только не мы? Почему мы так вероломны в отношении чужого доверия и открытости? Почему мы так часто готовы подвести друг друга и подвести, что называется, «по-крупному»?.. И не говорите мне, что этого нет… Господи, помоги нам преобразиться, измениться как народу, изжить те дурные черты, которые мешают полноте нашей жизни и, главным образом, жизни духовной!

Когда я попал в Грецию, стал знакомиться с её церковной жизнью — мной овладело чувство изумленного благоговения от прикосновения к какой-то особой духовности. Говоря «особой», я имею в виду традицию и не внешнюю только, но внутреннюю, глубокую, которую, несмотря на множество испытаний, греки сумели сохранить со времен глубочайшей древности, во многом, думаю, благодаря Афонскому братству.

Это было реальное и отчетливое чувство прикосновения к живым истокам, к той самой «живой воде», от которой и наш народ некогда испил и продолжает пить, несмотря на все испытания и беды. В основе своей этот особенный дух есть то, что роднит наши народы, и это так радостно! Но с другой стороны (более внешней, практической), за столетия мы — и греки в своей жизни, и славяне в своей — приобрели много как положительного, так и отрицательного. И вот, как кажется, наступает время такой благословенной «ревизии», которая многие века была просто немыслима. Наступает время, когда мы можем сознательно и спокойно, доброжелательно вглядевшись друг в друга, разобраться в том, что мы приобрели ценного в согласии с духом истины, а что привилось в нашей жизни, в том числе и церковной — этому духу чуждого.

У греков меня, прежде всего, поразило то, что можно назвать умением быть свободными. И, может быть, впервые я задумался серьезно о том, насколько это непросто. Вот ведь удивительно! Когда видишь монастыри, от которых не веет суровой властностью, насупленным ригоризмом и «благочестивым» начетничеством… когда видишь, что люди имеют свободу выбора и выбирают сознательно благо — это, честное слово, вызывает уважение, потому что понимаешь с горечью, что в подобных же условиях мы, возможно, совершили бы иной выбор.

Увы, но это правда, мы как-то особенно склонны к злоупотреблению свободой! И из этого делаешь изумительный и горький для нас вывод — что мы во многом всё ещё, увы, несвободны, несмотря на всю кажущуюся «раскованность» наших порядков и нравов. Начинаешь понимать, что истинная свобода неразлучно связана с чувством ответственности за свой выбор и со способностью этот выбор совершать самостоятельно во благо, а не во вред своей душе.

Я не знаю, как это объяснить, но наша «истовая» суровость и «исконная» властность, может быть, именно и связаны во многом с нашей неспособностью быть свободными в духовном и нравственном смысле. И эта несвобода внутренняя, кажется, есть то, что нам нужно изживать в себе в первую очередь. И, напротив, внутренняя свобода в подлинной любви к благочестию — это то, чему нам в первую очередь можно и нужно поучиться у греков. Эта внутренняя свобода, её благоуханная красота, кажется, и есть та изначальная красота, за которую наш народ так полюбил православную веру. И может быть, утрата этой внутренней свободы повлекла за собой те многие и горькие события, последствия которых мы «расхлебываем» до сих пор.

Но и грекам, я думаю, есть от чего «отгребаться», и это даже не моё частное мнение, а мнение неоднократно в той или иной форме высказываемое самими греками. Речь идёт о некоторой ущербности… об обратной стороне свободы, об утрате строгости, собранности и уклонении в то, что можно назвать вольностью и расслабленностью. И если можно говорить о главном соблазне греческой церковности, то это именно соблазн вольности — пережитка свободы, не замечаемого, увы, иногда, как вообще трудно бывает заметить момент, когда добродетель в силу утраты бдительности, переходит в свою противоположность.

Сегодня Господь как бы предоставляет каждому из наших народов удивительную возможность взглянуть на себя со стороны, причем со стороны народа единоверческого, доброжелательного и способного видеть в нас то, что мы сами в себе видеть не можем. Удивительное время, и удивительная возможность, пренебрегать которой нельзя!

Когда из леса выходят два человека, они осматривают друг друга на предмет наличия всевозможных репяхов и сора, приставшего к одежде. Вот и мы таких «репяхов» нацепляли немало на собственные спины, по крайней мере, за последние триста лет. Россия — в своей секулярности социальной, Греция — в секулярности, если можно так сказать, гуманистической. И тот, и другой соблазн пришел к нам из глубин европейского мучительного «самокопания», от прискорбного, но всё более очевидного отделения европейского сознания от Бога, желания утвердиться в самом себе.

В России, с присущей ей суровостью, этот соблазн и принял суровые и даже жестокие формы в 20-м веке, а в Греции, с присущей ей любовью к свободе — этот соблазн принял формы расслабленности и излишней вольности, плотоугодия, если хотите. И, может быть, в том материальном кризисе, который постиг греков, и в том разгуле «свободы» который переживаем мы — для нас и заключается возможность познать с одной стороны пользу воздержания и скорбей, а с другой — необходимость личной нравственной ответственности в условиях любой, пусть даже самой широкой «свободы».

Думаю, любой, кто хоть немного следит за новостями церковной жизни, обращает внимание на оживление отношений, на сближение между нашими народами в последнее время, и именно в сфере духовной жизни. К нам из Греции прибывают для поклонения величайшие святыни, но и нам есть чем порадовать братский народ. К слову, та двухмесячная поездка, благодаря которой и появился этот текст, была связана с пребыванием в Греции иконы и частицы мощей святителя и исповедника Луки.

Не многие знают, что последние 16 лет своей жизни святитель прослужил в храме, до войны бывшем греческим. И есть слова святителя, добрые слова, сказанные о греческом народе, о его отношении к церковной жизни. И эти слова, между прочим, были сказаны тогда, когда 14000 греков были депортированы из Крыма, и любое упоминание об этом народе было, мягко говоря, нежелательным. Но архиепископ Лука всегда говорил прямо то, что считал нужным, и то, что исходило из его любящего сердца, и в этом — он весь.

Несколько десятилетий спустя греческий народ откликнулся на эту любовь таким благодарным и широким почитанием святителя, что оно, соединившись с почитанием святого исповедника на Руси, несомненно, открыло новую страницу в духовной, нравственной жизни наших народов.

И если раньше у наших народов не было возможности общаться так тесно как сейчас, то в последнее время мы видим всё большее оживление такого общения: не формального, а искреннего, открытого в лучшем значении этого слова, в значении готовности и желания меняться к лучшему. И это свидетельствует об обоюдной способности смотреть на свою жизнь, на свое историческое прошлое критически и непредвзято. Удивительное время! И удивительно благоуханные оно может принести плоды даже в значении и охвате православия вселенского. Дай-то Бог!

[Venezia]

Протодиакон Андрей Кураев: «Призвание» Ванги — бесовская шутка


http://www.pravmir.ru/protodiakon-andre ... ya-shutka/

[хрустик]

Протоиерей Павел Великанов: Важно разделять подготовку к причащению прихожан и «захожан»http://www.pravmir.ru/protoierej-pavel- ... -zaxozhan/

[черничка]

схиархимандрит Иоаким (Парр) :

Меня сегодня попросили говорить на тему молитвы и жизни духовной с акцентом на семейных людей, живущих в миру. В духовной жизни, в основном, нет никакой разницы между теми, кто живет в миру, и теми, кто в монастыре. Духовная жизнь — та же самая, только выражается по-разному.

При попытке обсудить эту тему всегда существует проблема непонимания, когда вы не уверены, что каждый из собеседников понимает, о чем говорит. Поэтому прежде всего я бы хотел дать несколько определений.

Молитва как осознанное понимание присутствия Божия

Молитва. Мы только что закончили богослужение, вечерню и акафистный молебен, и мы называем это молитвой. Что это означает? Я дам простое определение. Молитва — это осознанное понимание присутствия Божия. Мы не вызываем Бога, Господь Бог уже присутствует здесь. Что позволит нашему уму присоединиться Богу? Молитва.

http://www.pravmir.ru/sxiarximandrit-io ... ike-video/

[Максим75]

черничка,

[Митрель]

Я все озадачивалась кто такие тролли и что ими движет, а тут две интересные статьи на "Православие и мир" попались

Троллинг-анализ явления http://www.pravmir.ru/trolling-analiz-yavleniya/

О троллинге, территории и миссии http://www.pravmir.ru/o-trollinge-territorii-i-missii/

[черничка]

Цинизм – «профессиональная болезнь» верующих людей. Ей могут быть поражены миряне, священники, епископы, патриархи и папы. Ей могут болеть профессионалы церкви – иконописцы, певчие, гимнографы, зодчие и ученые. Лекарство от нее преподается в отрывке Евангелия, в котором описывается исцеление дочери начальника синагоги Иаира.

http://www.pravmir.ru/profbolezn-iaira/

[хрустик]

черничка,

Добавлено спустя 13 минут 27 секунд:
РосРайСтрах