Книги, которые мы читаем ⇐ Книжный мир

[Venezia]

Натуся, Умничка!!!

[Dream]

Юлочка

Меня, отец Дмитрий, Юлией зовут… Юлия Дмитриевна Миронова. Родом я из семьи этнических немцев. Дедушка мой, Карл Августович, до революции был главным аптекарем в Петрограде, а когда отказался отдать свой трёхэтажный особняк под «уплотнение» - отправили его со всей семьёй в Сибирь. А семья большая была, можете себе представить – пятнадцать душ детей… Да, вот так-то. Но может быть это и хорошо, что в Сибирь отправились – от греха-то подальше. Как знать, что бы с семьёй было если бы тогда в Петрограде остались… Правда дедушка от потрясения и переживаний… а может и заболел чем, я уж точно не знаю… словом, по дороге в ссылку он умер где-то под Барнаулом там его и схоронили… А бабушка осталась одна с детьми…


Ну, вот так… Блуждали мы, блуждали и оказались в конце концов в Новосибирске. Там я и родилась 20 августа 1935 года. Девка я была боевая, моторная. Не то, чтобы чего, а так… пацанка. В куклы никогда не играла. Но зато с детства любила петь, голосок у меня был хороший и ещё… и ещё у меня был такой самодельный театр игрушечный. Я его называла: театр «Счастье». Всё там так красиво было, нарядно, празднично… просто загляденье… Мне, помню, и дедушка (другой, по папиной линии) помогал фигурки вырезать, ну и платья там разные мастерили, наряды - с бабушкой, с мамой… Я вообще театр любила. И даже устраивала в этом своём игрушечном театре разные сцены… ну, как будто спектакли – для каждой «постановки» свои декорации, костюмы… мизансцены… что вы… всё серьёзно. Вот это, пожалуй, было единственное моё «девчачье» увлечение, а так всё больше с мальчишками дружила… Сорванец такой, всё правду-матку резала, за справедливость боролась…
Ну вот… А потом - война... Мама специалист по бетону была, ну и пропадала сутками на заводе… У нас под Новосибирском, прямо в поле развернули завод. Огроме-енный… Работали на износ… Мальчишек, помню, лет по четырнадцать. Один у станка стоит, а другой тут же – в ящике с опилками отсыпается… грязный весь, чумазый, худой… Вот сменщик его работает, покуда на ногах стоять может. Какие там восемь часов, о чём вы… Жили на заводе! Когда уже стоять невмоготу – разбудит напарника – хлобысь на его место и уже спит, как убитый. Ни тебе перерывов, ни перекуров… Женщина ходила с котелком: разбудит мальца, с ложки, как маленького покормит и дальше идёт, а тот уже спит. Страшно выматывались люди, особенно когда самые напряжённые дни были на фронте…
Ну, а в феврале сорок третьего года закончилась Сталинградская битва и, знаете, такой подъём был у всех… воодушевление… казалось – победа уже совсем скоро! И вот братья мои двоюродные – Петька и Коля – обоим по пятнадцать лет, решили сбежать на фронт… то есть не то, чтобы на фронт; они решили: раз Сталинградская битва закончилась, значит теперь на фронте вроде как и без них обойдутся, а вот в партизаны податься или в разведчики – это дело другое… Ну, мальчишки, что тут скажешь… И вот они надумали сбежать, а меня решили с собой прихватить в качестве переводчицы. У меня ведь бабушка – этническая немка и я с детства немецкий знала наравне с русским…

Ну, что… Без долгих сборов, как были… еды только кой-какой прихватили и всё - удрали. Добрались до станции, забрались тайком на платформу с тюкованным сеном и… отправились воевать.

Ехали хорошо… Лето… тепло… Смастерили себе там в сене шалашик… словом - не война, а войнушки… детский сад, честное слово. Да… Ну и доехали мы так до станции Котлубань… А там промзона повсюду, военные предприятия… как раз те, что работали на Сталинград, победу ковали… военизировано всё. Помню, рельсы, так, тянутся в каком-то яру, а по боками бетонные стены с блиндажами, со штабами, с огневыми точками… Ну и что… на станции нас обнаружил патруль, снял с платформы и отвёл в один из штабов.

Там, помню, довольно уютно было, мирно,… какие-то связные постоянно приходили, отдыхали, кушали, сменяли друг друга… словом, прифронтовая жизнь, но относительно спокойная, размеренная... Принял нас какой-то комиссар, приветливый на удивление, всё расспрашивал меня кто я да откуда… косички мне даже заплетал, помню… такой симпатичный мужчина… Ну вот мы с ним общались, а тем временем привели пленного немца и ещё принесли его портфель кожаный. Оказалось этот немец – инженер, специалист по строительству мостов… А комиссар уже знал что я по-немецки шпарю и говорит – ну ты пока пообщайся с ним, там - о доме, о семье расспроси… а я пока документы его посмотрю…

Ну, мы с этим немцем и разговорились. А он оказался не немец даже, а ингерманландец – это такая группа этническая: мужчины все белокурые, рослые красавцы с голубыми глазами… Раньше таких в гренадёры брали… Ну и этот тоже видный был, да и просто человек приятный. Христофером звали, как сейчас помню… Как-то мы с ним быстро разговорились… и уже через полчаса пели вместе «Лёрелею» Гейне… Как-то он со мной, ребёнком, общаясь приободрился малость… подумал, может, что всё обойдётся.

А, надо сказать в это время от Берии было указание среди пленных немцев искать специалистов по ракетному делу… нам это сам комиссар рассказал ещё раньше. И вот он документы этого немца просмотрел, отложил их и так, мимоходом говорит: «Нет, этот нам не нужен, придётся его расстрелять...»

А я как услышала – у меня аж сердце зашлось. Я к этому комиссару так и кинулась.

- Вы что, - говорю, - как это расстрелять? Пленных нельзя расстреливать…

Ну, тут у него лицо изменилось. Каменное такое стало, глаза стальные. И говорит мне сквозь зубы:

- Что, родная кровь взыграла? Да я вас обоих сейчас…

Ну, тут братья мои поняли, что дело дрянь и давай за меня заступаться: «Да вы, - говорят, - товарищ комиссар, её не слушайте… девчонка, что с неё возьмёшь…»

Он и говорит тогда:

- Значит так, я вас – хлопцы, возьму, а этой пигалицы чтобы и духу здесь не было. Отведите её на станцию и отправьте домой.

Ну, делать нечего. Повели меня на станцию. А тут бомбёжка началась, и вот мне осколком рассекло ухо, видите – шрам до сих пор остался. На станцию прибежали, а с меня кровь хлещет. Смотрим – какой-то эшелон, рядом санитарка, мы к ней… Она меня затащила внутрь, рану обработала и стала зашивать… А тут состав тронулся, братья едва успели спрыгнуть и толком ничего обо мне не рассказали. Вот так я домой поехала… Сижу… голова бинтами замотана, как шлем у танкиста… отвоевалась, значит.

Ну, стали у меня допытываться: кто я и откуда, а я молчу… Не хочу домой и всё. Решила остаться в поезде… Так мы Новосибирск и проехали… ночью кажется. И дальше поехали… Наконец, добрались до Красноярска и здесь решили меня всё-таки сдать в милицию. И вот санитарка эта, которая ухо зашивала, ведёт меня по городу и плачет. «Я, - говорит, - из-за тебя на поезд опоздаю… и откуда ты навязалась на мою голову». Идёт быстро, я за ней едва поспеваю и вдруг – остановились…

Ну, я как малявка первым делом вижу перед собой ноги мужские… без носков, в парусиновых туфлях поношенных, дальше – брюки холщёвые из самой простой, грубой ткани, а сверху такая рубаха… знаете, как Толстой носил и перепоясана верёвочкой. Борода и волосы седые, помню, обстрижены как-то грубо, небрежно… Видно, что не до парикмахерской человеку… Вот это, как выяснилось позже, был святитель Лука… Валентин-Феликсович Войно-Ясенецкий – известный теперь святой, архиерей и хирург. А тогда оказалось, что санитарка моя – его ученица и они не виделись давно, так что обнялись и давай плакать… столько видно, накопилось в душе, что только слезами и выскажешь…

Ну, потом спутница моя объяснила святителю ситуацию, а он и говорит: «Так я как раз иду отмечаться в милицию, я ведь ссыльный и часто туда хожу, так что давай я девчушку отведу, а ты беги уже на поезд. Не опоздай…» Ну, санитарка моя обрадовалась, поблагодарила Валентина Феликсовича и побежала обратно, а мы пошли дальше… в милицию.

А мне домой, как я уже сказала, ну никак не хотелось… У меня вообще с мамой отношения не ладились… такая, знаете, детская ревность. Мама сестрёнку младшую родила, ну и всё внимание ей уделяла, а мне обидно… Присматривала за мной больше бабушка… но и к ней мне не очень хотелось возвращаться.

А святитель Лука тем временем всё у меня обстоятельно так расспрашивает по дороге и, знаете… я руку его запомнила… такую большую, тёплую… И так мне его за эту руку держать уютно, что вот так бы и прижалась щекой… С самого начала я ему как-то доверилась. А он меня сразу стал называть Юлочкой и называл так уже всё время.

И вот мы подошли к опорному пункту, а я упёрлась и дальше идти не хочу.

Тогда Валентин Феликсович мне говорит:

- Ты, Юлочка, не бойся, я тебе даю слово, что насильно тебя в милицию не сдам… Давай так сделаем. Ты посиди здесь во дворе, подумай пока, а я пойду, отмечусь и вернусь. И если ты захочешь домой, то мы тебя отправим, а если нет – так и нет. Не бойся я тебя не обману.

Ну вот, оставил он меня на скамейке во дворе милицейского участка, а сам зашёл внутрь. А я всё же насторожилась и думаю: а вдруг он выйдет сейчас с милиционером и загребут меня как миленькую… Ну и спряталась в кустах.

Святитель Лука выходит, оглядывается, а меня нигде нет. Потом увидел и говорит с укором:

- Юлочка… Ай-ай –ай… Как же тебе не стыдно… Не поверила… Я ведь тебе слово дал. Ну, что, не надумала домой ехать?

Я насупилась и только головой мотаю.

Он вздохнул и говорит:

- Ну ладно, возьму тебя с собой, в госпиталь… А там что-нибудь придумаем.

Взял за руку и мы пошли…

А святитель тогда возглавлял красноярский госпиталь, да и вообще был назначен главным хирургом красноярского края. Но в то же время он оставался ссыльным и жил прямо-таки в нищете. Никакой зарплаты ему, естественно не полагалось… пайков тоже, а жил он, знаете где… Вот, зашли мы с ним в госпиталь, а там одни ступени ведут наверх, в фойе, а другие вниз – в подвал и возле этого спуска как сейчас помню, звонок и табличка на стене: «дворнику звонить здесь». То есть святитель жил в каморке дворника. Такая небольшая комнатушка, кровать, стол, стул, топчанчик ещё был… иконы в углу, а за окном… А за окном обратная сторона деревянных ступеней... то есть, понимаете, у него окно было как раз под крыльцом… вот так он и жил.

И вот, он поселил меня у себя…

Он тогда много оперировал, жутко уставал, случалось часто, что и ночью поднимали его… но когда у него выдавалось время, он со мной много разговаривал. Жаль я маленькая тогда была… ну, восемь лет, что тут скажешь… Почти ничего не помню… помню только как мне хорошо с ним было… спокойно, радостно.

Всё расспрашивал про маму, про папу… И вот я ему сказала как-то:

- А я с мамой не дружу…

Он так вздохнул и говорит:

- Ну, бывает…

Вообще он не старался меня как-то специально «воспитывать». А вот про папу своего я рассказывала с восторгом. Папа у меня был начальником финотдела в Магаданском НКВД. Можете себе представить – большой начальник. Ну, я тогда не понимала, конечно, ничего и иногда говорила ему с гордостью:

- Папка, ты у меня чекист!

А у него лицо темнело тогда, глаза становились такие грустные-грустные и он говорил:

- Нет, маленькая, я не чекист, я бухгалтер…

Папка в Магадане работал, а мы жили в Новосибирске и, конечно, я по папе скучала страшно. Вот это всё я Валентину Феликсовичу и рассказывала…

Ну, вот так… Стала я обживаться в госпитале, что-то помогать по мелочам, но важничала ужасно… что вы: такое дело нужное делаю, за ранеными ухаживаю… А кушали мы в каморке со святителем. Он в столовую не ходил, а ему приносили в подвал какую-то баланду… ну и мне заодно, и мы с ним кушали за одним столом, разговаривали…. Здорово было… А ещё он меня научил кровать застилать, так… по-солдатски. И вот я до сих пор кровать застилаю именно так, как меня научил святитель Лука. Забавно, правда?..
Как-то в субботу мы на бричке поехали на окраину города в Никольский Храм, где святитель служил иногда, и он меня там окрестил. Сам мне крест на шею надел… Не помню, правда, что он мне перед крещением рассказывал, но несколько дней спрашивал:
- Ну что ты – готова?.. Решилась?.. Точно хочешь окреститься?

А я-то что:

- Да. Да конечно… если вы хотите, Валентин Феликсович, то я хоть сейчас…

Очень я его полюбила… Как родного.

Ещё я пела иногда для бойцов в палате. И вот раз пою, а дверь в коридор приоткрыта и вижу – он идёт мимо, остановился и стоит, слушает, а потом всё спрашивал:

- Ну, когда мы уже с тобою сядем спокойно, и ты мне споёшь…

А мне только того и надо.

- Да я, - говорю, - пожалуйста… Хоть сейчас!

Он смеётся…

- Нет, Юлочка, сейчас некогда, а вот потом как-нибудь…

И действительно – уставал он страшно, спал урывками… Всё время оперировал.

Вообще время было тяжёлое, трудное. И он меня всё уговаривал, чтобы я маме написала. Не требовал, а именно уговаривал:

- Ну, что ты, маме не надумала написать? Нет?.. Жаль, очень жаль… Она ведь там переживает за тебя…

Наконец он меня уговорил, и я написала маме в Новосибирск, а уже через несколько дней пришла телеграмма: «Срочно приезжай, папа прислал вызов из Магадана».

Делать нечего, обнялись мы с Валентином Феликсовичем на прощанье, я ему говорю:

- Вы только не забывайте меня никогда, пожалуйста.

А он отвечает:

- Ну. Что ты, Юлочка… как же я тебя забуду, милая… И ты меня не забывай!

На том и простились, и отправилась я домой, в Новосибирск.

Потом мы собрали вещи и поплыли в Магадан. Корабль назывался «Джурма», как сейчас помню. Наверху, на палубе – «вольноопределяющиеся», а в трюмах – ссыльные и осуждённые… Страшное дело… Мы с братом заглянули раз внутрь, когда баланду заключённым передавали… Так – две доски опускали в трюм и по ним спускали выварку с пойлом… едой это и назвать трудно, так… баланда: вода, перловки маленько… и всё. Так вот – заключённые там, в трюме, я это сама видела – не сидели, нет… они, вы понимаете, стояли плечом к плечу… Я эту картину на всю жизнь запомнила: валит пар из трюма, а там - в глубине люди, стоят и раскачиваются… вот как пароход переваливается на волнах, вот так и они… из стороны в сторону… Молча.

Ночью видела, как людей умерших за борт выбрасывают. За руки, за ноги возьмут, раскачают и… только плеск глухой. Страшное время… А ещё паренёк один, кажется тоже из ссыльных… как-то он на палубу выбрался… Потом говорили – сбежать хотел, затеряться среди «вольных». Но его заметили и, представляете, на наших глазах из станкового пулемёта расстреляли… И люди ведь на палубе были, а «тем» всё равно… Но не убили, а только ранили. Тогда он сам дотащился до перил, перевесился и – в воду. И мы – дети – всё это видели…

Ну, ладно. Приплыли в бухту Нагаева. Папа нас с машиной встретил и вот мы поехали в Магадан. Едем, а вдоль дороги тянется бесконечная вереница несчастных каторжан и все вперемешку: женщины, старики… дети даже были, я помню… А женщины… Я обратила внимание… некоторые – в платьицах ситцевых, а ведь это север и уже к осени дело…

Папа мне в машине дал плитку шоколада голландского, а я, знаете, попросила притормозить, выскочила и сунула крайнему кому-то из колонны эту плитку шоколада. Охранник дёрнулся, но они – несчастные - уже знали, как поступать в таких случаях - быстро передали по рукам эту плитку и – как не бывало, а я в машину вернулась, и мы дальше поехали.

А потом ещё страшнее было… Вот вы послушайте, я это своими глазами видела. Подъехали мы к какому-то лагерю, остановились… а туда как раз подвели группу заключённых и вот – выходит, я так поняла что начальник лагеря… с автоматом наперевес и давай с главным конвойным ругаться: что ты, мол, мне столько народу привёл?!. Куда столько?.. Да пошёл ты… Столько-то возьму, а остальных мне не надо, - и, представляете, так отделил людей «на глаз», автомат скинул и – очередью всех… так и уложил… Как ни в чём не бывало, Вы понимаете… А плотом говорит охранникам: «Наведите тут порядок», - мол, трупы уберите, - развернулся и пошёл… Вот такие вещи творились… А отец… что отец? Побелел как мел и говорит шофёру: «Давай, гони быстрее…»

Но потом я уже таких ужасов не видела. Поселились мы в хорошем особняке… Кушали хорошо… Я когда начинала там иногда капризничать насчёт еды, отец меня осаживал: «Знаешь… тут многие о такой еде и мечтать не смеют…»

Ещё, помню, был случай…У отца в конторе наблюдала я как-то за Гараевым – был такой видный деятель НКВД, помощник Берии… Всё ходил, пистолетом поигрывал… И вот, отцу пришла как-то открытка от тёти, а она немка «природная» была и по-русски писала не очень грамотно… И вот этот Гараев подошёл, открытку прочитал бесцеремонно, взял там красным карандашом ошибки поисправлял и говорит:

- Что-то у родственницы твоей ошибок много… Как ты её терпишь?..

Тут я не выдержала и говорю:

- Так что её, за то, что она пишет неправильно – расстрелять, расстрелять, да?

Он молчит.

Я подошла близко-близко, в глаза ему прямо смотрю и говорю:

- Дядя, вы бандит… Да?

Он несколько секунд на меня так смотрел… жёстко, в упор, а потом, представляете, развернулся и вышел молча… Не знаю, может почувствовал правду… всё-таки «устами младенца…»

Мне папа с этого дня всё говорил:

- Юлечка, молчи… только молчи, я тебя прошу…

Ну вот… Так мы и жили, а потом, уже после войны я вдруг заболела… знаете: слабость… температура повышенная постоянно. Словом, какой-то воспалительный процесс, а что конкретно - понять не могут. Заподозрили начальную стадию туберкулеза и вот - решили мы всей семьёй переехать в Крым.

Прилетели в Симферополь, как сейчас помню, 22 октября 1948 года. И вот, повезли меня «послушаться» у хорошего доктора… он в военном госпитале принимал, консультировал… на Бульваре Франко, как сейчас помню. И вот – заводят меня в кабинет, и вдруг я вижу – Валентин Феликсович!.. В рясе, с панагией, с крестом, архиерейским… всё как положено… Я , знаете, чуть сознание не потеряла, просто онемела, стою как столб и не знаю как себя вести… А он меня не узнаёт, да и не смотрит в лицо, чем-то занят своим, карточку просматривает… Потом подзывает меня, берёт стетоскоп и говорит: «Ну-ка подними маечку, я тебя послушаю…» И тут я вдруг застыдилась… ну, вы понимаете, мне уже почти тринадцать было и я упёрлась, вцепилась руками в майку и - ни в какую… А святитель, так деликатно тогда говорит: «Ну, хорошо… давай мы тебя со спинки тогда послушаем». Я майку подняла, он слушает и говорит: «Деточка, что ж ты напряжённая такая… каменная вся?» А я чувствую, что сейчас в обморок хлопнусь, и тут повернулась лицом, святитель на меня посмотрел и… точно что-то шевельнулось у него в душе – повернулся, к столу, карточку взял. Прочёл имя, фамилию и вдруг говорит таким голосом изменившимся:

- Юлочка… Это ты, что ли?!

Ну, меня тут прорвало – разревелась, бросилась к нему на шею, а он, представляете, сам расплакался, обнял меня, гладит меня по голове и приговаривает:

- Юлочка… девочка ты моя… Да что же ты… Как же тебе не стыдно… Мы ведь друзья с тобой… Войну прошли… Помнишь?

- Помню, помню… А сама плачу….

Все опешили просто. Медсестра стоит, понять ничего не может… Ну потом объяснились… Все заохали, заахали… Вот так мы с Валентином Феликсовичем встретились снова и потом я ещё к нему приходила не раз туда, где он жил – на Курчатова, общались много...

Вы знаете… я человек от Церкви далёкий, ну, что поделаешь… так уж меня воспитали… Но в я Бога верую, а Валентин Феликсович для меня… это, может быть самый дорогой человек на свете. Я даже не знаю, как это вам объяснить!

И вот ещё что… Мне бы поисповедоваться, отец Дмитрий, причаститься… Я в храм не хожу, но чувствую, что надо бы. Так что я приду как-нибудь… Обязательно приду.

Записал священник Дмитрий Шишкин

P. S. Через два дня Юлия Дмитриевна действительно пришла к нам на службу, поисповедовалась, а на следующий день - причастилась. Впервые за много лет.

Господи, молитвами святителя и исповедника Луки помилуй нас!
http://gnoris.livejournal.com/85510.html

[Сергей Жданов]

Житие Серафима Саровского, Моя жизнь во Христе(И.Кронштадский)
Это из последних,что понравилось.

Добавлено спустя 57 секунд:
Не верьте всему, что слышите, тратьте все, что имеете, спите, пока не выспитесь.

[Митрель]

А кто нибудь читал "Хроники Нарнии"?

читала с удовольствием

[Irina2]

Она сказала: "Я люблю Паустовского, и особенно его рассказ "Телеграмма"

Re: Знаете ли вы?

к моему стыду я этого произведения не читала. Пошла прочла: http://paustovskiy.niv.ru/paustovskiy/t ... gramma.htm грусно

[Ольгуша]

Получила третью книгу из "зелёной серии" , "Райские хутора" Ярослава Шилова

[Марфа]

Оль, книга - Не оторвёшься.

[Ольгуша]

Ага

[Митрель]

Я себе заказала эту книгу. Вот жду-недождусь, когда посылка придет

[Олександр]

Нашёл магазин-издательство, которое по лицензии издаёт российские книги, в том числе и эту. Цена сказочно низкая. Сейчас буду писать Деду Морозу адрес магазина.

[Dream]

«Сила и слава» (англ. The Power and the Glory) (1940) — роман Грэма Грина, признанный классикой мировой литературы.

Действие книги происходит в период жестоких гонений на католическую церковь в революционной Мексике начала XX века. Главный герой «пьющий падре» — католический священник, который вопреки приказу властей, продолжает служить мессы, крестить, исповедовать и причащать своих прихожан, за что в конце концов оказывается арестован и казнён. При этом он, некогда благополучный, заурядный, в меру добродетельный священник, от одиночества и отчаяния стал пьющим и вообще может производить впечатление человека неблагочестивого. Таким образом, читатель видит парадоксальное сочетание личной духовной слабости с упорным устремлением к святости, которое проявляется в служении.

Начала и думала, что не дочитаю. Двойственные чувства. Но из вредности решила дочитать и книга меня захватила. Кроме главного героя, который, впрочем, не вызывает у меня сильного чувства, как, наверное, задумывалось, судя по Вики, есть и народ. Вот он меня и тронул. Может потому, что это мне сейчас "шкварчить". Народ, который и под страхом смерти, и зная о всех недостатках падре, способен упасть на колени, поцеловать руку и молить об исповеди и Причастии.

[Марфа]

Понравилась очень книга Улицкой "Медея и её дети".

Повесть «Медея и ее дети» уже завоевала признание читателей у нас в стране и за рубежом. История крымской гречанки Медеи — это история любви и разлуки, короткого женского счастья и долгих лет тягостного одиночества, радости единения и горечи измены. Стремление героини раскрыть свою душу, поделиться теплом наталкивается на непонимание самых, казалось бы, близких людей, оказывается им ненужным...
Одно из лучших произведений русской прозы конца двадцатого века.

От автора:

Это вывернутый наизнанку миф о неистовой колхидской царевне Медее, это роман не о страсти, а о тихой любви, не об огненной мести, а о великодушии и милосердии, которые совершаются в тех же самых декорациях на крымском берегу... Но главное для меня - не прикосновение к великому мифу, а попытка создать по мере моих сил и разумения памятник ушедшему поколению, к которому принадлежала моя бабушка и многие мои старшие подруги. Они все уже ушли, но мысленно я часто возвращаюсь к ним, потому что они являли собой, своей жизнью и смертью, высокие образцы душевной стойкости, верности, независимости и человечности. Рядом с ними все делались лучше, и рождалось ощущение, что жизнь не такова, какой видится из окна, а такова, какой мы ее делаем...

[Марфа]

Купила книгу Юлии Сысоевой "Бог не проходит мимо". Начала. Нравится пока.

[Наталька]

"Бог не проходит мимо"

Очень интересная книга. Я ее перечитала 2 раза, причем второй раз начала перечитывать сразу, после того, как прочла в первый раз.

[ВераNika]

онравилась очень книга Улицкой "Медея и её дети".

У неё еще книга рассказов есть.