Книги, которые мы читаем ⇐ Книжный мир

[Irina2]

Марфа, качнула.

[Марфа]

Читаю Иван Беляев. Записки русского изгнанника

Превосходным образцом мемуарной литературы можно считать книгу доблестного генерала царской армии И. Т. Беляева (1875–1957). Один из лучших представителей русского дворянства, классический монархист, силой обстоятельств ставший участником Белого движения, размышляет о перипетиях Первой мировой войны и Гражданской. Беззаветно любя Россию, генерал оказался в изгнании, вдали от Родины. В Парагвае он организует русскую колонию и становится не просто лидером общины, выдающимся этнографом, а ещё и борцом за права индейцев в Латинской Америке, национальным героем Парагвая.



Не скажу, что написано лёгким языком - такой немного рубленый мужской язык, особой плавности повествования нет. Автор судьбоносные вехи своей жизни обозначает, но иногда без подробностей - вот, например, мне пришлось два раза перечитывать абзац, пока я поняла, что он говорит о смерти первой жены. Сухо, без подробностей и кратко очень. При том, что они друг друга очень любили. Одним предложением на фоне предшествующих рассуждений об офицерской жизни. И вдруг - бац, "она сопровождала Марусю к месту её последнего упокоения" А в предыдущем абзаце - как Маруся сдружилась с женой офицера такого-то и как чудесно проходила та зима в Петербурге... Зато про армию и всякие там офицерские дела - много и с расстановкой, с размышлениями. Ему, конечно, это всё было очень близко. Но в целом - очень интересно и поучительно.

Добавлено спустя 4 минуты 56 секунд:
Об авторе и книге

Дворянский род Беляевых уходит корнями во времена царствования Екатерины II. Великая царица приглашала на службу талантливых людей со всей Европы и они служили России верой и правдой. Прадед автора книги (по материнской линии) – А. И. Эллиот, потомок старинного шотландского рода, приехал в Россию для воссоздания российского флота, и отличился в сражениях при Чесме и Наварине. Другой прадед – генерал Леонтий Федорович Трефурт, дипломат екатерининской школы, был адъютантом Суворова и принимал участие в знаменитом Итальянском походе. Так что Ивану Беляеву самим Богом было предначертано стать военным человеком. И родился он в казармах Лейб-гвардии Измайловского полка19 апреля 1875 года в Санкт-Петербурге. Отец – Тимофей Михайлович служил тогда во 2-й Лейб-гвардейской артиллерийской бригаде.

Беляевы были ещё породнены с А. Л. Блоком. Отец великого поэта был женат вторым браком на сестре Ивана Тимофеевича. Брак этот распался, но отношения семейства Беляевых с Александром Блоком оставались по-родственному теплыми, поэт часто бывал в доме Беляевых.

Мать Вани Беляева умерла через пять дней после его рождения, быть самостоятельным и рано повзрослеть заставили будущего генерала сами семейные обстоятельства. Увлечение географией, путешествиями, историей разных народов пришло к нему ещё в детстве и очень хорошо уживалось с профессией артиллериста. Изучая баллистику в кадетском корпусе, Ваня успевал посещать лекции Семенова-Тяньшаньского в Императорском Географическом обществе, куда он был принят по рекомендациям профессоров Богуславского и Мушкетова. Дальним родственником юноши оказался знаменитый академик Сергей Федорович Ольденбургский, Беляев слушал его лекции по географии и антропологии. Вскоре, после поездки на Кавказ выходит в свет его первая исследовательская работа “На земле хевсуров” (о самобытном горном народе, живущем в бассейне р. Арагви), интерес к этнографии не покидал Беляева всю жизнь.

Тяжело пережил молодой офицер поражение России в войне с Японией, как и сама Россия очень тяжело переживает поражения. Позже генерал Беляев придет к выводу, что наши дальнейшие беды пошли от этого поражения. Поддержка Западом Японии в войне с Россией нарушила европейское соотношение сил и исключила возможность взаимного доверия. С удивительной легкостью Запад втянул нас в погибельную Первую мировую войну. Беляев не считал участие России в этой войне неотвратимым. Ну, если ввязались, то нужна была победа. И, конечно, не такой ценой.

Уже к началу 1915 года Россия из пятимиллионной армии за несколько месяцев потеряла один миллион: 350 тысяч убитыми, плюс раненые и пленные. Погибали самые доблестные солдаты и лучшие офицеры, цвет армии.

Первая мировая породила революцию, Гражданскую войну, в некоторой степени даже репрессии 30-х... Очищение дала только Победа в 1945-ом.

Такая диалектика полувекового развития российской истории предстает перед читателем в «Записках русского изгнанника».

Война резко повлияла на выбор приоритетов автора книги – военное дело стало для Ивана Беляева первостепенным, он всегда был патриотом Отечества. В боях на Карпатах в 1915 году Беляев был представлен к Георгию. Из представления: «За спасение батареи и личное руководство атакой». В 1916 году, командуя дивизионом тяжелых гаубиц, участвовал в знаменитом «Брусиловском прорыве».

В 1917 году Беляев, произведенный в генерал-майоры, остро переживал моральное разложение армии, вчера ещё стоявшей, по его мнению, на пороге побед. Победу погубили митинги и анархия, что сегодня названо было бы демократией. Отношение Беляева к временному правительству было негативным. Приказ №1 Петроградского Совета, составленный и опубликованный в феврале-марте 1917 года (отмена прав начальника, избирательный порядок в армии, отмена отдания чести, контроль солдатских масс над офицерами и т.д.), рассматривался им однозначно как гибельный для армии и России.

Классический монархист, он любил ту Россию, которую любили его предки! Что ему оставалось делать после поражения всех Добровольческих армий? Представьте состояние таких людей... Царя нет, власть большевиков им чужда, а действия вождей белого движения, предавших царя, мягко говоря, не вызывали восторга. Где искать выход? Не все же пускали себе пулю в лоб. Люди, наделенные талантами, совестью и любовью к Отечеству, были вынуждены покидать родную землю.

Судьба забросила генерала сначала в Константинополь, затем – в Париж, но его влекло в Южную Америку, в душе будто оживали мотивы юности. Была идея – создать в среде индейцев, не испорченных цивилизацией, русскую колонию, где «все то святое, что создавала Русь, могло бы, как в Ковчеге, сохраниться до лучших времен».

С небольшой группой русских эмигрантов генерал Беляев попадает сначала в Аргентину, а позже в Парагвай. Там он создает уникальное поселение “Русский очаг”, поставив перед собой возвышенную цель — сохранение всех светлых основ, которыми жила Россия до великой смуты. В основе проекта была аполитичность и воспитание нового поколения в духе вечных ценностей — православия и русской культуры.

Беляеву по многим статьям это удалось сделать! Более того, генерал Беляев стал национальным героем этой страны. Во время войны с Боливией за полную независимость Парагвая генерала Беляева назначили начальником генерального штаба парагвайской армии. А для индейцев, обитавших на дикой территории Чако Борель, бывший русский генерал стал “Белым Отцом”. Так, и только так, поступают истинно благородные, русские люди, куда бы не заносила их судьба. В столице далекого Парагвая Асунсьоне есть улицы, названные русскими именами, а в Чако Борель сооружен памятник генералу Беляеву – русскому герою борьбы за свободу бронзовокожих детей пустыни.

Когда началась Великая Отечественная война и Гитлер повернул свои дивизии на СССР, а стало быть — на Россию, белый генерал Беляев, живя в Парагвае, с болью в сердце переживал первые наши поражения. Тогда в парагвайских русских избах висели рядом портреты царя Николая Второго и маршала Жукова. Перед иконами, которые были вывезены из России, горели лампады, живя за тридевять земель от Родины, русские люди молились за Победу.

...В 70-ые годы архив И.Т.Беляева первой изучала этнограф В. А. Вышневецкая (Прищепова), тогда о генерале Беляеве появились в России первые её печатные работы. За последние двадцать лет об Иване Тимофеевиче сказано много: опубликованы монографии Б. Мартынова «Парагвайский Миклухо– Маклай» и «Русский Парагвай. Повесть о генерале Беляеве, людях и событиях прошлого века», статьи И. В. Кузнецовой, Н.Гладышевой. Все исследователи высоко оценивают деятельность Ивана Тимофеевича как гуманиста и подвижника. Отмечают его громадный вклад в сближение русского и парагвайского народов.

Впервые российский читатель знакомится с первоисточником – мемуарами самого Ивана Тимофеевича Беляева. Рукопись его воспоминаний была привезена в СССР из Аргентины ещё в 60-ые годы прошлого века племянницей генерала реэмигранткой Е.М.Спиридоновой. Комментарии к тексту были составлены дальней родственницей И. В. Кузнецовой. Первая публикация мемуаров состоялась за пределами России, в Казахстане в 1994 году в журнале «Простор». Теперь, благодаря стараниям потомков Ивана Тимофеевича, появилась возможность осуществить фундаментальную публикацию мемуаров на родине автора — в России».

[Сергий]

Марфа, спасибо!Скачал в инете-обязательно почитаю!

Я смотрел док.фильм(название не помню) о жизни национального героя Парагвая генерала царской армии И. Т. Беляева. Очень трагичная,но интересная судьба...

[Митрель]

Прочитала "Таежный тупик" В. Пескова - очень яркие и интересные записки о встречах с семьей староверов-затворников Лыковых. Конечно, есть в книге нюансы, связанные со временем написания - год первого издания 1983.

так что немного рассуждений о вере, заведшей людей в тупик есть, конечно Но все-таки книга написана достаточно деликатно.

Очень много нового и интересного открыла для себя в этой истории, да и поучительного тоже

[ЮлиАнна]

Прошу прощения если повторяюсь.


протоиерей Николай Агафонов "Отшельник поневоле"

Александр Горшков "Отшельник"

Ирина Рогалева "Зеркальный лабиринт"-для подростков,"Замерзшие небеса"

Николай Блохин "Диковинки Красного угла"-для подростков

Ирина Богданова "Три Анны"

[Irina2]

Митрель, я фильм тут выкладывала. Для меня то же было очень много пищи для размышления. Песков большой умница.

ЮлиАнна, повторятся можно и нужно если это и есть книги Вашего прочтения.

[Агидель]

Прочитала повторно Чингиза Айтматова "И дольше века длится день" и Всеволода Овчинникова "Сакура и Дуб".

Добавлено спустя 6 минут 48 секунд:

Митрль. Я вот Честерфильда "Письма к сыну" скачала, сегодня начну читать

Я тоже читала. Спасибо за его науку. Взяла на вооружение его совет не говорить какую цену, какой великий труд ты вкладываешь в свои проекты, чтобы их осуществить.

[Натуся]

Прочла "Неугасимую лампаду" Бориса Ширяева. Конечно, надо было читать до поездки, но что поделаешь что мы сорвались в последнюю минуту и в этом аспекте к поездке совсем не готовились. Книга заставила немного по-другому посмотреть на Соловки, но от этого горечи совсем не убавилось, даже наоборот.

[Анна1964]

Дорогие братья и сестры! Хочу с одной стороны поделиться своим недоумением, а с другой - задать вопрос. Я очень люблю светскую литературу, но стараюсь, конечно, выбирать из нее душеполезную. И вот прочла на сайте "Православие и мир" статью иеромонаха Никанора (Лепешева) про новую книгу "Театральная история" Артура Соломонова.
Заинтересовала меня книга, во-первых потому, что я сама по первому образованию имела отношение к театру (хотя все это уже в прошлом), и тем, что один из ее героев - православный священник. К тому же иеромонах Никанор похвалил эту книгу и я не задумываясь поехала и купила ее в магазине "Москва" на Тверской.
Прочитала.... Сказать, что я смущена - это не сказать ничего
С самого начала в ней описывается просто содомия. Какой-то влюбленный актер в другого актера. Я было бросила ее читать. Но думаю, может, там дальше как-то все придет в норму и про священника хотела прочитать. И вот дошла я до священника. Он курит, ругается матом, потакает во всем своему чаду - олигарху, который все время пребывает в состоянии блуда.
Может быть я чего-то не понимаю в этой жизни?
Как может иеромонах на православном сайте писать что-то хорошее о подобной ДАЖЕ НЕ ПОВОРАЧИВАЕТСЯ ЯЗЫК НАЗВАТЬ ЕЕ ЛИТЕРАТУРЕ???
Просто нет слов. Что вы мне посоветуете?

[Митрель]

А чего советовать-то? Смущает- не читайте Как может иеромонах писать ? Видимо, он увидел в этой истории нечто большее, чем Вы. Может же такое быть? Думаю, что вполне

[Bosphor]

И вот дошла я до

Не читал, и сложно не глядя...но может там так лихо закручен сюжет, что в самом конце - все каются?

[Агидель]

Читаю книгу А.К. Звонкина "Математика и малыши"
Издательство Московского центра непрерывного математического образования совместно с Издательством московского института открытого образования. Москва 2006.
Профессиональный математик, папа двоих детей организовал у себя дома кружок для дошколят, чтобы они занимались вместе с его детьми.
Интересная книга!
Жаль, что я не могу читать "запойно", как раньше, но потихоньку продвигаюсь.
Некоторые цитаты из книги:

Так и хочется тут перефразировать Пушкина: следовать за мыслями малого человека есть наука самая занимательная.

На вопрос о том, зачем "загружать"=заниматься с детьми ответил так:
На счет "нормального детства" - тут я буду спорить. Представьте себе такую сценку. Мы сидим на берегу реки и наблюдаем за одиночной осой, которая роет норку в плотном прибрежном песке. Она закончит работу, потом принесет туда достаточное количество еды для своего потомства, например, парализованных ею пауков, отложит свое яичко и закопает. Известный биолог, специалист по поведению животных Николас Тинберген показал, что оса ориентируется на местности по окружающим предметам. Можно положить, скажем, детский сандалик с одной стороны гнезда, ракушку с другой, а когда оса улетит, передвинуть их на метр в сторону. Через пару минут оса возвращается и точно по предсказанию Тинбергена - садится не около гнезда, а в метре от него, между сандаликом и ракушкой. Опыт вызывает большой энтузиазм не только у наших детей, но и у тех, кто случайно оказался с нами на пляже.
Вот я вас спрашиваю: входит ли это занятие в ваше представление о нормальном детстве?

Однако в некоторый момент я решился пойти в школу!
До этого я был уверенным в себе интеллектуалом, всегда готовым критиковать школу и учителей и давать им мудрые советы. Этот жестокий, но чрезвычайно полезный эксперимент над самим собой заставил меня многое изменить в своих воззрениях.

Ты их учишь не математике,
а образу жизни.

Добавлено спустя 21 час 41 минуту 40 секунд:

Однако вернёмся на наше занятие.
Следующая задача — ещё одна вариация всё на ту же тему закона сохранения количества предметов. Те самые шесть спичек, которые ещё остались на столе после предыдущей задачи, раскладываются в рядок. Я прошу к каждой спичке приложить пуговицу (рис. 5).
Стандартный вопрос:
—Чего больше — спичек или пуговиц?
—Поровну.
—Значит, пуговиц столько же,сколько спичек, — резюмирую я.
Забираю все пуговицы в кулак и прошу сказать, сколько у меня в кулаке спрятано пуговиц. Характерно, что никто не делает ни малейшей попытки подсчитать спички.Да и зачем, собственно? Ведь спрашивают про пуговицы—значит, и считать нужно пуговицы. Дима как человек со мной на самой короткой ноге пытается разжать мой кулак,
другие удивлённо спрашивают:
—Как же мы можем их сосчитать?
Я смеюсь:
—Сосчитать, конечно, нельзя —
пуговицы спрятаны. Но попробуйте как-нибудь угадать.

Об этом моменте. О чем он говорит? У детей дошкольного возраста мышление еще конкретное. Абстрагироваться они еще не могут.
Проверено. Например, задача:
"На полянке было два зайчика, к ним прибежали еще два зайчика. Сколько всего зайчиков?"
Если задать подобное условие, но уже с мишками, дети будут считать, что это совсем другая задача.
Интересно наблюдать за развитием малышей. Очень!

[Вербена]

Тоже много наслышана о Звонкине. Надо бы почитать и поэкспериментировать над детьми, с пуговицами и спичками .

Читала недавно книгу польского журналиста Мариуша Вилька - "Дом над Онего". Он сначала жил на Соловках, долго, потом переехал на Онежское озеро в глухую деревню. Вел литературный дневник. Есть и обращения к теме православия. Автор - человек ищущий, интересный, честный, хотя принадлежность к богемному миру в нем неисправима.

[Агидель]

Яна Полей. Сказки для усталой мамы.
Мастер-класс как сочинять сказки.

[Сергий]

Недавняя дискуссия о фильме Н.Михалкова "Чужая земля",заставила меня перечитать рассказ "Аутодафе"(из книги "Последний парад") известного русского писателя, лауреата многих литературных премий, в том числе международной Платоновской и премии 'России верные сыны', финалиста национального 'Бестселлера-2003 Вячеслава Дегтева.
Критики отмечают у Дегтева внутренний лиризм до сентиментальности, откровенную жесткость до жестокости, самоуверенную амбициозность лидера постреализма. Они окрестили его 'русским Джеком Лондоном', а Юрий Бондарев назвал самым ярким открытием последнего десятилетия.
С каким точным реализмом Вячеслав Дегтев описал сегодняшнее состояние наших деревень.
Действительно-это ПЛАЧ о деревне...

ЧИТАТЬ РАССКАЗ:

АУТОДАФЕ (Плач)

Подвергнуть кого-либо публичному позору и даже сожжению — это еще не значит доказать свою правоту.

Макиавелли.

Крестный мой горделивый, бильярдно-лысый и медленно усыхающий, давно уж передает-намекает: пусть бы, дескать, крестник написал о хуторе нашем родимом. В некотором роде — увековечил бы и прославил. А я все откладывал да отмахивался: ужО еще! Пока не съездил на родину. И вот, земляки милые, единокровцы незабвенные, извольте убедиться: прославляю и в некотором роде увековечиваю. Хотя и не без смешанных, горьких чувств.

Мне казалось в последнее время, что вокруг меня все еще легкий утренний сон развевается, как прихотливый розовый туманец, клубящийся, отплывающий, подобно мареву, — а то проходит, проплывает, истончается мимотекущая, мимолетная, почти мгновенная жизнь моя ненаглядная, проистекает неумолимо, и все мимо, мимо, как вода из горсти, просыпается, провеивается, как песок в часах, чах-чах, чах-чах, улетает, как ветер духовитый, духмяный, сквозь седую тополиную листву струящийся… И вот уж сорок мне годков, и на родине милой не бывал лет эдак двадцать пять с гаком.

И вот собрался и поехал.

Приехал, оглянулся окрест, —

И душа моя содрогнулась.

И я горько-горько заплакал.

Глубоко в душе.

Я восплачу-воспою, дорогой читатель, не о глянцевой заграничной экзотике, воспою-восславлю не «сладкую парочку» и не «Пепси», которое кто-то где-то выбирает, я поведу речь о смиренной нашей, сирой и убогой, а теперь еще и вечно пиано-пьяной родине милой, о далеком, серо тлеющем под нещедрым солнцем вымирающем хуторе, который давно уж позабыт Богом нашим православным, да и неправославными богами позабыт тоже… Я знаю, дорогой, как занят ты собою, любимым, и тебе, мимоидущему, мимобегущему, конечно же нет никакого дела до какого-то там далекого, безвестного поселения отнюдь негородского типа, — но это моя родина, слышь, братан, серая, неказистая, и вечно похмельная, лохматая, непричесанная, и потому я попытаюсь все же пропеть о ней достойно и, если уж не возвышенно, то хотя бы без унижения, и постараюсь, уважаемый, чтоб тебе, пресыщенному, не сделалось бы скучно.

Итак, мне казалось, что думы о родине давно уж оставили охладелое, очерствелое сердце мое равнодушное; мне давно уж не жаль чужую кровь, что как водица, да и свою не жалею; давно не подаю нищим, друзьям не верю и женщинам, и к исповеди-причастию забыл уж когда ходил. Думал, что никогда уж не потянет меня под те трехохватные дубы, усеянные гнездами грачиными, под которыми сделал первые, самые важные в жизни шажки несмелые, — из сказочного небытия сделал в этот горько-полынный, продажно-прогнивший, несовершенный мир печальный. И вот я на родине неприветливой, неприглядной, и пятеро из шести, кого встретил, были пьяно-пианы и на бомжей похожи, я не угадал их и они меня не узнали тоже, а под дубами, между тем, все так же пахнет грачиным пухом и пометом, и дубы, кажется, ничуть не изменилися, не прибавили ни в росте, ни в толщине за те двадцать пять с гаком разлуки. Впрочем, четыре дуба успели рухнуть. Увы, даже эти могучие великаны не вечны в этом ложном мире, неверном и нестойком.

После дубов направляю стопы свои к крестному скромно ожидающему. Вот он — на крылечке крашенном, расписанном, стоит и смотрит из-под ладони, маленький, прямой, горделивый, как Суворов какой-нибудь или Бонапарт-корсиканец. Сейчас он, пожалуй, самый справный на хуторе хозяин, хоть и старик совсем. У него с женой пенсии, мерин, пасека, ухоженный сад и два огорода, а также разнообразной, разнокопытной скотины и птицы разноперой, плавающей и неплавающей, полон двор его просторный. Ему семьдесят, однако больше пятидесяти восьми никто не дает, глаза голубы и глубоки, как апрельское бездонное небушко, он бодр, в ладах с юмором, ум ясен и здрав, черты лица правильны, даже можно сказать — благородны, недаром происходим мы из талагаев-однодворцев, крепостное ярмо предков не коснулося, наоборот, сами имели право живые души покупать. Даже сейчас он кое-что выписывает из прессы, в основном то, где мелькает крестник. Он поддержит беседу с любым профессором, а при случае и «срежет», за ним не заржавеет, выпьет с вами и даже песни поиграет, но ум никогда не пропивал и память отменная. Можно смело утверждать, что жизнь его удалась и прошла с пользой.

Почему же у вас, милые сверстники, друзья-односумы, почему у вас она не сложилась, не получилась, не склеилась, а кое у кого уж и завершилась трагично? Почему ушли на небесные пажити не в свое время Бартень, сгоревший от водки вместе с братом Васькой, Сашка-лекарь прямо в борозде, непохмеленный, отдал Богу душу свою нескладную, Сашка Мицин по пьянке убит в собственном киоске, Худяк зарезан нетрезвым, и прочие, прочие хорошие люди по пьяни дурно кончили.

Ах ты, Сашка, Сашка, Сашка Бартень, Ползун ползучий! Зачем же ты, дурачина, так сильно водчонку белую, огненную воду крепкую возлюбил? Ведь оченно неполезная то жидкость для нестойких морально человеков.

Ты был бессменным нашим победоносным полководцем, под чьим началом мы обирали сады чужие урожайные, совершали рейды дальние, дерзкие экспедиции на Дементевские пруды заповедные, сторожами пиаными охраняемые, где ловили-таскали рыбу прямо из-под носа у охранников. Ты был нашим вождем, отцом-командиром, учителем, атаманом и паханом, неистощимым на выдумки, это про тебя Райкин говорил: «Игру-ун!» — и все мы твердо верили, что ты, когда вырастешь, станешь генералиссимусом, или капитаном Немо, или Че Геварой, или Чапаем, на худой конец Миклухо-Маклаем, а ты стал плотником и пианицей беспробудным. Эх, Сашка, Сашка, Сашка Ползун! Зачем же так скоро покинул ты этот мир юдоли, — променяв его на пеяние ангелов, ибо куда ж еще попадешь ты, как не в рай, ведь Бог наш православный любит русских безобидных, чистых душой, безответных пианиц несчастных. Один лишь грех за тобой помню — тот маленький пушистый котеночек…

Ах, Сашка, Сашка, Сашка Бартень!

Мелькнула жизнь твоя

Яркая, бестолковая, скоротечная —

Как метеора взблеск.

Мелькнула — и будто

Не было ее!

Почему же не выходит у вас жизнь, милые мои сверстники, почему рвется по швам, трещит? Что за проклятье? Что за страшный рок ужасный? Неужто в самом деле устала-надорвалась ты, Русь-матушка, жить-страдать, умаялась радоваться победам и захотелось-загребтелось тебе не жить-мучиться, а поскорее уснуть-преставиться, и хочешь уйти поскорее туда, где нет трудов и забот, где нет воздыханий, а лишь сплошное питие нектаров и полеты бесконечные не во сне, а наяву, и что успенье теперь, говорят, главнее, нежели рождество, а слова «смертию смерть поправ» уж не веселят открывающейся бесконечностью, не горячат кровь застывшую, не толкают на подвиги безрассудные.

О, несчастная, о несмелая, неславная, несильная родина-мать моя сирая! Как называется сия болесть неизвестная, труднолечимая, и куда пойти нужно, куда податься, чтобы сдать, слить кровь за тебя свою горячую, чтоб исцелить, оживить тебя, синеокая моя? Однако, нигде не принимают ярую, рудую горячую кровь мою бурлящую и поэтому плачу я в сердце своем и рыдаю, потому что жалею очень бедную свою родину умирающую, на позорище выставленную.

Но нет! Нет! Не все еще потеряно, коль есть такие мужики, как крестный, жилистый, семижильный мой. Вот садимся за стол с ним, над которым смиренные серые, русские пчелы толстожалые вьются, залетевшие через открытую распахнутую форточку, выпиваем ярого, жгучего самогона его крепчайшего, на каких-то дивных, сорока двух травах настоянного, закусываем пупырчатыми огурцами-опупками малосольными, черный аржаной хлебушек самопечный макаем в мед гречишный, горький и тягучий, в котором крылья да лапки пчелиные застыли, совсем как в янтаре, и неторопливо ведем беседу бесконечную, витиеватую, прихотливую, свитую как веревка власяная, о дедах-прадедах, о старине седой-косматой, о ветряках и извозе, о кузнях да крупорушках, о Сталине и Троцком, о коммуне и колхозе, и вдруг он заявляет, ни с того ни с сего вроде, что похож я, дескать, не в калединову породу и не в терентьеву, а шибаю по всем статьям на брата бабки моей по отцу, на Мишку-доцента Клевцова, что в Курске-городе учил студентов потрошить болящих человеков — вот откуда у тебя головка-то вострая! — любовно гладит он по затылку моему шишковатому. И я польщенно подпираю бестолковку свою кулаком и отвожу взгляд осоловелый за окно прозрачно-голубое, и уже не слышу, как крестный рассказывает о тех крестинах, когда держал меня, девятимесячного, на руках, а я «уделал» его прямо в церкви Новосолдатской — бес нечистый выходил, как заметил батюшка с улыбкой… Я смотрю за окно, а за окном… ах, за окном патриархальный огород покато-выгнутый с садом старинным, где одуряюще пахнут воргуль и антоновка, пахнут, как в третий день творенья, а ниже — пепин-шафран краснеет, а еще ниже — лес-дубрава, откуда наносит терпкими прелыми ароматами детства, где горчит дикая груша, и орешник-лещина перешептывается, и лягушки в ручье прощально поют, скоро уж им засыпать-цепенеть, лупоглазым.

Мы смотрим на это, купаемся в древних, девственных запахах сладких, и молчим. Торжественно и многозначительно. Аки библейские брадатые патриархи суровые. А за окном…

За окном порхают белые,

Последние порхают мотыльки

Невесомые. Как пух.

Как пух ангелов Божиих.

Кто скажет, почему так долго стоял я у старого шиповника, что на меже, стоял и нюхал, нюхал его прекрасный запах, щемяще-сладкий, до слез чудесный. Под этим кустом устраивал когда-то курень — лежал, выглядывал сквозь колючки гнутые, и нюхал, нюхал аромат розы дикой, серьбярины колючей. Память на запахи самая стойкая, самая кровная. Сейчас из оврага запахом глины наносит сквозь раскрытую форточку, и сразу человечки большеголовые вспоминаются да кони толстоногие, которых лепил я тут, а также целый каскад воспоминаний, волнующих, мятущихся обрушивается, от которых чуть не задыхаюсь, чуть не захлебываюсь былым горем, — это ж именно тут, возле вон той лозины, тогда тонюсенькой, а сейчас увядающей, Сашка Бартень, наш бессменный коновод, а теперь покойник, убивал, Ползун ползучий, котенка, а я присутствовал при той казни, и поклялся, что когда вырасту, убью-подвергну Бартеня-душегуба такой же казни. Увы, некого уж казнить-подвергать…

Мы сидим, молчим, и видим Колика, тоже друга детства моего незабвенного, что, держась за плетень ветхий, при царе Горохе сооруженный, возвращается средь бела дня неспешно, верно, откуда-то с гульбища веселого, — и опять туча черная наплывает на очи мои ясные. Ну вот что, что делать с поколеньем ровесников, с поколеньем потерянным, поколеньем дворников и сторожей, вечно-пианых философов, пофигистов гребанных, гипертрофированно-гордым, инфантильно-расслабленным поколеньем никчемным.

Ах ты, Колик, Коля-Николай, Коляда-кучерявая борода, заблудшая, забубенная, забухаистая твоя головушка седеющая, — что ж ты с собой творишь-делаешь? Помнишь, лежали на вершине обдерганного, осевшего пахучего духмяного скирда-стожка кособокого, лежали и смотрели-пялились в небо бездонное, ночное, и мечтали о межпланетных перелетах-станциях, об иных мирах-цивилизациях, о встречах радостных, волнительных с рогато-антенными братьями по разуму? Теперь у тебя другие братья по разуму… Помнишь, как хоронили трясогузку, которую кто-то из наших подстрелил из рогатки-прача? — а ты изготовил для нее гробик и даже крест воздвигнул на могилке, и обсадил цветочками лесными, незабудками синими. Где же ты прежний, мил-друг? Куда пропала-испарилась душа твоя нежная, тонкая, искрометная? Кого вижу я пред собою — горький пианица, угрюмый, невеселый, неприветливый, небритый, нестриженный, немытый, непохмеленный, несвежий и немолодой, неумный и несдержанный, — неужто ты это, Колик милый, тот, кому я когда-то — единственному! — посылал свой первый наивный опус, зная, что только ты поймешь и оценишь. И ты поддержал, написав в ответ: ничего, дескать, первый блин — он завсегда комом!..

Куда же подевалась твоя легкая лукавая веселость, твой искрометный ум, где растерял ты все былое, где иссосалась, подобно льдинке весенней, чистая душа твоя, чуткая и отзывчивая? Неужто этот грязный, небритый, босой, полупьяный, косоротый мужик с слюнявыми губами, — ты, мой Колик благородный, самый близкий друг детства, которого я всегда считал умнее себя, честнее и во многих вопросах тоньше и деликатнее? О, как жестока ты, жизнь пропащая, жизнь нетверезая, жизнь пианая, похмельная, жизнь-копейка, жизнь-жестянка, на которую давно махнули рукой, посчитав, что не удалась судьбина горькая, и что простояла она, неказистая, пропыленная, на обочине, а мимо весело шла-катилась жизнь настоящая, полноценная. Э-эх!

За что, Господи, наказываешь целое поколенье наше — пьянством беспробудным, благодушием преступным, леностью и гордостью, легкомыслием, инфантильностью, безверием и безумием, бездушием и беспамятством? Позорищем великим на потеху всему миру? Неужто все это плата страшная за грехи колхозников-отцов наших и дедов-коммунаров, пытавшихся в простоте сердца создать рай земной, согласно марксова евангелия? И что же вышло из затеи той возвышенной, из мечты той святой, дерзновенной? Увы, трава кругом по пояс, а ни масла, ни молока нетути, сплошной самогон рекою мутной разливается, поля черноземные могильной сиротской травой-бурьяном, старюкой ороговевшей зарастают, и несметное количество зайцев да перепелок-куропаток расплодилося, как после войны разрушительной, а ночами осенними, длинными, промозглыми волки-бирюки воют по курганам. Землица-матушка наша уродимая, черная, жирная — хоть на хлеб ее мажь, — неродная больше людям на ней живущим, не мать стала, а мачеха подколодная. В глазах же ваших мутных беспросветность непроходимая, а в закромах — пусто, мыши передохли, и всесветная тоска тоскливая, тоска зеленая, болотная, непротивленная, после которой смерть несомненна, неизбежна и покажется благом, избавлением от мук, а руки ваши в кулаки не сжимаются, лишь стакан сжимать привыкли, семя ваше так и сгорит в вас, так и уйдет с вами в могилу, ибо невесты ваши и жены ваши неверные, беспутные, вас презирающие, неуважающие, рассеяны по белу свету великому, неприютному, по барам-бардакам турецким и всего мира необъятного, где их «наташками» зовут-кличут, и спят они с чурками позорными, смердящими, обрезанными, и рожают от лилово-фиолетовых негров кучерявых коричневых бастардов-выблядков, — вам же все равно, вам наплевать, вам лишь бы булькала влага горячительная, вы давно уж привыкли обнимать одну лишь бутыль зелена вина, и готовы день-деньской лопатами махать иль вилами за-ради стакана самогона желтого, бурячного, вонючего из руки пухлой нового хозяина жизни. Вы ли это, пацаны, взращенные на Александре Невском, Корчагине и Чапае? Нет, не вы. Неведомы мне эти субтильные, серолицые доходяги, эти лохматые существа красноглазые, имеющие лишь подобье человеков. Вы подобны чайкам расслабленным, халявой избалованным, кои, имеющие резвые крылья, влачатся по мерзким помойкам, вместо того, чтобы лететь — навстречу морю, навстречу буре.

Вымирает, вырождается, исчезает раса

Наша победоносная, род-племя

Наше русское, русое, великое, славою

Овеянное и легендами, боянами

Воспетое, нашими и иноземными.

И некому усилить, продлить его.

И я говорю крестному, что горько и больно, и обидно смотреть на родину свою сирую, где двадцать лет ничего не строилось, не обновлялось, не возводилось, а только разваливалось, растаскивалось, проживалося, пропивалося, — и когда же наступит конец всему этому раздраю-разбою? Когда же снизойдет на страну нашу, на народ покой и благодать? Когда же?

На что крестный, посмотрев на меня в упор ясным наполеоновско-суворовским зраком, отвечает: однажды мужик один, дескать, забубенный проиграл собутыльнику жену младую, красивую, неприступную, гордую и строгую. Проиграл на сутки, и выигравший решил за сутки эти так над нею надругаться, чтоб позора хватило на всю жизнь оставшуюся, — он созвал приятелей, таких же, как сам, вывел женщину пред алчные их черные, непотребные очи похотливые и приказал раздеваться. И когда она отказалась повиноваться, — стал срывать, стал сдирать с нее одежды ее светлые, непорочные. Страстно взмолилась она к Господу нашему, заступнику: помоги, Отче, ибо видишь, невинна я! — и Господь неслышно отозвался: вот Я, во всей славе своей! И чудо свершилося: одежды ее светлыя, непорочныя не иссякали на ней, сколько ни сдирал их злодей ярый, не срывал, не изрывал, пианый, безумный, — он раздирал, а одежды не кончалися. Уморился злодей, остановился, призадумался и понял, что тут что-то не так. Да и гости вмиг протрезвели, испугалися и разбежалися.

Так и с Россией-матушкой, сынок. Обирают ее, проигрывают, обдирают, как липку, унижают, высмеивают, а она все стоит среди великого позорища в одеждах-ризах светлых своих, непорочных. Обирают, обдирают, грабят, а все никак не оберут, не обдерут и не ограбят. Унижают, обливают грязью, а она все равно чистая и все равно великая. Потому и вечная она, потому и святая. Тыщи лет стоит в славе и впредь стоять будет. Вот выгорит безжалостно, как в плавильном котле-тигеле вся ложь, вся неправда, вся лень и ржа, сгорит в шлак, в прах, в пепел, — и останется один звонкий металл чистый, литой. Из которого хоть меч ковать, хоть плуг. И будем мы вспоминать об этом времени смутном, как о мОроке похмельном, бредовом, и лишь головою качать. А историки честные назовут это временем очистительного самосожжения, и это будет правдой.

Ай да крестный! Ай да умница! Воистину, притчи твои Соломоновым подобны. Но как же ребята-сверстники, друзья-односумы, все поколенье наше потерянное? Ведь жалко… Услышит ли Господь плач мой рыдающий, вспомянет ли о чадах своих непутевых, — ведь не для пития же зелья гадкого, неполезного послал Он в мир всех нас, — вспомянет ли, оглядит с небес и осияет своей благодатью?

И тогда, очнувшись

От угара хмельного, беспробудного,

Ударитесь вы главою буйною о кулаки

Пудовые. Очистительно восплачете, вырывая

Из бород запущенных клоки кудрявые,

И воспрянете, и покажете миру

Удаль русскую,

Русскую мощь и духа величие.

А ежели не очнетеся, мужики, друзья-односумы, и не воспрянете, — тогда и жалковать об вас, о всех нас нечего. В шлак, в прах, в пепел — туда, значит, всем нам и дорога!

Очистительное пламя самосожжения не всегда означает смерть несомненную, чаще как раз наоборот — возрождение из пепла. Выгорай же скорее!