Умом Россию не понять, аршином общим не измерить... ⇐ Другие темы

[м. Фотина]

[Сумерки]

А потом берет ружжо, как на аватарке, и возвращается. Айл би бэк

[Марфа]

м. Фотина, Отстреливаться будешь? Тоже вариант.

[Агидель]

Цитата из мемуаров Шарля Эммануэля де Варнери (фр. Charles Emanuel de Warnery; март 1720 — 8 мая 1786) — видный военный теоретик и историк конца XVIII века, генерал-майор. По происхождению — франкоязычный швейцарец, уроженец города Морж на берегу Женевского озера, кантон Во.

Русские имеют своих генералов, которые прославились бы в любой армии мира, таковых они имели уже в начале этого столетия. Старый князь Голицын, завоевавший при Петре Первом Финляндию, был ЕвгениемСавойским– прим. пер. России. Жаль, что никто не сподобился выпустить его жизнеописание, оно должно быть в высшей степени достопримечательным и поучительным. Верно, что русские обладают пытливым умом; за что они берутся, им удается. Не знаю другой нации, которой овладение французским обходилось бы так легко, и которая так же хорошо говорила бы на нем, как они; немецкий достается им тяжелее.

Русские солдаты несравненны. Их переполняет любовь к Отечеству; они воодушевляют офицеров, призывая положиться на их мужество; в то время, как в других армиях офицеру приходится говорить без конца, чтобы побудить людей к исполнению долга. Даже в самом бедственном положении они неизменно сохраняют бодрость, воспевая своих героев и победы. Их запевалы – у русских, обычно, дети пастухов – также споро складывают стихотворную строфу, как и запевалы французских гренадеров. Одним словом, можно утверждать, что в отношении простых солдат Россия все иные державы превосходит. Русский устраивает себе печь в земле, сам печет свой хлеб, он и каретник, и каменщик, и плотник, и столяр, и брадобрей, и портной, и сапожник, короче, может все, никогда этому не учившись. Сверх того, он упорен и не обделен честолюбием. Среди пехотных полков, находившихся с графом Чернышевым при прусской армии, были такие, где солдаты дали зарок не пить спиртного – сие многое скажет о солдате любой нации, в особенности же, о русском, который в пьянстве порока не видит. По-моему, никакие войска в мире не идут так охотно в штыковую атаку,как они. Они были первыми, кто потягался с турецкими саблями, пойдя на них в штыки – доказательство тому, что машиною они не являются. Они понятливы, неприхотливы и, как утверждается, легче других наций переносят лишения – я в это, однако, не верю. Признаю, что лишения страшат их меньше, чем иных солдат, а также, что они подвергают себя большим тяготам.

[Агидель]

Денис Драгунский

Английский язык я учу с шести лет. Сначала с мамой. Но учиться дома — никакой дисциплины и порядка, поэтому дальше были учителя, к которым я ходил с тетрадками и учебниками — сначала Скульте, потом Экерсли, потом Бонк. В общем, худо ли, хорошо ли, но язык я освоил. Тем более что любил читать не только английскую прозу, но и стихи, в том числе довольно старинные, а там, сами понимаете, много всяких тонкостей.

Моя подруга детства Оля Трифонова говорила: «Противный какой-то язык, этот английский. Учишь его, учишь, и все никак до конца не выучишь!» Я не разделял ее печали. Мне моих знаний хватало.

В середине девяностых я поехал на год в Америку. Перед этим пару месяцев ходил на курсы американского разговорного, брал уроки у «носителя языка» и прочел довольно толстый роман, не ленясь лезть в словарь за каждым непонятным или даже не до конца понятным словом. Да, я хорошо подготовился — и в смысле беглости, и в смысле блеснуть редким словцом.

Мои американские коллеги хвалили меня за богатый словарный запас.

Но вот что интересно: через три месяца я почувствовал, что знаю английский язык гораздо хуже, чем в первую неделю пребывания в Вашингтоне, округ Колумбия. Именно почувствовал, потому что перестал понимать своих коллег. Мне казалось, что они нарочно с каждым днем говорят все непонятнее, все жаргоннее, повторяют нелепые фразы, которые их почему-то смешат.

Как это могло получиться? Да очень просто. Первые недели и даже месяцы они говорили со мной как с иностранцем. Чуть помедленнее, чуть отчетливее, без поговорок и цитат из любимых фильмов. А потом они привыкли (вернее, им показалось), что я владею английским так же, как они. Вот они и раскрепостились, а я снова ощутил полнейшую языковую беспомощность.

Оля-то Трифонова была права! Учишь-учишь и все никак не выучишь. Хотя это касается не только английского, но и русского.

Любого иностранца, слависта-переслависта, можно порубать в капусту фразами про Василия Иваныча, Штирлица и суслика, которого мы не видим, а он есть.

Я, собственно, вот о чем. Совсем недавно я наблюдал интересную дискуссию. Поводом к ней послужила очередная статья на тему «Пора (или «надо») жить в России». Люди, которые обсуждали эту статью — что особенно интересно, весьма патриотично и государственно настроенные, — сошлись в странном мнении: все написано вроде бы верно, бодро и гладко, но — не убеждает...

Вот я и подумал: а смогу ли я написать об этом нечто убедительное? Нет, не такое, что любого-всякого убеждало бы жить в России несмотря ни на что, а убедительно рассказать о том, почему я живу в России и не собираюсь уезжать. Хотя советуют, убеждают, аргументируют.

Тут надо сделать два уточнения.

Первое. Разумеется,

жизнь поворачивается по-всякому, и никто не может заречься, что никогда не вольется в тоскливую вереницу беженцев.

Если в мой дом попадет бомба, если над городом будет висеть дым пожарищ, или если мне будет грозить смерть, или... ну, дальше уж выдумывайте сами — то, естественно, мое желание жить на родине отступит на задний план и подчинится стремлению выжить.

Просто жить, имея кусок хлеба и крышу над головой.

Второе уточнение. Все, что будет сказано далее, относится ко мне лично. Я бы сказал, «относится к моей профессии», но я вижу немало достойных собратьев по цеху, которые приняли другое решение. Итак, все это только обо мне, о литераторе, авторе нескольких сборников рассказов и повестей.

Для меня моя страна — это не история, не держава и даже не культура.

Когда-то давно я написал: «Хочешь сохранять русскую культуру? Нет ничего проще: заберись на диван и читай русские книги. Сам читай и детям рассказывай, и не важно, где это будет, в Новочеркасске или в Нью-Йорке». Я и сейчас так считаю.

Но для меня важнее всего не книжки, а живая ткань русского языка и русской истории, которая разлита повсюду в России — и истончается и рвется за ее пределами. Вот почему я никуда отсюда не хочу.

Все просто, проще некуда, на пальцах объяснимо: любые сто шагов по Москве (где я живу; но, конечно, и по любому другому русскому городу тоже) — это погружение в бездонные водовороты значений и смыслов.

Я иду по Москве. Я различаю архитектуру, знаю, как стили цепляются к эпохам — не вообще, а вот здесь, в моем городе
Я знаю названия улиц, и я знаю, что они означают. До десяти лет я жил в Романовом переулке, который тогда был улицей Грановского, а до того — Шереметевским. Я знаю, кто такой был Никита Романов, дядя первого царя из одноименной династии, фрондер и западник, знаю, кто такие были Шереметевы, помню летописный анекдот, как возмутился один князь, когда его поставили под начало Шереметева: «Я Барятинский. А выдь на улицу и крикни: эй, Шереметев! Пол-Москвы сбежится».

Помню я, и кто такой Тимофей Николаевич Грановский, и что он сделал для русской мысли, и что он был прототипом трагикомического Степана Трофимовича Верховенского из «Бесов», и новый (хотя довольно смешной) памятник Достоевскому тут же, рядом, на углу Воздвиженки, которая при Советах была проспектом Калинина, а еще раньше — улицей Коминтерна (вы знаете, что такое Коминтерн?). Вереницы, карусели ассоциаций...

С другой стороны моего бывшего родного переулка — Большая Никитская, она была улицей Герцена, а Герцен — это «Колокол», «Голоса из России», где тайком печатался молодой Победоносцев, это задолбленное в школе «декабристы разбудили Герцена», это коржавинское «какая сука разбудила Ленина?», а главное, это поразительная книга «Былое и думы» — одна из самых страшных историй жизни и любви. Это же и детская книжка о Герцене, которую написала Лидия Либединская, ее дом, в котором я бывал, ее (давно умерший) муж, рапповский писатель (вы знаете, что такое РАПП?), прототип писателя Оловянского из фельетона Ильфа и Петрова «Головой упираясь в солнце» — советского писателя, поспешно объявленного классиком, включенного в школьную программу и также торопливо отовсюду изгнанного...

Никаких хоть отдаленно похожих вихрей смыслов и значений я не могу ощутить ни в Америке, ни в Европе, даже в обожаемом Риме, хоть я по образованию филолог-классик и книгу Стендаля «Прогулки по Риму» читал и перечитывал много раз.

А на эти бесконечные слоистые круговороты исторических, литературных, культурных, политических ассоциаций накладываются карусели моей собственной, ничем не замечательной, но очень дорогой для меня жизненной истории.

Вот здесь я жил, ходил в школу, в этой подворотне курил, в эти дома заходил в гости к друзьям и подругам.

Целовался, ждал, был счастлив и обласкан, был покинут и тосковал, и утешался, и страдал снова, и нет этому конца...

И вот это — та самая почва родины, без которой никуда и никак. Лично мне, я имею в виду. Без этого я ничего не смогу написать. Наверное, не смогу. Я, правда, не пробовал, но, честно говоря, и пробовать не хочу — опасно.

О, да, конечно, были писатели, жившие вдали от родных краев — подолгу, с возвратом, а то и покинув родину навсегда. Тот же Герцен. Гоголь, смотревший на Русь «из своего прекрасного далека». Бунин, Набоков и другие русские эмигранты: Иванов (целых два, Вячеслав и Георгий), Алданов, Берберова, Осоргин, Шмелев, Газданов... А также Генри Миллер, Джемс Джойс, Сэмюэл Беккет, Милан Кундера и, наверное, многие другие. Великие, просто хорошие и обыкновенные тоже.
Ничего не могу сказать о писателях Европы. Возможно, дело в том, что Европа была — несмотря на все войны и религиозные дрязги — фактически единой задолго до всякого Евросоюза. Карл Великий, Священная Римская империя, Австрийская империя, бесконечная династическая перекройка границ. Ганзейский союз, крохотные княжества, университеты, где учились странствующие школяры, переезжающие из города в город. Ничего похожего на русско-советскую смысловую и знаковую отъединенность.

Отъединенность — это, наверное, плохо. Да, конечно, это просто ужасно. Но я чувствую, что не смогу ее преодолеть. Кто сумел — честь ему и хвала.

Однако она, эта отъединенность и особость русской семантики, просвечивает в филигранной музейности, антикварности, отстраненности, какой-то мемуарности наших писателей-эмигрантов.

Значения и смыслы можно унести в своей памяти. В кипе тетрадок с записями. Поселиться на уединенной вилле. Общаться с такими же, как ты. Писать о том, что минуло.

«Чистый понедельник» Бунина написан в 1944 году, но как будто 35 лет назад. Великолепно — и странно донельзя. Тот случай, когда текст остается текстом, не выламывается из страницы в жизнь. Как выламывается бунинская «Деревня» (1909). В «Жизни Арсеньева» (1929) при всей ее несколько настырной мемуарности дышит надежда, что все еще вернется, чудом повернется по-другому. Но «Чистый понедельник» — это уже чистый антиквариат. Не новодел, упаси Господь! Драгоценная антикварная вещица, чудом уцелевшая в переездах и передрягах, и вот ее поставили на стол и любуются. А теперь снова спрячьте ее — не поцарапать бы...

— Ах! — скажут мне. — При чем тут Бунин? Его хоть на остров Бали пересели, он все равно останется великим русским писателем и будет описывать Орел и Пензу так, как никому и не снилось.

Да ни при чем тут великий Бунин, и великий Набоков тоже! Не говоря уже о великом Джойсе.

Я только о себе. Мне каждый день, каждый час нужны водовороты значений и смыслов, которые утягивают меня в бесконечную семантическую глубину России — на каждом перекрестке, в каждом вагоне метро, при взгляде на каждую вывеску, на каждый дурацкий рекламный листок, который сует тебе в руки грустный африканец в ушанке и синем пуховике.

Каждый не только делает свой выбор, но и знает его причину. Моя — вот такая.

[Марфа]

Москва. Городская поликлиника №3

[Агидель]

Радио Свобода
Зеркало

Рецепция русской культуры на Западе. Толстой и Прокофьев

http://www.svoboda.org/content/transcript/27523838.html

[Максим75]

[Марфа]

[Агидель]

Лабутены как новый малиновый пиджак
Что угадал Сергей Шнуров
Этери Чаландзия

Вообще, они, конечно, скорее лубутены, но кто об этом вспомнит? Эти туфли на исполинской шпильке теперь живут словно в двух измерениях. С одной стороны, рафинированный и гламуризованный мир моды, красных дорожек, изящества, богатства и славы, а с другой — параллельная вселенная соседнего подъезда, золотой список дурного вкуса, пошлости и мещанства.

Правда, известный след дурного вкуса подразумевался с самого начала. Красная подошва, пляс Пигаль, путаны, продажная любовь... Но все то, что отталкивает, на самом деле и очень сильно манит. И дальше вопрос только в сдерживающей силе запретов, очаровании ханжества и морали. Однако, забравшись на высоченные каблуки и платформы, через весь этот уютный мусор легко перешагнуть. Куда-то вперед и вверх, в вожделенную прекрасную жизнь. Через оргазм консьюмеризма в рай обывателя.

Ну вот почему? Почему это происходит всегда? Почему толпа безошибочно выбирает себе знаковую погремушку, которая до этого была ничем, предметом, вещью, золотым ролексом, малиновым пиджаком, полухозяйственной сумкой Биркин для барахла, и делает из нее черт знает что — символ, метафору, чуть ли не кодовый дешифратор момента.

Пустышка, боже, всего лишь туфли, а шуму больше, чем вокруг полета Гагарина. Один хитро... умный парижанин, запредельная цена, просто обрекающая предмет на поклонение и штамповку подделки, несколько международных силиконовых дур, смешная песенка, и вот уже из этого всего вытекает практически легенда. Теперь эти чертовы туфли и не наденешь просто так, хотя колодка, и правда, удобная. Не наденешь, потому что это уже даже не символ, это знак. А знак четко указывает, что если вы на лабутенах, то вы дура, милочка, у вас мозг как у бельчонка, зато аппетиты как у нильского крокодила. Вы пустышка, у которой на уме одни мужики и тряпки, у вас губы уточкой, и пергидроль необратимо прожег мозг.

Если бы Сергей Шнуров не был Сергеем Шнуровым, можно было бы заподозрить его в зачистке своего процента с модного дома знаменитого башмачника. Но тем, кто в своей области создает легенды, такая мелкая крошка уже ни к чему. Они берут и делают, или берут с пола то, что плохо или хорошо лежит, например, мем о дурах на высоких каблуках, и тоже делают. Что-то, возможно, не вечное, но забавное и разбавляющее смехом свинцовое коллективное бессознательное. Шнуров, как Алла Борисовна нового времени, стопроцентное попадание в точку и в толпу. Типаж и характер, близкий и понятный народу, на вид, свой в доску, только руку протяни, но грамотно дистанцированный талантом на расстояние вполне себе натуральной звезды. У таких исполнителей уже и розы не вполне цветы, и лабутены не просто туфли.

Вся эта оргия вокруг обуви, штанов, выставок и многомиллионных просмотров хулиганского видео — она о неистребимом желании человека потешаться. Над глупостью, невежеством, чванством, над мутными временами, над обалдевшими ценами и обледеневшим городом. Над плотным политическим смогом и страхом войны, над обезумевшей валютой и эпидемией то ли чумы, то ли свиной холеры. Она, скорее всего, продержится какое-то время в национальных чартах забавности, а потом сменится чем-то другим, посмешнее и посвежее, как, впрочем, и всегда. Но такие срывы с крышечки того самого бессознательного крайне обнадеживающи. Потому что, оказывается, миллионы способны смеяться над пошлостью, отдавая себе отчет в том, что это именно пошлость. И получая сигнал об этом не со страниц модного журнала или кафедры хорошего вкуса, а из матерного видео с симпатичной и тупой как пробка девахой.

Пусть это великая сила не совсем искусства, но смеха. А способность человека смеяться над пошлостью, которую он сам же и создает, это большое дело.

Ведь времена пройдут, лед растает, эпидемия и доллар как-то устаканятся. На смену одним передрягам придут другие.

А лабутены останутся.

Хотя бы и в памяти народной.

Где им теперь самое место.

[Агидель]

Говорить о себе крайне нескромно, но хочется выразить своё отношение. Именно так, со смехом я смотрю на статусные предметы и ужимки.

[Марфа]

Посмотреть, что ли, ролик. Столько разговоров, молодежь обсуждает вся и везде... Чего хоть там Шнур за шедевр сбацал.

[Агидель]

Группа "Ленинград" клип "Экспонат"

[Dream]

А чего-то пропустила, от чего такая шумиха. Ролик смотрела, ничего такого.

[Nikky]

Посмотреть, что ли, ролик. Столько разговоров, молодежь обсуждает вся и везде... Чего хоть там Шнур за шедевр сбацал.

А че, еще есть кто-то, кто не видел сей шедевр? Меня на работе просветили. Зато я теперь знаю, шо такое это "лабутены"
Если честно, туфли эти ни о чем. Это я о внешнем виде. Насчет удобства не могу сказать ничего, не ходила я на лабутенах...