Для душевной пользы (только для чтения) ⇐ Книжный мир

[Irina2]

Деревенские бабушки: истории общения в храме
Юлия Баграмова
31 августа 2010 г. Источник: Православие и мир

Около 10 лет мы являемся обладателями небольшой дачки. Дачка находится в селе. А в селе, как и положено, должен быть храм. Он и есть. И 8 из наших 10 лет представлял из себя типичное зрелище современного селянского храма – обезглавленная колокольня, руины трапезной, провалившийся свод купола. И вокруг руин, а кое-где и на них, растут небольшие березки. Как-то во время прогулки вокруг храма мы подобрали кусочек кирпича с мыслью о том, что может храм до конца и разрушится, а маленький кусочек уцелеет. Но вот в прошлом году началось неторопливое, но целеустремленное восстановление храма Святителя Николая с селе Русиново.

В этом году, в числе прочих дачников стала посещать службы и наша беспокойная семья с тремя малолетними детьми. Очень часто сейчас пишут о том, как плохо встречают, с трудом терпят и поскорей выпроваживают детей из храма. Дескать, шумят, бегают, разговаривают, всячески мешают. И вот воскресенье. Одев посимпатичнее детей, отправляемся в храм. Как-то нас там встретят…

Пошли к службе пораньше, чтобы не опоздать к Причастию. Но оказалось, что еще и «Верую…» не читали. Чем заняться детям? Любимое развлечение – дуть на свечки. Заранее опустила глаза в пол, стараюсь быстренько заново зажигать потушенные свечи, стараюсь не сердиться и очень стараюсь не смотреть людям в глаза. «Сейчас выгонят или что-нибудь скажут,» – краснея и потея, думаю я после каждой детский громкой реплики. В общем, толком участие в службе не принимаю, а все переживаю о том, куда залез средний, куда ушла старшая и как утишить младшего.

И вот к нам обращается женщина из свечного ящика: «Детки, идите сюда, смотрите, сколько тут игрушек! Это тебе, а это тебе,» – говорит она, раздавая мишек и зайцев моим детям. И все это с хорошей искренней улыбкой. «Вот это дааа-а-а!» – думаю я. Но вот, наигравших предложенными игрушками и перебрав все остальные, дети возвращаются к прежнему занятию – задуванию свечек. Они тушат – я зажигаю. Они с азартом тушат – я нервно зажигаю. Наконец, один из молящихся женщин подходит ко мне: «Да оставьте Вы, мы потом зажжем опять! Не переживайте!» И тоже с улыбкой! Я в культурном шоке! И это говорит пожилая женщина, ровесница тех свирепых бабуль, образ которых часто всплывает в православных и не только СМИ.

Детей в храме вообще не много. Многодетная семья для села теперь редкость. Бабульки умиляются маленьким деткам, с интересом наблюдают за подросшими трехлетками-говорунами. И в бабушкиных глазах радость и теплота. И немного тоски.

Ну, думаю, это они в первый раз к нам так хорошо отнеслись, потом уж построже будут. Приходим второй раз. Но опять улыбки, забота, желание помочь и развлечь. Кто-то поднимает моего сына, чтобы мог поцеловать икону, кто-то дает задуть свечу. «Хочу причащаться!» – громким шепотом сообщает средний, устав от ожидания и проголодавшись. Прихожане оборачиваются и удивленно-одобрительно переглядываются. Дополняет благочестивую картину младший сын. Подходя к Чаше нетерпеливо ерзает на руках, показывает пальчиком на Чашу и требует: «Ням-ням!». Даже батюшка улыбается.

Удивительная все же разница! Приблизительно одинаковые судьбы у советских женщин 60-70 лет, пережиты одни и те же радости и горести советского государства. Но какая разница в восприятии жизни и конкретного ее проявления – детей! Дай им Бог, этим многочисленным бабушкам, «белым платочкам – небесным цветочкам» многая лета!
Юлия Баграмова

[Элли]

http://www.proza.ru/2010/03/13/1097

[Максим75]

АНГЕЛ ПО ИМЕНИ ОЛЯ


Текст, который вы прочтете ниже, для «Фомы» весьма неожиданный. Детей среди наших авторов раньше не было.
А вышло так: в этом году проходил очередной сезон открытого детского литературного конкурса «Волшебное слово»*. Журналисты «Фомы» давно знакомы с организаторами конкурса, некоторые из нас были членами жюри. Работа победителя в номинации «Журналистика» (возрастная категория 11–14 лет) — нижегородца Артема Булгакова — показалась нам вполне достойной публикации в «Фоме». История, рассказанная в ней, подлинная. Артему Булгакову двенадцать лет, он живет в Нижнем Новгороде, занимается в детской студии журналистики «Журналенок» при Центральной детской библиотеке им. Горького, публикуется в детских журналах «Саша и Даша», «Апельсинка». Учится играть на гитаре, любит рисовать. Прихожанин собора святого благоверного князя Александра Невского.


В город опять пришла осень… Никто не звал, она все равно пришла, незваная гостья — то ли нищенка в жалких лохмотьях, то ли царица в парчовом пестром наряде.

Это случилось почти три года тому назад и тоже осенью. Тогда я попал в больницу и, можно сказать, почти обосновался в отделении ортопедии и травматологии. Попал я туда в самом начале сентября. Деревья едва посыпало золотой пылью, а в обед солнце светило совсем по-летнему — жарко и напористо. Но дни сменяли друг друга, и пейзаж за окном неумолимо менялся. Мир словно затягивало серой, почти бесцветной дымкой. И эта пелена безжалостно срывала не только желтые листья, но и улыбки с лиц прохожих. Заканчивался октябрь, небо постоянно хандрило и заливало узкие дорожки больничного сада целыми потоками слез. Голые, вечно дрожащие в жестоком ознобе тополя казались неживыми. Нога упорно не желала правильно срастаться, постоянно требуя от меня повышенной физической нагрузки. Надо так надо — я терпеливо слонялся по длинным коридорам, наматывая положенные километры.

В один из таких серых и зябких дней я увидел ее. По коридору с медсестрой Леной шла совсем особенная девочка. Меня привлекли в ней большие серые глаза, чуть волнистые светлые волосы и удивительно легкая, почти воздушная походка. Но особенно меня удивило то, что она была абсолютно целая! То есть ни гипса, ни аппарата, ни даже легкой хромоты... Ничего! А учитывая особенную специфику нашего отделения, это было по меньшей мере странно.

Ее определили в четвертую, одиночную палату. Надо заметить, что эту палату считали несчастливой, про нее ходило множество мрачноватых легенд и предрассудков. Но были и преимущества. Например, приятно, что ночью никто не храпит тебе в ухо и в тихий час никто не вздумает с отвратительным чавканьем пожирать нескончаемые чипсы или сухарики. Однако с другой стороны — как-то скучновато.

Девочка оказалась веселой и жизнерадостной. Удивительно быстро нашла общий язык и с ребятами, и со взрослыми. Я был моложе ее и не решился познакомиться первым.

Но это не мешало мне исподтишка наблюдать за новенькой и внимательно прислушиваться к разговорам. Через пару дней из списков больных, висевших в посетительской, я узнал, что ее зовут Оля. Сталкиваясь с новенькой, я специально и очень старательно напускал на себя притворное безразличие и, старательно отводя глаза, торопливо проходил мимо. Но однажды, сидя на подоконнике с блокнотиком, настолько задумался, что совершенно не заметил, что кто-то остановился напротив и внимательно наблюдает за мною. Я нервно выдрал из блокнота листок, безжалостно смял его и бросил на пол. Стихи сегодня явно не писались...
— А мусорить нехорошо!
От звонкого голоска, укорившего меня столь неожиданно, я подскочил как ужаленный, неловко соскочил на пол и с грохотом уронил костыли. Они тут же лихо сползли по скользким мраморным ступеням на площадку следующего этажа.

Я не успел даже подумать, каким именно образом сумею дотянуться до мерзавцев, как Оля проворно сбежала вниз и через минуту принесла их обратно.
— На, держи, — улыбнулась Оля, — впредь не теряй.

Слово за слово мы разговорились и сдружились. Оля оказалась очень начитанной и эрудированной девочкой, у нее был огромный дар рассказывать. А у меня, видимо, было умение слушать ее бесконечные истории. Оказалось, Оля жила в маленьком степном поселке на самой границе Саратовской области. Мама Оли имела в поселке большое шумное хозяйство и не могла часто навещать дочку, так что Оля тайно грустила.

Мы стали много времени проводить вместе. Хрустя сочными яблоками из бабулиного сада, мы коротали с ней долгие предзимние вечера. Гипс мне наконец сняли и я практически летал. А вот Оля определенно хандрила и становилась все прозрачнее. Кожа на ее лице светилась изнутри серебристым светом, а глаза становились просто огромными. Она стала реже смеяться, чаще дремала под капельницей.

Накануне моей выписки Оля неожиданно ночью пригласила меня к себе в палату. Там она сообщила, что завтра у нее операция и ей очень страшно. Я, как мог, утешил расстроенную девочку. В палате было темно, я еле различал в густом сумраке Олино лицо. Однако побоялся включать после отбоя свет — ведь сегодня дежурила злющая и нервная особа Марина Олеговна. Нарушение режима она карала особенно жестко.

Оля сидела, нахохлившись, как маленькая озябшая птичка, и была похожа на маленького печального ангела. Свет фар от редких машин прочерчивал желтые полосы на потолке. Мы молчали. Я не знал, какие слова я должен был тогда сказать, да и были ли они вообще...

Олин будильник пропищал два часа ночи, вернув нас в реальность. Мы попрощались, и я отправился к себе в палату. Ребята спали, никто не заметил моего отсутствия, и я незамеченным юркнул в постель. Спал я в ту ночь плохо. Часто просыпался, сны были пугающе яркими и шумными.

Утром Олю повезли в операционную. Даже лежа на каталке, она старалась шутить и даже умудрилась строить кому-то смешные рожицы. Я успел перехватить ее у лифта, улыбнулся и осторожно сжал холодные Олины пальцы. «Я буду тебя ждать», — только и успел шепнуть, как двери лифта мягко открылись, каталка въехала в кабину, с нее свесилась длинная светлая прядь... Все...

Я ждал Олю к вечеру, толстая ленивая стрелка часов еле-еле ползла по круглому синему циферблату. Я бесцельно бродил по этажу, слепо натыкаясь на всех подряд до самого ужина, но ее так и не привезли...

Утром, едва встав, я побежал к Оле. Дверь в палату была плотно прикрыта. Я осторожно вошел. На смятой кровати лежала небрежно брошенная второпях смешная Олина пижама с синими зайцами, да на подушке глупо таращил на меня свои стеклянные глаза любимый Олин плюшевый медведь со смешным и непонятным именем Чука. Я отправился на пост, но на все мои вопросы медсестры лишь виновато улыбались да старательно прятали глаза.

Сегодня меня выписывали. Я уже собрал вещи, попрощался с ребятами. Мне осталось лишь взять выписку.

Вот и ординаторская. Я нерешительно стоял перед плотно прикрытой дверью, отчего-то не решаясь войти. Внезапно дверь распахнулась, на пороге стоял мой лечащий врач Роман Яковлевич.
— Ко мне? — коротко спросил он и легонько толкнул меня в кабинет.
С секунду мы внимательно смотрели друг на друга, затем я, совершенно одурев от собственной смелости, неожиданно выпалил:
— А где Оля?
Роман Яковлевич присел на корточки, и его глаза встретились с моими. «Нет, нет! — беспомощно закричал во мне липкий холодный ужас. — Это не про нее! Не с ней!» «Да» — прочитал я в усталых и строгих глазах хирурга, и еще что-то похожее на «прости»...

Слезы словно прорвали невидимую плотину, мир раскололся на тысячу больно режущих осколков. Я уже ничего не чувствовал, кроме этой невыносимой боли... Словно издалека, как сквозь воду услышал:
— Не плачь. У Оли был неизлечимый диагноз, и я не смог ничего с этим поделать... Она больше не страдает.

Не помню, как я вышел из кабинета. Не помню, как мы с мамой вернулись домой. Дни стали серыми, словно горе стерло с них все краски...

С тех пор прошло три года. Время сгладило мою потерю. Жизнь заполнила пустоту новыми радостями и впечатлениями. Но что-то все равно изменилось навсегда. Я понял главное: как бы больно ни била судьба, что бы ни происходило с нами, главная ценность — это жизнь... А бессмертие нам дарят любовь и память. Только так наши близкие обретают вечность.

[Георг]

о. Ярослав Шипов _ Лютый (рассказ)

Как-то под Рождество крестил я в глухом отдаленном сельце ребятишек. Для совершения таинства предоставили мне заплеванный, пропахший мочою клуб, явленный в мир, как можно догадываться, взамен некогда разоренного храма. После крещения меня попросили заехать в соседнюю деревеньку – надобно было отпеть только что преставившегося старичка.

По дороге водитель грузовика рассказал мне, что покойному семьдесят пять лет, что всю жизнь он проработал колхозным бухгалтером, «лютый партиец – даже парторгом бывал», а вчера с ним случился удар, и врачи, приехавшие из районной больницы, ничем не смогли помочь.

В избе пахло яйцами, солеными огурцами и колбасой – хозяйка дома, старшая дочь покойного, готовила для поминок салат, а трое мужиков – сыновья, приехавшие из других деревень, – пили водку.

В тот год из-за борьбы с пьянством магазины водкой совершенно не торговали, и только на свадьбы, юбилеи да на поминки сельсовет продавал по два ящика. Вот эти самые ящики и стояли сейчас под столом, за который осиротевшие братья с настойчивой вежливостью приглашали присесть и меня:

– Батя! Садись, помянем отца нашего родного, Дмитрия Ваныча, Царство ему небесное, пусть земля будет пухом…

Я сказал, что сначала – дело, начал облачаться, тут у них возник спор: прав я или не прав?.. Сошлись на том, что скорее все-таки прав, и, успокоившись, продолжили свое увлекательное занятие.

За пестрой ситцевой занавеской лежал на кровати и сам Дмитрий Иванович. Он был в черном костюме, серой рубашке и при галстуке. На лацкане пиджака блестели значки победителя трудовых соревнований. В изголовье сидела на табуреточке еще одна женщина – как выяснилось, младшая дочь, примчавшаяся из соседней области по телеграмме. Тихонько всхлипывая, она смачивала влажной тряпочкой губы покойного, который против ожидания… оказался жив.

– Вы что ж, – спросил я, – уже и обмыли его водой?

– Братья, – шепотом сказала она, указывая взглядом за занавеску. – Сказали… пока теплый, да пока сами трезвые, сподручнее… А он, как вчера отключился, так в сознание и не приходит…

Я отслужил молебен об исцелении недужного и уехал. Перед отъездом настоятельно просил: как только старик умрет, прислать за мною машину, чтобы совершить отпевание. Братья торжественно обещали. Но ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю машины не было.

Прошло несколько месяцев. На Троицу увидел я в храме старушек из того самого сельца, после службы разговорился с ними, и вот какую историю они мне рассказали.

Вскоре после моего отъезда Дмитрий Иванович очнулся, встал, вышел из-за своей занавесочки и, как только до его сознания дошел смысл происходящего, разгневался до такой степени, что начал искать топор… Сыновья благоразумно поразбежались. Потом к старому бухгалтеру приехали районные доктора, надавали лекарств, и он стал помаленьку выправляться.

И вот как-то весной, когда снег у крылечка растаял, выбрался Дмитрий Иванович на завалинку и грелся под солнышком. Соседка шла мимо, остановилась и порадовалась за старичка, который по милости Божией вернулся от смерти… Она про батюшку да про молебен, а он: «Какой еще батюшка? Какой молебен?» Ему, стало быть, никто про эти события не поведал: боялись. Соседка в полном изумлении и рассказала обо всем. Несчастный резко приподнялся, топнул ногой: «Чтобы ко мне – поп?!» И с этими словами пал на вешнюю землю.

Говорят, из-за водки произошла тяжба: действительно, как это – у одного и того же человека вторые похороны?.. В конце концов, сельсовет уступил сыновьям. Но посылать за священником никто уже не решился. На всякий случай, наверное.

[Милада]

Из pravmir.ru

«Спасибо» с опозданием в полжизни.

Эта история произошла 31 декабря два десятилетия назад.
Я была студенткой заочного отделения университета, скоро начиналась сессия, и я решила: почему бы, собственно, не совместить приятное с полезным? И отбила друзьям телеграмму, что намерена встретить Новый год в Свердловске.
Вообще, надо сказать, я рисковала не успеть попасть с корабля на бал. Самолёт, однако, не подвёл, видно, лётчики очень хотели успеть домой вовремя. До полуночи оставалось ещё полтора часа.
Предвкушая радостное бросание в воздух чепчиков, я с нетерпением обогнала нескольких не слишком торопливых, на мой взгляд, пассажиров и, протиснувшись сквозь плотный строй встречающих, оказалась… в пустоте. Как будто прошла по трубе и вышла наружу.
Положение осложнялось тем, что сотовые телефоны в те времена как-то не водились, а заранее вызнать новый адрес съёмной квартиры, где обитали друзья-товарищи, я самонадеянно не удосужилась. Ещё бы, ведь я была УВЕРЕНА, что, едва приземлившись, буду незамедлительно задушена в жарких дружеских объятиях!
Вместо этого, ошарашенная и совершенно дезориентированная, истуканом стояла я на холодном ветру, прошивавшем насквозь, и мучительно соображала, как же мне быть. Учитывая, что номеров в привокзальной гостинице – естественно! – не оказалось.
Достоявшись до состояния, когда от холода у меня начало звенеть нутро, я очнулась и обречённо поволокла чемодан на стоянку такси. Очередь резво двигалась, оживлённые пассажиры шумно заполоняли собой непрерывно подъезжающие авто, я же лихорадочно соображала – куда, собственно, приткнуться в городе, вмиг ставшем чужим… Методично прочесывать все городские гостиницы в поисках случайного койко-места? Вызывать из склеротичной памяти адреса знакомых, явившись на праздник незваным, а значит, нежеланным гостем?
И тут я внезапно ощутила общность неприкаянности – спина стоящего передо мной молодого человека была клоном моей. Не успела я додумать эту странную мысль, неизвестно каким образом забравшуюся в мою голову, как подкатило очередное такси. Молодой человек беспомощно обернулся и, словно ища точку опоры, ошеломил меня неожиданным утверждением: «Вам же ехать некуда!»
«А вам что, тоже?» – нервно огрызнулась я.
«Да нет, мне-то как раз есть куда. Просто я встречал девушку, а она… не прилетела».
«И что?» – пазл в моей голове никак не складывался.
«Ну, как что? Я встречаю ту, которая не прилетела. Вы прилетели, но вас никто не встречает. Я предлагаю вам ночлег».
«Вы едете или нет?» – истерично закричала сзади тетка с баулами.
«Едем!» – решительно взялась я за ручку чемодана.
…Квартира оказалась стандартной двушкой. Хозяин был радушен и, что особенно приятно, без назойливости. Мы выпили по фужеру шампанского, погрызли фруктов, потаращились в телевизор, а потом я, сославшись на усталость, ушла спать. Часа через два почувствовала, что мой спаситель вошёл в комнату и пристально на меня смотрит. Я перестала дышать и отчётливо услышала, как кто-то в моей голове произнес: «Идиотка! Сейчас он тебя изнасилует, а потом убьёт!»
Постояв так пару минут, он вышел. Я почувствовала, что вспотела. Потом в моём воспалённом мозгу возникла мысль о собственной дурости, ведь, согласитесь, неизвестная квартира, в которую я так легкомысленно отправилась, запросто могла оказаться… притоном, и поминай, как звали!
…Проснувшись утром (молодость, усталость и, что немаловажно, отсутствие опасной близости к криминальному элементу всё-таки взяли своё, и сон меня настиг), я с облегчением обнаружила, что в квартире одна. На столе лежала записка с пожеланием доброго утра, предложением попить чай и просьбой, когда найду друзей, опустить ключ от квартиры в почтовый ящик.
Я до сих пор не могу понять, какая сила стремительно погнала меня из этого дома, где ко мне отнеслись в высшей степени по-христиански (как я сейчас понимаю!), но я даже не написала в ответ элементарного «спасибо»!
Более того, найдя друзей (почему они меня не встречали – непринципиально) и успокоившись, я на долгие годы вообще забыла про этот случай.
Но в последнее время часто вспоминаю этого молодого человека, чьё имя стерлось из моей неблагодарной памяти, и мне до слёз стыдно.
О, я бы многое отдала, чтобы вернуться на полжизни назад и произнести в ответ слова искренней и глубочайшей признательности за нежданный дар протянутой руки.
Я бы начертала во все свои записные книжки этот адрес, чтобы никогда не забывать, КАК нужно относиться даже не к ближнему – просто к ДРУГОМУ. И все эти годы я бы каждый день просила Господа о здравии души и тела этого совершенно чужого человека, преподавшего мне великий урок милосердия и доброты, который я смогла осознать только спустя два десятилетия.

Прости меня, далёкий незнакомец! Прими мою запоздалую благодарность и дай Бог тебе счастья!
Татьяна ДАНИЛЕВСКАЯ
… P.S. Если честно, порой я даже думаю: а не был ли это мой – материализовавшийся! – Ангел-Хранитель?

[Георг]

Ольга Ларькина _ Эти истории в разное время поведали мои добрые знакомые… (рассказы)


Склянка темного стекла…

Елена просто спиной почувствовала удивленный взгляд шедшего позади молодого мужчины: во дает старушенция! – наклонилась и подняла из осенней грязи не монету, не какую-то вещицу, а… темно-зеленый осколок стеклянной бутылки. И еще один, лежащий рядом. И еще… Собрала в руку, огляделась по сторонам, нет ли поблизости урны, и понесла этот колкий и грязный мусор к дальнему закутку с мусорными контейнерами.

«Ну что мне – и правда больше всех надо? – тихонько вздохнула она про себя. И нашла оправдание: – Да ведь это же на детской площадке. Ребятишки наступят – беда!.. А дворники то ли заметят эти осколки, то ли тоже мимо пройдут».

До сих пор страшно вспоминать, как сама она девчонкой наступила босой ногой на разбитую стеклянную банку. Острый край толстого стекла вонзился глубоко в пятку, из раны хлынула кровь. Хорошо, что рядом был старший брат – он усадил Лену на краю оврага, где они так любили играть, а сам что есть духу кинулся к отцу, в контору нефтебазы. Влетел в бухгалтерию и остановился на пороге, запыхавшись, не в силах вымолвить и двух слов. Только и выдохнул: «Лена…»

Отец не стал расспрашивать, вскочил из-за стола и побежал за сынишкой. От нефтебазы до оврага бежать всего ничего, пять минуток, но что успел за это время передумать отец! Петя все-таки собрался с духом и на бегу рассказал отцу, что случилось с Леной.

– Боже мой, я же ничего не взял с собой, ни йода, ни бинтов! – ужаснулся отец. Но возвращаться было поздно. Вон уж сидит она, жалко скорчившись на каком-то старом ведерке.

– Аленушка, доченька! – отец подхватил ее на руки, не замечая, что кровь заливает его новый костюм. Чистым носовым платком как жгутом перевязал ногу выше ранки и с дочкой на руках побежал в контору. Там была аптечка…

…Елена остановилась перед мусорным контейнером, пораженная только сейчас пришедшей в голову мыслью. А может быть, Милосердный Господь для того и попустил ей тогда поранить ногу, чтобы всю свою жизнь она помнила слезы на глазах отца, его крепкие руки, бережно прижимающие ее к груди, горячее сбивающееся дыхание – он ведь так торопился донести свою крохотку, не дать ей истечь кровью!..

Чтобы эта благодарная память не давала ей обижаться на него за то, что пришлось и босичком по снегу побегать, когда он приходил пьяный, и кидаться на выручку маме, и… – мало ли что бывает, когда человек не ведает, что творит, и кипит от злости к самым родным своим и самым дорогим на свете людям… За горькое сиротство при живом тогда отце…

Чтобы никогда не смела плохо думать о нем. Любимом своем папочке…


«Я плыл на твой голос»

И еще одну историю услышала от Елены. Уже из взрослой ее жизни.

Долго, долго не приходил с работы муж. Значит, опять вернется крепко выпившим. Да лишь бы ничего с ним не случилось – вон ведь, только вчера одна добрая односельчанка елейным голоском пропела:

– Ох, Леночка, как же твой Коля пьет! На прошлой неделе я сама видела, как он прямо из трактора выпал на дорогу. Ладно хоть под колеса не угодил. Мужики остановили трактор, а его оттащили в сторонку, положили проспаться.

И Николай хмуро подтвердил: ага, было такое. Проснулся в зарослях полыни, рядом трактор стоит с заглушенным мотором… Потом уж ему и во всех красках расписали, как он чуть не погиб под своим же «беларусем».

Вот и думай теперь, где он, что с ним! Господи, помоги! Чует сердце, неладно с Колей…

Елена поправила одеяльце на старшей дочурке, перекрестила трехмесячного сыночка и села на диван со спицами в руках. Вязание да вышивка очень помогают успокоиться, это ей и мама говорила. Да ведь и рукодельничали-то обе всегда с молитвой. Руки вяжут петельки либо кладут стежок к стежку, а молитва – сама в душе творится. Особых и молитв не знали – Иисусову, «Отче наш», «Богородице Дево» да «Живый в помощи». Но эти молитвы были с ними везде – и в дороге, и дома, в делах и на отдыхе.

И сейчас Елена всем сердцем молилась о загулявшем муже. Уже и недовязанный носок выпал из рук, но она что есть сил боролась с одолевающим сном: Господи, помоги!

А в третьем часу ночи на лестничной площадке что-то загрохотало, будто кто-то свалился у порога. Бросилась к двери: точно, он!

Николай безпомощно барахтался, пытаясь подняться с бетонного пола. Весь перемазанный в вязкой глине, мокрый… Елена кое-как помогла ему встать, чуть не волоком втащила в ванную.

– Лен, спасибо тебе… – бормотал Николай. – Это ты меня спасла… Я плыл на твой голос…

– Как плыл? Куда – плыл? – не поняла Елена.

От чуть теплой воды, в которой она искупала Николая, в мозгу у мужа, похоже, прояснилось, и он рассказал:

– Я выпил… ну вроде и не так много выпил, но опьянел. И куда-то поехал на тракторе. Приехал почему-то к озеру. Вылез из трактора и будто слышу, чей-то голос командует: «Иди искупайся!» Я еще говорю: «Да не хочу я купаться. Я домой хочу!» А голос свое: «Купайся, сказано тебе!» – «А я и раздеться не могу» – «В одежде купайся!»

Я сам не хотел, но пошел в озеро. Немного вроде протрезвел, чувствую: утону ведь я! Одежда и ботинки тянут ко дну. Руками-ногами дергаюсь, еще держусь на воде, а куда плыть – не знаю. Темно, берега не видно. И тут я увидел тебя! Твое лицо. Ты плачешь и зовешь: «Коля, Коля!..» Я и поплыл к тебе. А когда под ногами почувствовал дно, там оказалась глина. Ноги обволакивает, засасывает, как в болото. Но ты продолжала звать меня, и я кое-как выбрался на берег. Трактор так и остался на берегу, а я пошел домой. Как уж и добрался – не знаю.

…– Если бы у меня всегда хватало ума и терпения молиться за него! – сокрушается Елена. – Не потеряли бы наши дети отца, и он не умер бы в дальней стороне – в семье, где не знали молитвы. Он ведь перед смертью сказал своей жене, чтобы не тратила на него денег, не отпевала его в церкви.

Из болотной глины я ему помогла своей молитвой выбраться, а вот как-то он сейчас там – и как теперь помочь?..


Всякое дыхание да хвалит Господа!

И – совсем недавнее.

На осеннюю Казанскую паломническая группа от самарского собора святых равноапостольных Кирилла и Мефодия ездила в Саранский Иоанно-Богословский монастырь. В этой группе была и Православная певица Наталия Гражданкина. После поездки она поделилась рассказом об удивительном – и поучительном происшествии в монастыре:

– Когда уже после праздничной Литургии (а служил ее настоятель Иоанно-Богословкого монастыря Епископ Климент) мы вышли из храма, одна из паломниц стала что-то оживленно рассказывать со слезами на глазах. Оказывается, вот только что она увидела, как навстречу ей в храм шла кошка – и перед тем как войти, подняла переднюю лапку, прислонила к груди и поклонилась, и только после этого очень размеренно, неспешно вошла в открытую дверь.

Кто-то скажет: простое совпадение. Но нас, паломников, этот случай глубоко тронул. То ли Господь явил нашей паломнице это для укрепления веры, то ли еще для чего-то, но вывод здесь один: даже тварь почитает и преклоняется перед своим Творцом! А вот, к сожалению, люди – не всегда… Господь нас без Своей благодатной помощи и вразумления не оставляет – только примечай, не пропускай эти уроки мимо сердца – и будешь все больше и больше понимать и видеть. Вот и у меня в этой поездке родилось стихотворение, в котором есть такие строки:

…И плача, чистится душа,
Светлеет сердце, прозревая.
Молитва льется не спеша,
Нас в мыслях к Богу возвращая.

[Марфа]

Антон Жоголев

Рассказы из цикла "Капельки вечности"

В мае 1945

Мы звали профессора Емельянова - Дядькой. Профессор питерского журфака - и при этом вполне русский человек. Мужик, крестьянин. Даже ходил он по факультету в высоких кирзовых сапогах! Диво дивное! Он изучал историю русской журналистики, копался в «Отечественных записках», всерьез постигал сейчас никому уже не нужных, да и тогда полузабытых первых на Руси демократических писак, всяких там Михайловских. Естественно, я и мои друзья оказались возле Дядьки. Не идти же к другому профессору, Б., изучавшему «публицистику Горького», или к профессорше З. - крохотной горбатой и предоброй старушке, обожавшей Белинского. Конечно, к Дядьке!
Его отец или дед (сейчас не помню) был на легендарном «Варяге» и чудом спасся. Да и сам он мог бы оказаться, будь помоложе, на том же героическом судне - я же говорю, русский был человек. О религии мы с ним ни разу и не говорили. Настолько все мы тогда, по-видимости, были далеки от веры. Но это только по видимости. А копни глубже, и окажется…
Нам Дядька позволял больше, чем другим - приглашал к себе домой, любил вспоминать фронтовые были, рассказывал о факультетских дрязгах, а иногда и предостерегал от ненужных и опасных знакомств, указывая на факультетских «шуриков» - времена были смутные, предперестроечные. Через несколько лет после моего окончания университета он умер. Вечная ему память - профессору в мужицких сапогах!
О книгах его (а ведь были и книги!) сейчас уже никто и не вспомнит. Даже студенты. Но одна его история, думаю, пригодится. Он рассказал нам ее в День Победы 1987 года, перед самым моим окончанием университета. Тогда мы к нему пришли в последний раз - прощаться.
Николай Петрович в войну был молодым лейтенантом. Дошел до Берлина. Много видел страшного и великого. Однажды на Дону, в отступлении, во время бомбежки прыгнул он не в реку, куда бросилась вся толпа, а побежал в другую сторону - а потом увидел розоватую кровавую пеночку размером несколько километров... В воду как раз и упала бомба. «Бог, наверное, спас», - смущенно вспоминал он. А эта история, которую он нам рассказал одной из последних, случилась уже в поверженной Германии, в начале мая 1945-го, в предпобедные дни. Лейтенант Емельянов с небольшим отрядом вошел в немецкий поселок и выбрал дом для ночлега. Наших было человек восемь солдат, он и еще один лейтенант. Напуганные хозяева вели себя тихо, услужливо. Что удивило русских в неметчине - так это полное отсутствие там всякой партизанской войны. Думали: вот как войдем в Германию, и уж там начнется… Но ничего подобного не случилось. Стоило русскому коменданту вывесить на ихнем «горисполкоме», то бишь бундестаге, новые правила, свод оккупационных законов, как бюргеры тут же вылезали из своих домов, переписывали на листочки все эти правила и начинали неукоснительно их соблюдать. Не придерешься! И это те самые гордые арийцы, «белокурые бестии», еще совсем недавно делившие народы на «полноценные» и «неполноценные», всерьез собиравшиеся распоряжаться судьбами всего мира!
Вечером русские устроили ужин. И было чем! Достали из походных закромов тушенку, сало, откуда-то взялись ветчина и сыр. Пир победителей! Для военного времени деликатесы неслыханные. А на них голодными глазами, как мышь на крупу, смотрели немец с немкой, хозяева дома, и две их белокуренькие симпатичные «гретхен» - дочки, которым едва перевалило за восемнадцать.
Когда ужин был в самом разгаре, мамаша-немка знаками попросила Николая Емельянова выйти на кухню. Он вышел, хмельной, радушный, еще не подозревая, о чем будет с ним разговор. А немка знаками, исковерканными русскими и немецкими словами объяснила ему суть своего предложения. Призналась, что они очень голодны. В доме нет никаких запасов, зато есть две молоденькие дочки, и давайте совершим «бизнес»: вы нам сало, ветчину и сыр, а мы вам - двух дочек на ночь. Стала нахваливать товар, поднимая цену: дочки чистоплотные, хорошо воспитанные, послушные… Единственное условие - дочки не должны достаться солдатам (этим, надо полагать, в их понимании совсем уже «варварам»), а только двум офицерам. Когда смысл предложения наконец-то дошел до хмельного русского лейтенанта, он только сплюнул, выругался и пошел к своим. Отрезал им ломоть сала, ветчину и попросил солдата отнести все это на кухню. От дочек ихних наотрез отказался. Стало настолько противно, что на следующий день они с отрядом перебрались в другой дом.
Тогда еще он не знал этой строчки Киплинга: «Запад есть Запад, Восток есть Восток - и вместе им не сойтись…» Но зато вспомнил другую, уже нашу доморощенную мудрость: «Что русскому здорово - то немцу смерть».
Николай Петрович войну завершил в Берлине. Окурком папиросы на стене поверженного рейхстага написал одно только слово «Победа» - и вернулся в Россию, изучать историю журналистики. А нам он, заканчивая эту свою историю, сказал:
- Мы потому и выиграли тогда, что своих дочек на сало менять бы не стали. И родину бы на сало не променяли.
А потом тихо добавил:
- И душу…
Мне показалось, что в глазах его мелькнула слеза. А пальцы старика Емельянова сложились вдруг в троеперстие. Мы выпили тогда фронтовые «сто грамм» за Победу и вместе с Дядькой негромко затянули «Варяга».

****

Материнская молитва

Этот случай перед Днем Победы рассказала мне алтарница Нина из Петро-Павловской Церкви города Самары. Каждое утро она едет на службу из пригородного поселка Управленческий. Вот и на Вербное Воскресение она ехала на автобусе в храм. Рядом с ней сел старичок Николай, он ехал на праздничную службу в Покровский собор. Разговорились, и вот что он ей со слезами на глазах рассказал:
- Было это в войну. Сидели мы в блиндаже – человек десять. И вот к нам неожиданно спускается женщина. Я только силуэт ее рассмотрел, а лица почти не видел. Спустилась к нам и нескольким солдатам что-то съесть. Они сразу послушно съели то, что она им дала, даже не спросив, кто она, откуда, как оказалась в нашем блиндаже… А мы трое спросили женщину: а нам почему ничего не дала съесть? «За вас матери молятся», - был ее странный ответ. С этими словами она вышла из блиндажа. А вскоре те, кому она дала что-то съесть, погибли. Мы же трое остались в живых, прошли всю войну. Когда я приехал домой с фронта, то сразу спросил у матери, молилась ли она за меня. «Да, - ответила она, я за тебя очень горячо молилась. Все ночи на коленях простаивала возле иконы». Так мы с ней поняли, что спускалась к нам в блиндаж святая великомученица Варвара. Она причастила перед смертью тех семерых солдат…

****

Не осуждай!

Этот случай рассказал один русский послушник с Афона.
Во время бомбардировок Югославии по какой-то монастырской необходимости приехал он в Салоники. Греческий город жил шумной и радостной жизнью. И было так трудно поверить, что где-то, не так уж и далеко, сейчас рвутся бомбы, гибнут мирные жители… Он проходил мимо уличного кафе. Там громко работал телевизор. Сообщалось о том, что недавно в Сербии натовцы разбомбили колонну с гуманитарным грузом. Несколько машин сгорели. Послушник зашел в кафе, чтобы узнать новости. У себя в келии он горячо молился за Сербию, подвергавшуюся в то время зверским бомбежкам американцев. И вот он услышал, как в том кафе за столиком в углу смеются и громко разговаривают на сербском языке несколько посетителей. С возмущением он посмотрел на них. Компания была довольно большая и шумная, за столиком сидели примерно восемь человек. И все были в прекрасном настроении – смеялись, шутили… Все они были сербы. Послушник не сдержался и подошел к ним.
- Как вы можете веселиться, когда ваша страна в такой опасности, когда ваши братья отдают жизнь за Родину? Вот и сейчас только что передали, что американцы разгромили колонну грузовиков…
Один из сербов, видимо, старший, встал из-за стола и подошел к послушнику.
- Я вижу, ты любишь наш народ и молишься за нас, - сказал он. – И тебе, конечно же, больно смотреть, как мы здесь пьем вино и веселимся… Но ты не знаешь, что два дня назад мы оказались под той самой бомбежкой, о которой ты только что услышал. Мы все - водители грузовых машин. И мы перевозим гуманитарные грузы из мирной Греции в нашу страну. Нас бомбили американские самолеты. Они гонялись за нами как за дичью, сбрасывали бомбы, расстреливали из пулеметов… Многие наши товарищи погибли. А мы вот чудом остались в живых. И мы радуемся, что Господь продлил нам дни. А что будет завтра, мы не знаем. Ведь уже завтра наша колонна вновь отправляется с грузом в Сербию…
Послушник извинился и, отвесив поясной поклон, вышел из кафе. Из-за дальнего столика по-прежнему доносились смех и громкие голоса. Уходя, он подумал, что этот маленький народ будет не просто раздавить, раз они так умеют радоваться жизни. Несмотря ни на что.

[м. Фотина]

Баба Дуся, четыре мужа, коза, баян и Индира Ганди

В то лето мы пололи турнепс в комсомольско-молодежном лагере. Мне было 14. Я зачитывалась книжками братьев Стругацких (их выдавали только в читальном зале), планировала посвятить свою жизнь служению Большой Науке, и как-то странно у меня умещалось в голове: в Париж я попасть даже не надеялась (железный занавес советских времен!), а вот на посещение в будущем Пояса астероидов рассчитывала вполне серьезно...

Половое развитие у меня, как у представителя северной расы, было довольно замедленным, и бесконечные гендерные микросхватки, которые так увлекали большую часть моих одноклассников и одноклассниц в свободное от прополки турнепса время, были мне совершенно неинтересны. Я в одиночестве гуляла по деревне, где, собственно, и располагался наш лагерь, и думала о космических кораблях, которые вот-вот забороздят просторы Вселенной, и о своем месте (несомненно, важном! — я хотела стать астробиологом) в этом увлекательном процессе. Нельзя сказать, что в моем будущем мире совсем не было места для любви. Напротив, уже тогда я прекрасно представляла себе идеал: он был человеком глубокого и изощренного ума и рука об руку со мной постигал тайны природы на опасных, но завораживающе прекрасных дорогах далекого космоса.

В тот день над деревней с утра наревелись тучи, и улицы стали практически непролазны. Я медленно, скользя сапогами, пробиралась вдоль забора одной из усадеб. На потемневшей скамейке возле стены большого, слегка присевшего на один бок дома, отдыхая, сидела небольшая старушка. Я острым подростковым взглядом охватила белый платочек, синие тренировочные штаны с пузырями на тощих коленях, глубокие калоши и телогрейку такого вида, будто ее недавно рвали собаки. У ног старушки переминался лапами и дрожал хвостом тощий рыжий котяра с одним ухом — явный ветеран кошачьих боев. Снова начинался дождь, но старушка его как будто не замечала — наклонилась, рассеянно погладила кота.

Ужасная, сладко-эгоистичная, бескорыстная жалость к незнакомой старушке волной затопила все мое существо — ведь у нее уже все позади, она одинока и скоро умрет, ее жизнь наверняка была тяжела и бедна событиями, и она уже никогда-никогда не увидит Пояса астероидов, не откроет ни одной тайны природы и не будет рука об руку с возлюбленным бороздить просторы Вселенной...

Тем временем старушка, держась за поясницу, поднялась, схватилась за какое-то бревнышко и с трудом поволокла его по грязи. В семье и школе меня учили помогать старшим.

— Бабушка, позвольте вам помочь? — вежливо осведомилась я через низкий штакетник.

Старушка удивленно взглянула на меня, задумалась, а потом кивнула:

— Что ж. Подсоби, доченька, бабке, коли время есть. Заборчик у меня на заднем дворе завалился, вот хочу покамест подпереть, чтоб козы от Матвеихи в огород не лазали.

После починки заборчика меня повели в дом пить чай. Я не очень сопротивлялась — погода окончательно испортилась. К чаю были сушки. Старушка размачивала их в кипятке, мак медленно оседал на дно стакана.

— Меня зовут Катя, — представилась я.

— Катерина. Хорошее имя. А я Дуся.

— Простите... Евдокия... а как дальше?

— Да зови бабкой Дусей, — как все.

Разговаривать с бабой Дусей оказалось неожиданно легко. Мы обсудили шкодливых коз Матвеихи, мои школьные успехи, мою семью. Я узнала, что двое давно выросших детей бабы Дуси с внуками живут в Ленинграде...

— А чего ж ты одна-то гуляешь? Не со своими? Ухажер-то у тебя есть? Или поссорились?

Я призналась, что ухажера у меня нет и никогда не было.

— Надо же, а такая видная девка! — удивилась баба Дуся. — Небось, гонору в тебе много?

Я, подумав, согласилась и, воспользовавшись случаем, осторожно поинтересовалась, что думает баба Дуся о сущности любви. Ведь раз у нее есть дети, она, наверное, была замужем? (Баба Дуся носила обручальное кольцо на левой руке — вдова.)

— Конечно, была. Четыре раза! — ухмыльнулась старушка. — И так хорошо замужем, доченька, скажу я тебе, — она зажмурилась, вспоминая, и морщинки ее собрались веселым прихотливым узором. — И я их всех любила, и они меня... Счастливый я человек, спасибо Господу, если он, конечно, там есть...

— Но как так может быть?! — вылупилась я.

Польщенная моим интересом, старушка окунула в чай еще одну сушку и рассказала про свою жизнь. Целиком воспроизвести ее прямую речь я, конечно, не смогу, поэтому перескажу своими словами. Историю бабы Дуси я помню уже больше тридцати лет.

Первый раз замужем юная Дуся пробыла недолго. Мужа звали Федором, и если бы не карточка, она бы уж и лицо его позабыла. В 1940 году они поженились. Он был колхозным механизатором, с широкими плечами, любил кружить молодую жену на руках и умел, как девушка, плести венки. А что он говорил — этого бабка Дуся уже и не помнила. «Помню только марево золотое, как над лугом в летний день, и как он утром молоко прямо из крынки пьет. И — счастье, счастье, счастье...» Федора призвали на фронт в 41-м. А уже в 42-м пришла похоронка. «Не годился он для войны, — вспоминает баба Дуся. — Даже куренку шею свернуть — и то жалел...»

Почти до конца войны Дуся вдовствовала и с утра до ночи вместе со всеми работала на полях. В колхозе остались одни бабы, а воюющую армию нужно было кормить. Где-то зимой 45-го года Дуся с подружками без всякой определенной цели поехала в райцентровскую больницу на «аукцион инвалидов» (больничные власти раздавали по домам слегка подлеченных красноармейцев, необратимо покалеченных войной). Вернулась домой со вторым мужем — Георгием, Жорой. У Жоры не было обеих ног, а лет ему было 27. «Возьми меня к себе, Дуся, надоело бревном на койке валяться, тоска гложет, — сказал Жора юной вдове. — Ты уже замужем была, все про мужиков знаешь, тебе сподручней, чем девице. Я вообще-то заводной, и на гармони, знаешь, как играть умею — заслушаешься. Пропала моя гармонь, пока по госпиталям без памяти валялся, но ничего — заработаем, другую купим».

С Георгием Дуся прожила без малого двадцать лет. Он и вправду был веселый, и по вечерам, окончив работу (работал он и с деревом, и железом — руки у него были умные, хорошие, только глаза быстро стали сдавать — последствия контузии), садился у дома на скамейку, ставил на колени баян. Девки и бабы (много, очень много одиноких было после войны!) слетались на душевные Жорины песни, как мотыльки на огонь.

«Слова мне хорошие говорил, — вспоминает баба Дуся. — Благодарил часто, что взяла к себе, не дала пропасть... А уж как я его любила! Ревновала страшно. Как девки плечами да боками прислонятся... А он всем подмигивает, да улыбается... Так бы и повыцарапала глаза бесстыжие...»

Но пил Георгий безбожно. Напившись, буянил, разносил все в дому, колотил жену (до сих пор не могу понять, как Георгий мог бить Дусю — у него же не было ног, она всегда могла отойти!). Потом плакал, просил прощения. Она прощала: «Он все-таки калека был, к дому, к бабьей юбке прикован — тяжело ему...»

Жора умер от ран и пьянки, когда ему не исполнилось и сорока пяти. Дуся жутко горевала. «И сейчас иногда кажется — зовет меня, да голос веселый, куражный: Дусенька, что ты крутишься все, сядь ко мне, милая, споем. После него я уж ни с кем не пела...»

Ефима прислали в колхоз работать учетчиком и определили к вдове с детьми на постой. «Смурной он был, по целому дню слова не скажет, только с цифирками своими и оживал немного...» В отличие от Георгия Ефим совсем не пил. Молча починил в дому и на дворе все то, что нуждалось в починке. Потом помог сыну Дуси по математике. И только потом оказался в Дусиной постели. По сравнению с веселым, заводным Георгием он проигрывал — ласковым не был, нежных слов (да и никаких других) женщине не говорил. Однако Дуся (слегка подуставшая от двадцатилетнего «борения страстей») с Ефимом отдыхала — он был надежен, предсказуем в своих привычках, всегда спокоен, ровен с детьми и с женой. Понимал ценность образования: когда настало время, настоял на том, чтобы оба приемных сына окончили техникум. Сам регулярно брал книги в библиотеке, любил слушать радио, иногда по просьбе Дуси читал ей вслух. Мальчишки тоже слушали. Любимой Дусиной книжкой почему-то был «Оливер Твист» — она забыла название, но точно пересказала мне фабулу, и я легко узнала сентиментальную диккенсовскую повесть. По какому-то неведомому закону вечно молчаливый Ефим умер от рака голосовых связок. Долго никому ничего не говорил о своей болезни. Потом ему все-таки поставили диагноз, сделали операцию, но было уже поздно — пошли метастазы. «Сам себе кашку варил, — вспоминает Дуся. — Меня ничем обременять не хотел. До последнего дня. А как уже стал совсем помирать, написал на своей доске: «Прощай, Дуся, прости за все, если что не так было, или обидел тебя невзначай, прими мою вечную к тебе любовь...» Я плачу навзрыд: что ж ты раньше-то про любовь молчал?! А он отвечает: «Я молчал, потому что никаких слов не хватит сказать, как сильно я тебя любил все эти годы».

После смерти Ефима Дуся решила, что будет жить одна, с собакой Жуком и котом Васькой. Летом оженившиеся сыновья привозили из Ленинграда маленьких внуков — что еще надо? И когда, спустя лет пять, старая приятельница, перебравшаяся в город, «с прицелом» рассказала ей, что в соседнем колхозе остался после смерти жены неприсмотренный, из числа ее родственников, дедок, еще вполне крепкий, Дуся только махнула рукой: мне не надо! Забирайте его к себе, в город!

Однако родственники брать дедка в город не торопились. И однажды, как бы между прочим, завезли его в гости к Дусе, на центральную усадьбу. Как будто бы к врачу возили, рентген делать. «Вы тут поговорите пару часиков, чайку попейте, мы пока за справкой в райцентр съездим, да к своим знакомым, а потом деда заберем и назад отвезем. А вот вам и городской кекс с изюмом к чаю...»

Ни через два часа, ни к вечеру за дедком никто не приехал.

— Что ж, пора и честь знать, — сказал он, когда все стало окончательно ясно. — Спасибо тебе, Евдокия Васильевна, за приют, за чай. Пойду я.

Встал, оправил аккуратную одежку, поудобнее взял в руку клюку...

— Куда ж ты пойдешь-то?! — ахнула баба Дуся. — До твоей усадьбы 44 километра — вынь да положь!

— Чего ж, дойду понемногу, — дедок пожал узкими плечами. — Пройду да отдохну. Да еще пройду. К завтрему, к обеду, думаю, дома буду...

— Ну уж нет! — решительно воспротивилась женщина. — Чтоб я старого человека на ночь глядя из дому выгнала! Не будет этого. Ляжешь вот здесь, на диване. Сейчас я тебе, Степан Тимофеевич, постелю...

Наутро, когда баба Дуся проснулась (а встают деревенские всегда рано), Степан Тимофеевич уже встал и тихо шуршал чем-то в сараюшке во дворе. В летней кухне на столе стоял стакан в почерневшем от времени подстаканнике с крепким чаем. «Как давно никто в этом доме не пил чай из стакана с подстаканником...» — удивилась баба Дуся.

Степан Тимофеевич оказался сильно неравнодушен к мировой политике (это Дусе было внове). Вечером, после ужина долго разъяснял ей причину войны между Ираном и Ираком, истоки происков «израильской военщины», положение негров в Южно-Африканской Республике. Даже заставил найти очки и прочесть какую-то статейку из старой газеты «Труд», которую Дуся использовала на растопку. «Интересно-то как, — подумала Дуся. — А я и не знала...»

Родственники приехали за Степаном Тимофеевичем в конце недели, долго и фальшиво извинялись за беспокойство, кивали на сломавшуюся машину. Старичок степенно поклонился бабе Дусе, поблагодарил за все и по деревянным мосткам пошаркал обрезанными валенками к воротам. У бабы Дуси на глаза навернулись слезы. Не только тщедушный дедок с клюкой — весь приоткрывшийся ей большой мир с его проблемами покидал ее навсегда... Да еще и чай в подстаканнике, как пили все три предыдущих мужа и никто больше (сыновья и внуки пили чай из кружек)

«Да куда вы его увозите! — крикнула она. — Кто его там ждет-то? Пусть Степан Тимофеевич еще погостит! Оставайся, Степан!»

Степан, как и следовало ожидать, остался. Родственники прятали довольные ухмылки.

Вскоре Нельсон Мандела и Индира Ганди стали для бабы Дуси почти родными людьми — так она за них переживала. Степан Тимофеевич плохо ходил физически, но легко заполнял собой ментальное пространство — бабе Дусе было с ним интересно (эту характеристику нельзя было применить ни к одному из ее предыдущих замужеств). Спустя где-то год она как-то не выдержала и спросила: «Степан, а как ты тогда, в первый-то раз идти до дому собирался? С твоими-то ногами? Помер бы небось по дороге». Старичок хитро улыбнулся: «Да нешто я тебя, Дусенька Васильевна, сразу не разгадал? У тебя ж сердце доброе! Не собирался я никуда идти — так, притворился для чувствительности».

Баба Дуся и Степан Тимофеевич прожили вместе пять лет. Потом старичок тихо угас на бабыдусиных руках, прошептав за пару дней до смерти: «Ты мне, Дусенька Васильевна, праздник напоследок жизни подарила». — «А ты — мне, а ты — мне, Степушка мой Тимофеевич», — капая на грудь мужа старческими слезами, отвечала растроганная баба Дуся.

Потом я попрощалась с бабой Дусей, и пока я шла вместе с дождем, слизывая со щек капли вперемешку со слезами, мое представление о счастье как-то тихо и незаметно менялось, а сама я так же незаметно взрослела.

© Катерина Мурашова

[Кира]

ОКАМЕНЕВШАЯ ДЕВУШКА


Эта история случилась в простой советской семье в городе Куйбышеве, ныне Самаре, в конце 50-х годов. Мать и дочь собирались встречать Новый год. Дочь Зоя, пригласила семь своих подруг и молодых людей на вечеринку с танцами. Шел Рождественский пост, и верующая мать просила Зою не устраивать вечеринки, но дочь настояла на своем. Вечером мать ушла в церковь помолиться.

Гости собрались, а Зоин жених по имени Николай еще не пришел. Его не стали ждать, начались танцы. Девушки и молодые люди соединились в пары, а Зоя осталась одна. С досады она взяла образ святителя Николая Чудотворца и сказала: «Возьму этого Николая и пойду с ним танцевать», — не слушая своих подруг, которые советовали ей не делать такого кощунства. «Если Бог есть, Он меня накажет», — бросила она.

Начались танцы, прошли круга два, и вдруг в комнате поднялся невообразимый шум, вихрь, засверкал ослепительный свет.

Веселье обратилось в ужас. Все в страхе выбежали из комнаты. Одна Зоя осталась стоять с иконой святителя, прижав ее к груди, — окаменевшая, холодная, как мрамор. Никакие усилия прибывших врачей не могли привести ее в себя. Иглы при уколе ломались и гнулись, как будто встречая каменное препятствие. Хотели взять девушку в больницу для наблюдения, но не могли сдвинуть ее с места: ее ноги были как бы прикованы к полу. Но сердце билось — Зоя жила. С этого времени она не могла ни пить, ни есть.

Когда вернулась мать и увидела случившееся, она потеряла сознание и была увезена в больницу, откуда возвратилась через несколько дней: вера в милосердие Божие, горячие молитвы о помиловании своей дочери восстановили ее силы. Она пришла в себя и слезно молилась о прощении и помощи.

Первые дни дом был окружен множеством народа: приходили и приезжали издалека верующие, медики, духовные лица, просто любопытные. Но скоро по распоряжению властей помещение было закрыто для посетителей. В нем дежурили посменно по 8 часов два милиционера. Некоторые из дежурных, еще совсем молодые (28—32-х лет), поседели от ужаса, когда в полночь Зоя страшно кричала. По ночам около нее молилась мать.

«Мама! Молись! — кричала Зоя. — Молись! В грехах погибаем! Молись!» О всем случившемся известили патриарха и просили его помолиться о помиловании Зои. Патриарх ответил: «Кто наказал, Тот и помилует».
Из посетителей к Зое были допущены следующие лица:


1. Приехавший из Москвы известный профессор медицины. Он подтвердил, что биение сердца у Зои не прекращалось, несмотря на внешнюю окаменелость.

2. По просьбе матери были приглашены священники, чтобы взять из окаменевших рук Зои икону святителя Николая. Но и они не могли этого сделать.

3. В праздник Рождества Христова приехал иеромонах Серафим (вероятно, из Глинской пустыни), отслужил водосвятный молебен и освятил всю комнату. После этого он сумел взять икону из рук Зои и, воздав образу святителя должные почести, возвратил его на прежнее место. Он сказал: «Теперь надо ждать знамения в Великий день (то есть на Пасху)! Если же оно не последует, недалек конец мира».

4. Посетил Зою и митрополит Крутицкий и Коломенский Николай, который также отслужил молебен и сказал, что нового знамения надо ждать в Великий день (то есть на Пасху), повторив слова благочестивого иеромонаха.

5. Перед праздником Благовещения (в тот год оно было в субботу третьей недели Великого поста) приходил благообразный старец и просил допустить его к Зое. Но дежурные милиционеры отказали ему.
Он приходил и на другой день, но и опять, от других дежурных, получил отказ.


В третий раз, в самый день Благовещения дежурные пропустили его. Охрана слышала, как он ласково сказал Зое: «Ну, что, устала стоять?»

Прошло некоторое время, и когда дежурные милиционеры хотели выпустить старца, его там не оказалось. Все убеждены, что это был сам святитель Николай.

Так Зоя простояла 4 месяца (128 дней), до самой Пасхи, которая в том году была 23 апреля (6 мая по новому стилю).
В ночь на Светлое Христово Воскресение Зоя стала особенно громко взывать: «Молитесь!»


Жутко стало ночным охранникам, и они стали спрашивать ее: «Что ты так ужасно кричишь?» И последовал ответ: «Страшно, земля горит! Молитесь! Весь мир во грехах гибнет, молитесь!»

С этого времени она вдруг ожила, в мышцах появилась мягкость, жизненность. Ее уложили в постель, но она продолжала взывать и просить всех молиться о мире, гибнущем во грехах, о земле, горящей в беззакониях.
— Как ты жила? — спрашивали ее. — Кто тебя кормил?


— Голуби, голуби меня кормили, — был ответ, в котором ясно возвещается помилование и прощение от Господа. Господь простил ей грехи предстательством святого угодника Божия, милостивого Николая Чудотворца и ради ее великих страданий и стояния в течение 128 дней.

Все случившееся настолько поразило живущих в городе Куйбышеве и его окрестностях, что множество людей, видя чудеса, слыша крики и просьбы молиться за людей, гибнущих во грехах, обратились к вере. Спешили в церковь с покаянием. Некрещеные крестились. Не носившие креста стали его носить. Обращение было так велико, что в церквах недоставало крестов для просящих.

Со страхом и слезами молился народ о прощении грехов, повторяя слова Зои: «Страшно. Земля горит, в грехах погибаем. Молитесь! Люди в беззакониях гибнут».

На третий день Пасхи Зоя отошла ко Господу, пройдя тяжелый путь — 128 дней стояния пред лицем Господним во искупление своего прегрешения. Дух Святый хранил жизнь души, воскресив ее от смертных грехов, чтобы в будущий вечный день Воскресения всех живых и мертвых воскреснуть ей в теле для вечной жизни. Ведь и само имя Зоя означает «жизнь».
ПОСЛЕСЛОВИЕ

Советская печать не смогла умолчать об этом происшествии: отвечая на письма в редакцию, некий ученый подтвердил, что, действительно, событие с Зоей не выдумка, однако представляет собой случай столбняка, еще не известный науке.

Но во-первых, при столбняке не бывает такой каменной жесткости и врачи всегда могут сделать укол больному; во-вторых, при столбняке можно переносить больного с места на место и он лежит, а ведь Зоя стояла, и стояла столько, сколько не по силам простоять даже и здоровому человеку, и притом ее не могли сдвинуть с места; и, в-третьих, столбняк сам по себе не обращает человека к Богу и не дает откровений свыше, а при Зое не только тысячи человек обратились к вере в Бога, но и веру свою явили делами: крестились и стали жить по-христиански. Ясно, что не столбняк был тому причиной, а действие Самого Бога, Который чудесами утверждает веру, дабы избавить людей от грехов и от наказания за грехи.

[Марфа]

С.И. Фудель.

Свою жизнь, переполненную страданием, Сергей Фудель прожил с убеждением, что Царство Небесное начинается для человека здесь, на земле. Потому и написанное им о вере и Церкви настолько искренно и правдиво, что читать его - не тяжкий труд, а радость.

Вот как он говорит о тончайших смыслах христианского отношения к жизни души.

Самое, может быть, трудное в смирении, - это смиренно не требовать от других любви к себе. Наверное, можно воздыхать об этом («Господи! Я замерзаю»), но нельзя требовать, даже внутренне. Ведь нам дана заповедь о нашей любви к людям, но заповеди о том, чтобы мы требовали любви к себе от этих людей - нам нигде не дано. Любовь и есть в том, чтобы ничего для себя не требовать. Иногда это есть, тогда опускается в сердце, как солнечная птица, Божия любовь и заполняет всё.
***
Надо отличать молитву от особого и отвратительного молитвенного сластолюбия, когда нет любви и в памяти держишь только самого себя, стоящего на «молитвенной высоте».
***
Домогаться благодати нельзя, а просить надо, так как этим мы просим, чтобы сердце всегда было простое, искреннее и тёплое. Просить о благодати - это то же, что замерзающему просить о тепле.
***
Религиозная правда всегда, а особенно в наше время, может иметь силу только в словах, доказанных жизнью говорящего. Если не доказал, то и не говори.
***

Из книги "У стен Церкви".

Болезнь Церкви во всех нас. Когда искренно осознаешь себя самого в этой больной части церковного общества, тогда не боишься вслед за Великими Отцами Церкви признать самый факт болезни, и в то же самое время, почему-то только тогда начинаешь в радости сердца ощущать непобедимую церковную Святыню.

Митрополит Антоний (Блюм) говорит: “У Церкви есть аспект славный и аспект трагический. Убогий аспект Церкви – это каждый из нас... Мы уже в Церкви и мы еще на пути к ней”. (ЖМП, 1967, № 9).

***

Христианство не умирает при умирании иконы как исторического факта. Догмат об иконе имеет вечный смысл, отразив вечную правду реальности вочеловечения Бога. Но самих икон может и не быть. Я помню, как люди молились в тюрьме, стоя перед пустой стеной. В тюрьме молиться и трудно, и легко. Трудно потому, что сначала вся камера уставится тебе в спину, и все, что у многих на уме (“ханжа” или еще что-нибудь), будет на уме у тебя. Легко потому, что, когда преодолеваешь это “назирание”, то правда, что стоишь несколько минут у “врат Царства”. В тюрьме “Господь близ есть, при дверех”. А насколько это противоречит установившемуся в веках понятию “православный”, стало однажды мне ясно.

Был там в камере старый “белый” офицер, воевавший когда-то на бронепоезде у Врангеля, совсем русский. После одной такой молитвы у пустой стены он спросил: “Вы что, сектант?”. И стало понятно, что без иконы можно молиться, если ее нет, а вот без смирения, т.е. с осуждением, например, вот этого человека – нельзя.

***

Под Воронежем недавно умерла слепая манатейная монахиня Смарагда. Она – я знаю – совершала ежедневно по несколько тысяч молитв Иисусовых. Но не об этом, и не о прозорливости ее хочу я рассказать.

В городке, где жила Смарагда, ходила нищая, или, как там говорили, “побирушка”, молодая гулящая женщина. Смарагда, жившая в небольшой келье еще с одной монахиней, приютила ее у себя. Она прожила у них года два и, оставив им вшей и беспорядок, ушла. Через сколько-то времени обе монахини идут по площади и видят, что гуляка, опять, очевидно, в полном безденежье и бездомье, сидит на земле с новорожденным младенцем. И вот Смарагда, наверно, вздохнув о тишине и чистоте своей кельи, говорит другой монахине: “Дашка, иль мы не христиане! Ведь надо ее опять брать!” И ее взяли, конечно, с ребенком.

***

Церковный раскол есть не только глупость, но и гордость. Первый значительный раскол (монтанизм* во II веке), утверждал, что откровение Святого Духа, имеющееся у Церкви, недостаточное, а вот теперь мы (монтанисты) ждем его полноты. Значит, у них был не просто дисциплинарный раскол в целях усиления внутрицерковной чистоты и дисциплины: в постах, в браке, в принятии падших, – но и отрицание духовности Церкви, с приписыванием этого состояния только себе. По существу, так же мыслят и наши старообрядцы. Что касается нравственного критерия как повода к расколу, то недопустимо из мистического факта делать рационалистический, административный вывод: по каким-то внешним признакам расслаивать верующих на “святых” и “не святых”, кои подлежат извержению. Кто видит в нас наши внутренние пороки: гордость, злобу, лицемерие, неверие, холод? Где тот критерий святости, который был бы нам дан столь явно, что мы могли бы совершать им некий нравственно-химический анализ?

Только Святая Церковь есть Церковь, но бытие Святой Церкви есть тайна, нам не вполне открытая: нашими глазами не может быть явно зримо Тело Христово, мы могли утверждать, что для того, чтобы быть в Церкви, надо быть в истине, в Святыне Божией, но кто именно в данный момент состоит и кто не состоит в ней, – мы не знаем. Поэтому Господь и сказал: "Не выдергивайте на поле плевел, чтобы вместе с ними не выдергивать пшеницу". Это надо понимать, прежде всего в том смысле, что сейчас я, и ты, или она – плевелы, а через час и я, и ты и она может стать пшеницей, или, как сказал св. Ириней Лионский, “человек сам для себя есть причина того, что он делается иногда пшеницей, иногда соломою”. (Против ересей, кн. 4, гл.4).

[Dream]

Какая, в сущности, смешная вышла жизнь,

Хотя, что может быть красивее,

Чем сидеть на облачке и, свесив ножки вниз,

Друг друга называть по имени.

Илья Калинников «Лучшая песня о любви», группа «Високосный год»

По соседству с нашим храмом уже лет шестьдесят стоит небольшой поселок, состоящий из нескольких дощатых бараков по две или четыре квартиры. Во время войны там располагалась воинская часть, потом военные ушли, а их землянки и бараки остались. В них поселились люди, потерявшие свои жилища. Когда селились, думали, временно, но оказалось — навсегда. Так возник поселок Снегиревка, по фамилии командира стоявшей там прежде части. У этих людей рождались дети, а потом и внуки, и жили они своим маленьким мирком в своем маленьком поселке. Мало кто из них вышел в значительные люди, но и те, уезжая, начинали стесняться прошлого и почти не привозили своих детей и друзей в бараки своего детства. В одном из таких домиков жила молодая красивая женщина по имени Алена.

В жилах ее текла кровь южных славян. Как это нередко случается с симпатичными девчонками, не все у нее ладилось в личной жизни. К тому времени ей уже перевалило за тридцать, а изменений к лучшему все не предвиделось.

Алена была женщиной доброй, способной отозваться на чужую беду и прийти на помощь. Однажды летом, уже за полночь, лихой мотоциклист из соседнего городка на большой скорости решил промчаться по Снегиревке, но, не справившись с управлением, вылетел из седла и сильно разбился. Придя в сознание, он еще долго ползал грязный, в крови, с перебитым позвоночником от одного барака к другому, но никто на его крики и плач не отозвался. Только Алена, находясь дома одна, не побоялась так поздно отворить дверь незнакомому человеку, ответить на его мольбу. Не открой она тогда, мотоциклист вряд ли бы выжил, а сейчас у него уже свои дети подрастают…

И вдруг — любовь. Страстная и взаимная.

Она пришла совершенно неожиданно. Свалилась как снег на голову. Такая любовь, о которой любая женщина может только мечтать. В соседнем городе открылось иностранное предприятие. Тогда у нас это было еще в новинку.

К нам приехали немцы. Они привезли с собой старенькое оборудование начала шестидесятых, смонтировали его и заставили варить шоколад. Одним из тех, кто этим занимался, был швейцарец Питер. Потом на фабрику стали набирать местные кадры, взяли и Алену. И, как в сказках говорится, они встретились, чтобы уже больше никогда не расставаться.

Через какое-то время молодые люди стали жить вместе, и Питер переехал в барак к Алене. Он научился ладить со своей будущей тещей, перезнакомился со всеми снегиревцами. Как они находили общий язык? Непонятно. Ведь Питер не знал русского. С Аленкой они изъяснялись на странной смеси из нескольких языков, сопровождая ее выразительными жестами.

Пришло время окончательно определяться в дальнейшей жизни, и они решили пожениться. Для того чтобы венчаться по православному обряду, Питер принял православие.

Крестившись, швейцарец стал русским, и, более того, он стал снегиревцем. После окончания командировки Питер должен был возвращаться в Европу, но Алена не захотела уезжать, и ее муж остался в нашем городе. Так, вместе, они прожили около года. Через какое-то время Питер уехал за границу по делам фирмы. Жена стала его ждать. И вдруг тревожная весть: перед Новым годом Аленка пропала. Ее искали везде, но только через неделю мать нашла ее в морге в одном из городов соседней области. Оказалось — несчастный случай. Никому ничего не сказав, она уехала за подарками. Дорожки были скользкими, Алена поскользнулась и упала на спину, ударившись головой о бордюр. Смерть наступила мгновенно.

До Питера не дозвонились. Как оказалось, никто толком не знал ни его швейцарского адреса, ни срока командировки. Алену похоронили без него. Питер спешил на Рождество к любимой жене, а приехал к ее могиле. Не буду описывать его тоски, я все равно не смогу этого сделать. Он приходил в храм, молился, как мог. Все время, свободное от работы, Питер пропадал на кладбище.

Долго так продолжаться не могло. Видя, как человек страдает, близкие Алены стали уговаривать его уехать из России. Питер понимал, что они правы, и стал готовиться к отъезду. Он получил новое назначение и паковал чемоданы. Был уже куплен авиабилет. Буквально накануне отъезда Питер вдруг не пришел ночевать.

Утром снегиревцы вышли прочесывать заснеженные окрестности и первым делом пошли на Аленкину могилку. Там его и нашли…

С детства помню иллюстрации к сказке Аксакова «Аленький цветочек». На одной из них было изображено чудище лохматое, сердце которого не выдержало тоски по купеческой дочке. Мне всегда было жалко смотреть на него, лежащего бездыханно и обнимающего огромными лапами ненаглядный цветочек. Вот точно так же лежал и Питер на могиле своей жены.

Его руки обнимали дорогой его сердцу бугорок ледяной земли, а самого его уже почти занесло снегом. Как потом установили, сердце не выдержало разлуки и остановилось.

Отпевали Питера в доме, где они жили вместе с его Аленкой. Наши русские женщины плакали по нему точно так же, как плачут по своим близким людям. Стояли и родственники Питера, прилетевшие из Швейцарии, но на их лицах за все время молитвы (а я украдкой наблюдал за ними) не дрогнул ни один мускул.

Когда потом, по окончании отпевания, я через переводчика выразил соболезнования его матери, та только кивнула в ответ, ничего мне не сказав. Хотя кто знает, что творилось в это время в ее материнском сердце? Может быть, швейцарцы, в отличие от нас, просто умеют хорошо скрывать свои чувства?

Тело Питера не стали увозить на родину, он так и остался навечно в нашей земле и в нашей памяти. Сейчас на их могиле стоит камень с православным крестом — один на двоих. Бывая в тех местах по делам службы, я частенько захожу к ним и здороваюсь, словно с живыми.

До сих пор у меня перед глазами стоит тот день, когда мы прощались с Питером, плачущие по немцу русские женщины и лежащий на журнальном столике, уже никому не нужный билет на самолет с завтрашней датой вылета…

Из книги «Плачущий ангел» издательства Никея

[Dream]

Многие матушканчики знают автора. Я тихо восхищаюсь ею в сторонке, не идеализирую, но как-то очень симпатизирую.

Моя Ташла

Село Ташла Самарской губернии. В книгах последних лет пишут, что название это происходит от тюркского «таш» – камень или «ташл» – каменистый. А в той брошюрке, что я взяла в руки много лет назад, было написано, что «ташла» по-чувашски означает – «веселись». Была весна, начинало пригревать солнышко, детишки носились вокруг любимого храма, ломая маленькими ботиночками последние льдинки, и Ташла, о которой было прочитано и услышано столько чудесного, в тот год ощущалась частью этой весны, веселой и радостной.

http://www.pravmir.ru/moya-tashla/

[Соборянка]

Еще один рассказ матушки Юлии:

Высшая Небес

Рассказ-быль

Моему духовному отцу
протоиерею Геннадию
Феоктистову посвящается.

Золотая дымка легла на воспоминания о том времени, когда я, переступив порог храма, поняла, что - остаюсь. Что найдено Отечество и Отеческие объятия, обретен тот мир, за который всегда будешь драться до последнего и который - всегда мир.
Дивный храм, его деревянные стены казались слитыми из солнечного света, а могучие деревья и буйная зелень вокруг создавала ощущение старинной сказки. Мудрый батюшка, что согласился принять меня, грешную и непослушную, в духовные чада, виделся одним из тех, чьи жития я тогда читала взахлеб днями и ночами. «Молись Божией Матери», - говорил он мне во всех обстояниях, и грешное мое сердце каким-то уголком пыталось отразить свет его благоговения перед Пречистой. Издерганная и перемазанная житейской грязью душа младенчествовала в Господе, и Всемилосердый укреплял в вере обильными чудесными благодеяниями.
Одно из таких чудес я вспоминаю сейчас. Шел четвертый год, как я почти каждый день входила в неширокую дверь, над которой - крест и икона моей любимой святой. В теплое время мы с девчатами снимали обувь и шлепали босиком по траве вокруг церковных стен. Нам всем казалось, что мы здесь становимся детьми, нас переполняла беззаботная радость - наверное, так радуются малыши, играя с солнечными зайчиками. Но в эти дни я ходила осторожно и даже туфель не снимала. Ведь под сердцем моим, мягко и нежно давая о себе знать, росла и укреплялась еще одна радость. Дар Господень, маленькая душенька, которую мы так ждали.
Летний воскресный день. Много людей пришло, так много, что в храм не протолкнуться, но меня всюду пропустят, я уже знаю. Девчата смеются, молодые мамы, оставив шумных детишек кувыркаться в куче песка, важно подходят справиться о моем здоровье.
- Скоро тебе?.. - спрашивает Ирина. Утро раннее, а она уже устала, переживает из-за излишней резвости пятилетнего сынишки. Сынишка рвется то на дорогу, то на пруд - тритончиков посмотреть.
- Нет еще, - начинаю я, но ее Мишутка, вооружившись палкой, увязывается за любимцем прихода баловником Лешкой к пруду, и Ирина, ахая и всплескивая руками, направляется за ними.
Пять дорожек ведут к храму, пятью ручейками текут к нему богомольцы. Бабули в ситцевых платках, с палочками, семенят, держат друг друга под руку, чинно и медленно идущие дедушки громко обсуждают, какую бы нужно нашей церкви колокольню - «чтоб все слышали, чтоб все шли Богу помолиться!» Молодые девчонки в джинсах на ходу оборачивают ноги длинным платком, торопятся на исповедь, и батюшка их ни за что не прогонит: мало ли, как тяжко им при неверующих родителях в храм убегать! Седые кудряшки выбиваются из-под платочка одной прихожанки, она уже прапрабабушка - это праведникам дает Господь увидеть своих праправнуков, только вчера читала. Пятидесятилетний мужчина гордо несет на руках двухнедельного сынишку, следом идет смущенная жена и взрослые старшие сыновья и дочери. Истово крестятся и кладут поклоны парни с военной выправкой. Скромница Фотинья ступает, глядя себе под ноги, и чуть заметно улыбается, сегодня после службы - ее венчание. Идут, любопытно разглядывая всех нас, несколько накрашенных женщин лет сорока-пятидесяти. Путаются под ногами взрослых и задирают торжественно, для Причастия, одетых ровесников раскрасневшийся Мишутка и умудрившийся-таки упасть в пруд (ох и помучились тетеньки его вытирать!) Лешка. Испугавшись то ли грозного взгляда Ирины, то ли хворостинки в ее руке, забегают они в храм. Захожу и я.
Последней заходит бабушка Вера. У нее скорбное, изможденное лицо. Рядом - шестилетний Степка, болезненный, как всегда испуганный, готовый юркнуть куда-нибудь и затаиться. Степка - это ее внук. Отец у него пьет и постоянно распускает руки, маму после очередного семейного «разговора» положили в больницу. Бабушке тяжело идти, Степка цепляется за ее морщинистые руки. Начинается служба.
Вот уже Причастие, причащаются и Мишутка, и Лешка, и бабушка Вера с внуком. Все радуются, как на Пасху, причастников много, все друг друга поздравляют. Чаша занесена в алтарь, как вдруг…
- Господи, не введи во искушение! Царица Небесная, спаси! - раздается крик. Шум, вскрики… Парни выносят из храма бабушку Веру, безсильно повисшую на их руках. С громким плачем движется за ними худенький Степка. Повинуясь какому-то порыву, забыв об осторожности (как тяжело пробираться!), выбегаю из храма, кто-то идет за мной - не вижу. «Положить ее, положить!» - «А что под голову?» - «Сердце, сердце, «скорую»!» Не помню, как оказываюсь на лежащих во дворе досках и сама укладываю бабушку головой на мои колени. Степка, всхлипывая, продолжает хватать ее за руки, женщины наперебой ищут лекарства, кто-то знающий пытается оказать первую помощь. Дыхание бабушки слабеет, а «скорой» все нет…
- …Это мой… маленький крестик. Степушка, мой крест, мой маленький крестик, так старец сказал… - шепчет бабушка Вера. - Что с ним будет, а?
- Держитесь, пожалуйста, держитесь, все будет хорошо! Господь не оставит, сейчас будет лучше, вы пойдете домой, - тараторю я, гладя лицо бабушки. Глупые, глупые слова!
- Нет… меня предупреждали… сердце совсем… плохое, зять сегодня… - шепчет она и вдруг закрывает глаза. Едва слышу дальше - «причастилась… не боюсь… Сте-па…»
- Батюшке сказали, батюшка помолится! - кричат из храма. Дверь открыта, мне отсюда, с досок, видно всю церковь. Но дыхание бабушки становится неслышным, лицо резко бледнеет, безвольно падает рука. Девчата кричат, парни сжимают кулаки. Заходится в рыданиях бедный Степушка.
И вдруг доносится из храма голос нашего духовного отца:
- Высшую Небес и Чистшую светлостей солнечных, избавльшую нас от клятвы, Владычицу мира песньми почтим!
Весь храм опускается на колени. До земли склоняются ситцевые платочки, всем сердцем молятся старички, со слезами стоят накрашенные тетеньки, тушь течет по щекам. Все, кто стоял на улице вокруг больной, опускаются на колени в траву. Обняв Степку, склонились до земли, по-взрослому сдерживая слезы, озорные малыши.
- К Тебе прибегаю, Благодатней, Надеждо ненадежных, Ты ми помози!
На секунду мне кажется, что лицо бабушки стало совсем белым. НЕТ!!! Молюсь как могу, мысленно кричу - Господи, НЕТ! Владычица Всепетая, НЕТ! Спаси, спаси! Бьется на земле охрипший от плача Степка.
И слышится мне, произносит батюшка: «…рабы Божией Веры». И бабушка шевельнулась, и лицо ее начало розоветь, и она открывает глаза. Степа поднимает голову, смотрит на бабушку, кидается, прижимается к ней.
- Степушка, внучек, - шепчет она. Парни бросаются обниматься, малыши пляшут, мы с девчонками ревем. Люди в храме поднимаются с колен, как один бросаются к нам. Бабушка слабо улыбается.
Вдруг раздается вой сирены, и в церковный двор влетает машина «скорой помощи», с визгом тормозит рядом с нами. Из нее, не глядя по сторонам, в сопровождении медсест-ры выходит недовольный толстый доктор:
- Ну, что тут у вас?!
- Доктор, у меня ишемия! - приподнявшись на локте, бодро рапортует наша бабушка.
- Ишеми-ия, - ворчит доктор. - Ходят, молятся, а чуть что - все равно к нам!..
Он собирался еще что-то сказать, открыл рот и даже руку поднял на манер римского оратора, но только тут оглянулся: вокруг столпились все наши многочисленные прихожане. Он махнул рукой, велел медсестре проводить бабушку в машину и сам неуклюже полез следом. Через некоторое время высунулся и крикнул Степке:
- Эй, малец, давай к нам, прокатишься! Домой вас отвезем! Кто еще с нами, на этаж чтобы поднять!
Двое вызвались, двери закрылись, машина, отчаянно сигналя, выехала на асфальт шумной городской улицы.
Об этом событии будут говорить, и пересказывать другим, и изумляться, а тихий юноша, поехавший с бабушкой и Степкой, поведает о том, как встретил их бабушкин зять: «Мне с ним чуть драться не пришлось!» Это будет потом. А сейчас я встаю и смотрю внутрь храма. Я вижу уставшее, светлое, доброе лицо нашего батюшки. Ему некогда отдыхать, принесли крестить двоих спящих грудничков, а потом - венчание…


Юлия Кулакова
04.07.2008

[Dream]

http://www.pravoslavie.ru/put/39014.htm


В издательстве Сретенского монастыря готовится к выходу в свет книга архимандрита Тихона (Шевкунова). В нее вошли реальные истории, произошедшие в разные годы, которые в дальнейшем были использованы в проповедях, произнесенных автором.

Вредный отец Нафанаил

Если бы в то время кто-то предложил назвать самого вредного человека в Печорах, то без сомнений услышал бы в ответ только одно имя – казначей Псково-Печерского монастыря архимандрит отец Нафанаил. Причем в этом выборе были бы единодушны священники и послушники, монахи и миряне, коммунисты из печорского управления КГБ и местные диссиденты. Дело в том, что отец Нафанаил был не просто вредный. Он был очень вредный.

К тому времени, когда я узнал его, он представлял собой худенького, с острым пронзительным взглядом преклонных лет старца. Одет он был и зимой и летом в старую застиранную рясу с рваным подолом. За плечами обычно носил холщовый мешок, а в нем могло быть что угодно – и сухари, пожертвованные какой-то бабкой, и миллион рублей. И то и другое в глазах отца казначея являло собой чрезвычайную ценность, поскольку было послано в обитель Господом Богом. Все это достояние отец Нафанаил перетаскивал и перепрятывал по своим многочисленным потаенным кельям и складам.

Финансы монастыря были полностью в ведении и управлении отца Нафанаила. А тратить было на что: каждый день в обители садились за стол до 400 паломников и 100 монахов. Надо было обеспечивать бесконечные монастырские ремонты, новые стройки, да еще ежедневные житейские потребы братии, да помощь бедным, да прием гостей, да подарки чиновникам… Да и многое что еще. Как отец Нафанаил один справлялся со всеми этими финансовыми проблемами, не ведомо было никому. Впрочем, на его плечах лежало и все монастырское делопроизводство. А еще – составление устава для ежедневных длинных монастырских богослужений, обязанности монастырского секретаря, ответы на письма людей, обращавшихся в монастырь по самым разным вопросам, и, наконец, он делил с отцом Наместником труды по весьма, как правило, неприятному общению с официальными советскими органами. Все эти обязанности, от одного перечисления которых всякому нормальному человеку должно было бы стать плохо, отец Нафанаил исполнял с таким вдохновением и скрупулезностью, что мы иногда сомневались, осталось ли в нем что-то еще, кроме церковного бюрократа.

Ко всему прочему на отце казначее лежала обязанность надзора за нами – послушниками. И можно не сомневаться, что исполнял он это дело со свойственной ему дотошностью: подглядывал, высматривал, подслушивал – как бы мы чего не сотворили против уставов или во вред монастырю. Хотя, честно признаться, присматривать за послушниками действительно было надо: приходили мы из мира в обитель изрядными разгильдяями.

Была у него еще одна фантастическая особенность: он всегда появлялся именно в тот момент, когда его меньше всего ждали. Скажем, увильнет монастырская молодежь от послушания и расположится где-нибудь на гульбище древних стен отдохнуть, поболтать, погреться на солнышке. Как вдруг словно из-под земли появляется отец Нафанаил. И, тряся бородой, начнет своим трескучим, особенно невыносимым в такие минуты голосом выговаривать, да так, что послушники готовы сквозь землю провалиться, только чтобы закончилось это истязание.

В своем усердии отец Нафанаил в буквальном смысле не ел и не спал. Он был не просто аскетом: никто, например, никогда не видел, чтобы он пил чай, а только простую воду. Да и за обедом съедал еле-еле пятую часть из того, что подавалось. Каждый вечер он непременно приходил на ужин в братскую трапезную, но лишь с той целью, чтобы, сидя перед пустой тарелкой, придирчиво наблюдать за порядком.

При этом энергия его была изумительна. Мы не знали, когда он спит. Даже ночью в окнах его кельи через ставни пробивался свет. Старые монахи говорили, что в своей келье он либо молится, либо пересчитывает горы рублей и трёшек, собранных за день. Все это несметное богатство ему еще надо было аккуратно перевязать в пачки, а мелочь разложить по мешочкам. Когда он заканчивал с этим, то начинал писать руководство и пояснения к завтрашней службе: никто, как отец Нафанаил, не разбирался во всех особенностях и хитросплетениях монастырского уставного богослужения.

Но даже если ночью свет в его келье и выключался, все отлично знали, что это вовсе не означает, что мы хотя бы на время можем считать себя свободными от его надзора. Нет, ночь напролет в любое мгновение отец Нафанаил мог появиться то там, то здесь, проверяя, не ходит ли кто по монастырю, что было настрого запрещено.

Помню, как-то зимней ночью мы, просидев допоздна в гостях у кого-то из братии на дне ангела, пробирались к своим кельям. И вдруг в пяти шагах от нас из темноты выросла фигура отца Нафанаила. Мы замерли от ужаса. Но через несколько мгновений с удивлением поняли, что на этот раз казначей нас не видит. И вел он себя как-то странно. Еле волочил ноги и даже пошатывался, сгорбившись под своим мешком. Потом мы увидели, как он перелез через низкий штакетник палисадника и вдруг улегся в снег прямо на клумбу.

«Умер!» – пронеслось у нас в головах.

Мы выждали немного и, затаив дыхание, осторожно приблизились к нему. Отец Нафанаил лежал на снегу и спал. Просто спал. Так ровно дышал и даже посапывал. Под головой у него был мешок, который он обнимал обеими руками.

Мы решили ни за что не уходить, пока не увидим, что будет дальше, и, спрятавшись от света фонаря в тени водосвятной часовни, стали ждать. Через час мы, вконец закоченевшие, увидели, как отец Нафанаил внезапно бодро поднялся с клумбы, стряхнул запорошивший его снежок и, перекинув мешок за спину, как ни в чем ни бывало направился своей дорогой.

Тогда мы совершенно ничего не поняли. И лишь потом давно знавшие казначея монахи объяснили, что отец Нафанаил просто очень устал и захотел удобно поспать. Удобно в том смысле, что лежа. Поскольку в своей келье он спал только сидя. А чтобы не нежиться в кровати, предпочел поспать в снегу.

Впрочем, все, что касалось образа жизни печорского казначея в его келье, было лишь нашими догадками. Вредный отец Нафанаил никого в свой сокровенный внутренний мир не допускал. Да что там говорить – он никого не пускал даже в свою келью! Включая всесильного отца Наместника. Хотя это и казалось совершенно невозможным, чтобы Наместник отец Гавриил куда-то в своем монастыре не мог войти. Тем более что келья казначея находилась не где-нибудь, а на первом этаже в доме, где жил Наместник, прямо под его покоями. Конечно, мириться с таким положением вещей для хозяина монастыря было невозможно. И вот однажды отец Наместник после какого-то праздничного обеда, будучи в чудесном расположении духа, объявил отцу Нафанаилу, что не откладывая идет к нему в гости попить чайку.

Несколько человек из братии, находившиеся рядом в тот момент, сразу поняли, что сейчас произойдет нечто потрясающее ум, душу и всякое человеческое воображение. Упустить возможность увидеть такое событие было бы непростительно. Так что благодаря свидетелям сохранилась описание этой истории.

Отец Наместник торжественно и неумолимо двигался по монастырскому двору к келье отца Нафанаила. А казначей семенил за его спиной и с великим воплем убеждал отца Наместника отказаться от своей затеи. Он его умолял заняться чем-нибудь душеспасительным, полезным, а не праздными прогулкам по ветхим, совершенно никому не интересным комнатушкам. Он красочно описывал, какой у него в келье беспорядок, что он не прибирал в ней двадцать шесть лет, что в келье невыносимо затхлый воздух… Наконец в полном отчаянии отец Нафанаил перешел почти к угрозам, громко размышляя вслух, что ни в коем случае нельзя подвергать драгоценную жизнь отца Наместника опасности, которая может его подстерегать среди завалов казначейского жилища.

– Ну, хватит, отец казначей! – уже с раздражением оборвал его в конце концов Наместник, стоя перед дверью кельи. – Открывайте и показывайте, что у вас там!

Было видно, что, несмотря на сердитый тон, отца Наместника разбирает настоящее любопытство.

Осознав наконец, что теперь никуда не деться, отец Нафанаил как-то вдруг даже повеселел и, молодцевато отрапортовав положенное монаху «Благословите, отец Наместник!», прогремел ключами и отверз перед начальством заветную дверь, которая четыре десятилетия до этого момента приоткрывалась лишь ровно на столько, чтобы пропустить худенького отца Нафанаила…

За широко распахнутой дверью зияла полнейшая, непроглядная тьма: окна в таинственной келье днем и ночью были закрыты ставнями. Сам отец Нафанаил первым прошмыгнул в этот черный мрак. И тут же исчез, как провалился. Во всяком случае, из кельи не доносилось ни звука.

Отец Наместник вслед за ним осторожно вступил за порог двери и, неуверенно крякнув, пробасил:

– Что ж у вас тут так темно? Электричество-то есть? Где выключатель?

– Справа от вас, отец Наместник! – услужливо продребезжал из непроницаемой тьмы голос казначея. – Только ручку протяните!

В следующее мгновение раздался душераздирающиий вопль отца Наместника, и какая-то неведомая сила вынесла его из тьмы казначейской кельи в монастырский коридор. Вслед за ним на свет стремительно вынырнул отец Нафанаил. В долю секунды он запер за собой дверь на три оборота и бросился к ошеломленному Наместнику. Охая и ахая, казначей принялся сдувать пылинки и оправлять рясу на отце Наместнике, взахлеб причитая:

– Вот незадача, Господи помилуй! Этот выключатель… к нему приспособиться надо. Сломался еще в шестьдесят четвертом, на Покров Божией Матери, аккурат в день, когда Хрущева снимали. Знак! Утром отвалился выключатель – вечером Никиту сняли! С тех пор я этот выключатель назад не возвращаю. И ни-ни, никаких электриков – сам все наладил: два проводка из стены торчат: соединишь – горит свет, разъединишь – гаснет. Но приспособиться, конечно, надо, это правда! Но не все сразу, не все сразу!.. Так что, отец Наместник, милости просим, сейчас я дверку снова отворю, и грядем с миром! Теперь-то вы знаете, как моим выключателем пользоваться. А там еще ох много интересного!

Но Наместника к концу этой юродивой речи и след простыл.

При всем при том отец Нафанаил был действительно образцом послушания, писал длиннющие оды в честь отца Наместника, в честь Псково-Печерского монастыря, а также сочинял нравоучительные стихотворные проповеди в пять листов.

***

Вредность отца Нафанаила простиралась и на могучее Советское государство, особенно когда оно слишком бесцеремонно вмешивалось в монастырскую жизнь. Говорят, что именно отец Нафанаил дал особо тонкий совет великому печорскому Наместнику архимандриту Алипию, когда даже тот был в некотором затруднении от напора и грубости властей.

Произошло это в конце шестидесятых годов. Как известно, в те годы все граждане Советского Союза должны были принимать участие в выборах. В монастырь ящик для голосования приносили в трапезную, где после обеда братия под надзором Наместника, недовольно ворча, отдавали кесарю кесарево.

Но вот как-то первый секретарь Псковского обкома КПСС узнал, что для каких-то там невежественных монахов попущена нелепая льгота, так что они голосуют за нерушимый блок коммунистов и беспартийных в своем отжившем исторический век монастыре, а не на избирательном участке. Первый секретарь Псковского обкома КПСС возмутился духом и устроил своим подчиненным беспощадный разгон за попустительство нетрудовому элементу. И немедля распорядился, чтобы отныне и до века чернецы приходили на выборы в Верховный Совет СССР как все советские люди – на избирательные участки по месту жительства!

Вот тогда-то, как говорят, отец Нафанаил и пошептал Наместнику отцу Алипию на ухо тот самый до чрезвычайности тонкий совет.

В день выборов (а это было в воскресенье) после праздничной монастырской литургии из ворот обители вышел торжественный крестный ход.

Выстроившись по двое, длинной чередой, под дружное пение тропарей монахи шествовали через весь город на избирательный участок. Над их головами реяли тяжелые хоругви, впереди по обычаю неслись кресты и древние иконы. Но это было еще не все. Как и положено перед всяким важным делом, в зале выборов духовенство начало совершать молебен. До смерти перепуганные чиновники пытались протестовать, но отец Алипий строго оборвал их, указав, чтобы не мешали гражданам исполнять конституционный долг так, как это у них положено. Проголосовав, братия тем же чинным крестным ходом вернулись в святую обитель.

Нет нужды объяснять, что к следующим выборам избирательная урна с раннего утра дожидалась монахов снова в монастырской трапезной.

И в то же время строго приглядывавший за нами отец Нафанаил всегда пресекал гласные проявления оппозиционности по отношению к государству и тем более попытки диссидентства. Поначалу это казалось нам чуть ли не возмутительным. Мы думали, что казначей просто лебезит перед властями. Но потом мы постепенно узнавали, что отец Нафанаил не раз и не два сталкивался с засланными в монастырь провокаторами или переодетыми оперативниками. Но даже вполне понимая, что перед ним искренние люди, отец Нафанаил все же всякий раз обрывал столь любимое нами вольномыслие. И не только потому, что оберегал монастырь. А скорее потому, что берег нас самих от нашего же неразумия, фанаберии и молодой горячности, замешанной на самой простой гордыне. Он не дорого ценил слова, даже самые героические, и знал о советской власти и обо всем, что творилось в стране, не так, как мы – большей частью понаслышке да по книгам. И еще потому отец Нафанаил имел трезвое и очень личное отношение к советской власти, что его отец, священник Николай Поспелов, был расстрелян за веру в тридцать седьмом году. Пройдя солдатом через всю войну, отец Нафанаил стал послушником великого Наместника архимандрита Алипия и духовным сыном святого печорского старца и чудотворца иеросхимонаха Симеона. И оба они, увидев в нем человека кристальной честности и необычайно живого ума, сделали его в тяжелейшие годы хрущевских гонений на Церковь казначеем и секретарем монастыря и поверили ему самые сокровенные монастырские тайны.

И еще к вопросу о советской власти. Как-то летней ночью я нес послушание дежурного на площади перед Успенским храмом. Звезды слабо мерцали на северном небе. Тишина и покой. Трижды гулко пробили часы на башне… И вдруг я почувствовал, что за спиной у меня кто-то появился. Я испуганно обернулся. Это был отец Нафанаил. Он стоял рядом и смотрел в звездное небо. Потом задумчиво спросил:

– Георгий, что ты думаешь о главном принципе коммунизма?

Псково-Печерский монастырь. Успенская площадь. 1983 год. Три часа ночи. Звезды…

Не ожидая от меня ответа, отец Нафанаил так же в задумчивости продолжал:

– Главный принцип коммунизма – «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Но ведь «способности», «потребности» – это ведь, конечно, какая-то комиссия будет определять? А какая комиссия?.. Скорее всего – «тройка»! Вот вызовут меня и скажут: «Ну, Нафанаил, какие у тебя способности? Кубометров двадцать леса в день напилить сможешь! А какие потребности? Бобовая похлебка!.. Вот он и весь главный принцип…

Хотя отец Нафанаил всегда тщательно подчеркивал, что он не кто иной, как педантичный администратор и сухой службист, даже мы, послушники, через какое-то время стали догадываться, что свои духовные дарования он просто тщательно скрывает, как это, впрочем, делали все настоящие монахи в обители. Отец казначей не был официальным монастырским духовником. На исповедь к нему ходили из города лишь несколько печорских старожилов, да еще кто-то приезжал к нему из далеких мест. Остальных он как духовник не принимал, ссылаясь на свою неспособность к этому занятию.
Но однажды он на мгновение приоткрыл сокровенную часть своей души. Хотя тут же опять спрятался за привычной строгостью и сварливостью. Я как-то провинился на послушании. Кажется, исполнил порученное мне дело очень небрежно. За это сам отец Наместник поставил меня три дня убирать снег со всей Успенской площади. Я тогда порядком разобиделся, да еще снег все шел и шел, так что к третьему дню я не просто устал, а еле ноги волочил. Мне было так жалко себя, я так надулся на весь мир, что даже всерьез начал вынашивать план мести. Но какая месть послушника Наместнику? Масштабы совершенно несопоставимые. И все же, из последних сил работая лопатой, я взлелеял в сердце следующую картину. Когда Наместник будет проходить мимо меня на обед в братскую трапезную, то наверняка язвительно поинтересуется: «Ну, как живешь, Георгий?» И тут я отвечу – весело и беззаботно, как будто и не было этих трех каторжных дней: «Лучше всех, отец Наместник! Вашими святыми молитвами!» И тогда он поймет, что меня так просто не сломить!

Картина этой ужасной мести так согрела мое сердце, что даже среди непрекращающегося снегопада я почувствовал себя значительно веселее. Когда рядом проходил отец Нафанаил, я даже разулыбался ему, подходя под благословение. В ответ он тоже очень приветливо осклабился и осенил меня крестным знамением. Я склонился поцеловать его руку и вдруг услышал над собой скрипучий голос:

– Так значит: «Лучше всех, отец Наместник! Вашими святыми молитвами!»?

Я так и замер, согнувшись, как от радикулита. Когда же наконец решился поднять глаза на старца, то он смотрел на меня с нескрываемым ехидством. Но, заметив мой ужас, он уже с настоящей добротой проговорил:

– Смотри, Георгий, дерзость еще никого до добра не доводила!

И, перекинув свой мешок с миллионом, а может с сухарями, заскрипел по морозному снегу к братскому корпусу. А я остался стоять разинув рот и только смотрел, как оторванная подметка на башмаке казначея болтается при каждом шаге.

Ну, настоящий Плюшкин! Только святой.

Как сказал один почтенный питерский протоиерей: «Один год Псково-Печерского монастыря – это все равно что пятьдесят лет духовной академии». Другое дело, как мы эти уроки усвоили… Но это уже другой и, признаться, весьма горький вопрос.

Кстати, Плюшкиным отец Нафанаил был самым нешуточным. Кроме того, что он трясся над каждой монастырской копейкой, он исступленно кидался выключать все праздно горящие электрические лампочки, экономил воду, газ и вообще все, что можно было сберечь и поприжать.

И еще он строго бдел над вековыми устоями монастыря и древними иноческими уставами. К примеру, он терпеть не мог, когда кто-то из братии уезжал в отпуск. Хотя лечебный отпуск полагался для тех, кому это было необходимо, отец Нафанаил все равно совершенно не принимал и не выносил этого. Сам он в отпуск, разумеется, никогда не ходил за все свои пятьдесят пять лет пребывания в обители. Наместник архимандрит Гавриил тоже никогда отпуском не пользовался и косо смотрел на тех, кто приходил к нему с просьбами об отъезде.

Как-то, помню, Наместник все же благословил поехать в летний отпуск одному иеромонаху. Благословить-то он его благословил, но деньги на дорогу велел получить у казначея.

Я тогда дежурил на Успенской площади и был свидетелем этой сцены. Началось с того, что иеромонах, собравшийся в отпуск, долго и впустую стучался в дверь кельи отца Нафанаила. Казначей, сразу поняв, о чем пойдет речь, затаился и не открывал. Тогда батюшка решил брать отца казначея измором. Он присел на скамью поодаль и стал ждать. Часа через четыре отец Нафанаил, опасливо озираясь, вышел на площадь, и тут его настиг отпускник с письменным благословением Наместника выдать деньги на дорогу.

Увидев бумагу, отец Нафанаил замер, совершенно убитый, а потом с воплем повалился на землю и, задрав к небу руки и ноги (при этом из-под подрясника обнажились драные башмаки и синие выцветшие кальсоны), закричал во весь голос:

– Караул! Помогите! Грабят!!! Деньги им давай! В отпуск хотят! Устали от монастыря! От Матери Божией устали! Грабят! Караул! Помогите!!!

Бедный батюшка даже присел от ужаса. Изумленные иностранные туристы на площади стояли открыв рты. Схватившись за голову, иеромонах опрометью бросился в свою келью. А Наместник, стоя на балконе настоятельского дома, страшно довольный, взирал на всю эту картину.

Увидев, что опасность миновала, отец Нафанаил совершенно спокойно поднялся, отряхнулся от пыли и отправился по своим делам.

Особую радость нам доставляло, когда мы получали послушание помогать отцу Нафанаилу в проведении экскурсий по монастырю. Как правило, ему поручалось водить каких-то особо важных персон. Та история с президентом Ельциным и знакомство главы государства с особенностями святых пещер произошла, конечно же, при участии именно отца Нафанаила. В наши послушнические обязанности входило лишь открывать и закрывать за посетителями тяжелые церковные двери. Остальное время мы внимали отцу Нафанаилу. А послушать было что. Отец Нафанаил был продолжателем традиций своего учителя – великого Наместника архимандрита Алипия, который отстаивал монастырь и веру в Бога в самое тяжелое время хрущевских гонений. И алипиевский дар мудрого, а порой и беспощадного слова перешел по наследству к отцу Нафанаилу.

В те атеистические годы советские работники, приезжавшие в монастырь, ожидали увидеть кого угодно: мракобесов, хитрецов-хапуг, темных недочеловеков, но только не тех, кого они встречали на самом деле – своеобразно, но очень интересно образованных умниц, необычайно смелых и внутренне свободных людей, знающих что-то такое, о чем гости даже не догадывались. Уже через несколько минут экскурсантам становилось ясно, что таких людей они не встречали за всю свою жизнь.

Как-то, а это было в 1986 году, псковское партийное начальство привезло в монастырь высокого чиновника из Министерства путей сообщения. Он оказался на удивление спокойным и порядочным человеком: не задавал идиотских вопросов, скажем, о том, в каком корпусе живут жены монахов, не интересовался, почему Гагарин в космос летал, а Бога не видел. Но в конце концов после двухчасового общения с отцом Нафанаилом чиновник, пораженный своим новым собеседником, все же выдал:

– Слушайте, я просто потрясен общением с вами! Такого интересного и необычного человека я не встречал за всю свою жизнь! Но позвольте, как вы с вашим умом можете верить в… Ну, вы сами понимаете во что! Ведь наука раскрывает человечеству все новые и новые горизонты. И Бога там нет! Он, простите, просто не нужен. Вот в нынешнем году к Земле из глубин Вселенной приближается комета Галлея. И ученые, представьте, точно высчитали весь ее маршрут! И скорость! И траекторию! И для этого, простите, никакой идеи Бога не нужно!

– Комета, говорите? Галлея?.. – затряс бородой отец Нафанаил. – Значит, если с кометой все подсчитали, то и Господь Бог не нужен? Н-да, понятно!.. А вот представьте – если меня поставить на холме у железной дороги и дать бумагу и карандаш. Ведь я через неделю точно смогу сказать вам, когда и в какую сторону будут ходить поезда. Но это ведь не значит, что нет кондукторов, диспетчеров, машинистов?.. Министров путей сообщения? Ведь не значит? Начальство – оно везде нужно!

Но не все подобные беседы заканчивались мирно. Однажды в монастырь прибыла экскурсия, состав которой нам назвали шепотом: дети членов ЦК. Не знаю, так ли это было, но молодые люди оказались весьма невоспитанными. Такая золотая московская молодежь середины восьмидесятых годов, которую я очень хорошо знал. Молодые люди то и дело прыскали от хохота, показывали пальцами на монахов и задавали те самые идиотские вопросы. Но делать было нечего, и отец Нафанаил повел их по монастырю.

Экскурсия началась с пещер, в самом начале которых есть крохотная келья с одним маленьким окошком. В этой келье в начале XIX века подвизался затворник иеросхимонах Лазарь. Здесь же он и похоронен. Над могильной плитой висят его тяжелый железный крест и вериги.

– Вот в этой келье, не выходя двадцать пять лет, подвизался иеросхимонах Лазарь, – начал свою экскурсию отец Нафанаил. – Я сейчас расскажу вам об этом удивительном подвижнике.

– А куда же этот ваш Лазарь здесь в туалет ходил? – громко поинтересовался один из юных экскурсантов.

Его спутники просто покатились от хохота.

Отец Нафанаил терпеливо дождался, когда они успокоятся, и невозмутимо произнес:

– Куда в туалет ходил? Хорошо, я вам сейчас покажу!

Он вывел несколько озадаченных экскурсантов из пещер и повел их через весь монастырь к скрытому от посторонних глаз хозяйственному двору. Здесь, на отшибе, ютился старый нужной чуланчик. Выстроив экскурсантов пред этим заведением полукругом, как делают это обычно перед важным экспонатом, отец Нафанаил торжественно указал на него рукой и произнес:

– Вот сюда иеросхимонах Лазарь ходил в туалет! А теперь стойте и смотрите!

И, развернувшись спиной к изумленным молодым людям, он оставил их одних.

Когда те пришли в себя, старший группы разыскал Наместника и выразил свое негодование всем случившимся. На что отец Наместник ответил:

– Архимандрит Нафанаил доложил мне, чем вы интересовались. Именно это он вам и показал. Ничем больше помочь не можем!

Надо учитывать, что на дворе стоял 1984 год. А тогда все было не так просто. Могли случиться и серьезные неприятности. Но наместники Псково-Печерского монастыря традиционно были сильными людьми.

***


Умирал вредный отец Нафанаил необычайно тихо и смиренно. Когда врачи предложили поставить ему сердечный электростимулятор, он умолил отца Наместника этого не делать:

– Отцы, представьте, – говорил он, – душа хочет отойти к Богу, а какая-то маленькая электрическая штучка насильно запихивает ее обратно в тело! Дайте душе моей отойти в свой час!

Я имел счастье навестить отца Нафанаила незадолго до кончины и был поражен его бесконечной добротой и любовью. Вместо того чтобы беречь последние оставшиеся для жизни силы, этот невероятно бережливый во всем другом церковный скряга отдавал всего себя человеку, которого лишь на несколько минут посылал к нему Господь Бог. Как, впрочем, делал он это всю свою жизнь. Только когда-то мы этого не понимали.

[Dream]

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/45754.htm

Об одной христианской кончине

В издательстве Сретенского монастыря готовится к выходу в свет книга архимандрита Тихона (Шевкунова). В нее вошли реальные истории, произошедшие в разные годы, которые в дальнейшем были использованы в проповедях и беседах, произнесенных автором.

Для священника само его служение открывает нечто такое, что недоступно больше ни для кого. Не буду упоминать здесь о совершении Божественной литургии: происходящее у престола Божия в минуты Евхаристии действительно превыше всякого описания. Но и кроме литургии у священства есть такие исключительные возможности познания нашего мира и человека, о которых другие люди просто не могут и помыслить.

Врач и священник нередко присутствуют при последних минутах земной жизни христианина. Но лишь священник – единственный свидетель последней исповеди. И дело здесь совсем не в том, в чем именно кается умирающий: грехи людей, как правило, одни и те же. Но священник становится очевидцем, а зачастую и участником поразительных событий раскрытия таинства Промысла Божиего о человеке.

***

Древнее предание донесло до нас слова Христа: «В чем Я найду вас, в том и буду судить». В народе церковном издавна хранится вера, что если человек перед кончиной сподобится причаститься Святых Христовых Таин, то душа его сразу возносится к Богу, минуя все посмертные испытания.

Я иногда поражался, почему некоторые люди (и таких примеров совсем не мало) могли всю жизнь посещать храм, быть даже монахами, священниками или епископами, но перед смертью обстоятельства вдруг складывались так, что они умирали без причастия. А другие – в храм вообще не ходили, жили, что называется, неверующими, а в последние дни являли не просто самую глубокую веру и покаяние, но и, сверх всякого чаяния, Господь удостаивал их причащения Своих Тела и Крови.

Как-то я задал этот вопрос отцу Рафаилу. Он только вздохнул и сказал:

– Да, причаститься перед смертью!.. Об этом можно только мечтать! Я-то думаю, что если человек всю жизнь прожил вне Церкви, но в последний момент покаялся, да еще и причастился, то Господь даровал ему это обязательно за какую-нибудь особую тайную добродетель. За милосердие, например.

Потом отец Рафаил подумал немного и поправил сам себя:

– Хотя – о чем мы говорим? Кто из людей может знать пути Промысла Божиего? Помните, у Исайи пророка: «Мои мысли – не ваши мысли, и ваши пути – не Мои пути». А мы порой так жестоко судим людей нецерковных! А на самом деле мы просто ничего не знаем!

***

Осенью 1994 года ко мне в Сретенский монастырь спешно приехал мой институтский товарищ Дмитрий Таланкин. Я не видел его уже много лет. Дима принес печальную весть: профессор нашего института, великий актер и режиссер Сергей Федорович Бондарчук был при смерти. Дмитрий разыскал меня, чтобы позвать исповедовать и причастить умирающего, который был другом их семьи.

Я не видел Сергея Федоровича со своих студенческих времен. Но знал, что последние его годы были омрачены отвратительной травлей. Ее устроили этому замечательному художнику коллеги по кинематографическому цеху. Сергей Федорович стойко выдержал все. Кроме разносторонних талантов, Бондарчук обладал еще и очень сильным, мужественным характером. Но здоровье его необратимо пошатнулось.

Что касается духовной жизни Сергея Федоровича, то, крещенный в детстве, он воспитывался и жил в атеистической среде. Мне было известно, что на склоне лет он сам пришел к познанию Бога. Но вероучение обрел не в Церкви, а в религиозных трудах Льва Николаевича Толстого, перед писательским гением которого он преклонялся. Толстой, как известно, в конце XIX века предложил миру созданную им самим религию. Несколько поколений русских интеллигентов пережили искушение толстовством. Для некоторых из них отношение к своему кумиру порой принимало форму настоящего религиозного почитания.

Дима Таланкин рассказал, что в последние недели к физическим страданиям Сергея Федоровича прибавились еще и какие-то весьма странные и тяжкие духовные мучения. Перед ним, как наяву, представали образы давно умерших людей, прежде знакомых Сергею Федоровичу, – знаменитых актеров, коллег по искусству. Но теперь они являлись в самом чудовищном, устрашающем виде и истязали больного, не давая ему покоя ни днем ни ночью. Врачи пытались чем-то помочь, но безуспешно. Измученный этими кошмарами, Сергей Федорович пытался найти защиту в той самой своей религии. Но странные пришельцы, врывавшиеся в его сознание, лишь глумились и мучили его еще сильнее.

На следующее утро в квартире Бондарчуков меня встретили супруга Сергея Федоровича, Ирина Константиновна, и их дети – Алена и Федя. Повсюду в доме царил печальный полумрак. Все здесь, казалось, было наполнено страданиями – и умирающего больного, и его любящих близких.


Сергей Федорович Бондарчук с супругой и детьми. Фотография предоставлена семьей С.Ф. Бондарчука
Сергей Федорович лежал в большой комнате с наглухо зашторенными окнами. Болезнь очень изменила его. Напротив кровати, прямо перед взором больного, висел большой, прекрасного письма портрет Толстого.

Поздоровавшись с Сергеем Федоровичем, я присел к его постели. Вначале я не мог не рассказать ему о том, с какой благодарностью мы, выпускники разных факультетов ВГИКа, вспоминаем встречи с ним в наши студенческие годы. Сергей Федорович с благодарностью сжал мою руку. Это ободрило меня, и я перешел к главной цели моего приезда.

Я сказал, что нахожусь здесь для того, чтобы напомнить о том драгоценном знании, которое Церковь хранит и передает из поколения в поколение. Церковь Христова не только верит, но и знает, что смерть физическая – это совсем не конец нашего существования, а начало новой жизни, к которой предназначен человек. Что эта новая жизнь открывается людям воплотившимся Богом – Господом Иисусом Христом. Я поведал и о прекрасном, удивительном мире, бесконечно добром и светлом, куда Спаситель вводит каждого, кто доверится Ему от всего сердца. И о том, что к великому событию смерти и перехода в новую жизнь надо подготовиться.

Что же касается устрашающих видений, так жестоко донимавших больного, то здесь я без обиняков рассказал об учении Церкви о влиянии на нас падших духов. Современный человек с большим трудом воспринимает эту жесткую тему, но Сергей Федорович, на своем опыте испытавший реальность присутствия в нашем мире этих беспощадных духовных существ, слушал с большим вниманием.

В преддверии смерти, когда человек приближается к грани нашего и иного миров, непроницаемая ранее духовная завеса между этими мирами истончается. И, неожиданно для себя, человек может начать видеть новую для него реальность. Но главным потрясением зачастую становится то, что эта открывающаяся новая реальность бывает необычайно агрессивной и поистине - ужасной. Люди, далекие от жизни Церкви, не понимают, что из-за нераскаянных грехов и страстей человек оказывается доступным воздействию духовных существ, которых в Православии именуют бесами. Они-то и устрашают умирающего, в том числе принимая облик когда-то знакомых ему лиц. Их цель – привести человека в испуг, смятение, ужас, в предельное отчаяние. Чтобы в иной мир душа перешла в мучительном состоянии полного отсутствия надежды на спасение, веры в Бога и упования на Него.

Сергей Федорович выслушал все с видимым волнением. Видно было, что многое он сам уже понял и осознал. Когда я закончил, Сергей Федорович сказал, что хотел бы от всего сердца исповедоваться и причаститься Христовых Таин.

Перед тем как остаться с ним наедине, мне надо было сделать еще два важных дела. Первое из них было несложным. Мы с Аленой открыли тяжелые шторы на окнах. Солнечный свет сразу залил всю комнату. Потом я попросил домочадцев Сергея Федоровича пройти на минуту в другую комнату, и, как мог, объяснил им, что безутешное горе и отчаяние родных еще больше усугубляют душевную боль умирающего. Переход наших близких в другую жизнь – это событие, конечно же, печальное, но совершенно не повод для отчаяния. Смерть – не только горесть об оставляющем нас человеке. Это и великий праздник для христианина – переход в жизнь вечную! Необходимо всеми силами помочь ему подготовиться к этому важнейшему событию. И уж точно не представать перед ним в унынии и отчаянии. Я попросил Ирину Константиновну и Алену приготовить праздничный стол, а Федю – найти самые лучшие из напитков, какие есть у них в доме.

Вернувшись к Сергею Федоровичу, я сообщил, что сейчас мы будем готовиться к исповеди и причащению.

– Но я не знаю, как это делать, – сказал Бондарчук доверчиво.

– Я вам помогу. Но только веруете ли вы в Господа Бога и в Спасителя нашего Иисуса Христа?

– Да, да! Я в Него верую! – сердечно проговорил Сергей Федорович.

Потом он вдруг, вспомнив что-то, замялся и перевел взгляд на висящий перед ним на стене портрет Толстого:

– Сергей Федорович! – горячо сказал я. – Толстой был великий, замечательный писатель! Но он никогда не сможет защитить вас от этих страшных видений. От них может оградить только Господь!

Сергей Федорович кивнул. Надо было готовиться к совершению таинства. Но на стене перед взором больного по-прежнему, как икона, висел портрет его гения. И единственное место в комнате, где можно было поставить Святые Дары для подготовки ко причащению, было на комоде под изображением писателя. Но это было немыслимо! Ведь Толстой при жизни не просто отказывался верить в таинства Церкви – долгие годы он сознательно и жестоко глумился над ними. Особенно изощренно писатель кощунствовал именно над таинством причащения. Сергей Федорович знал это не хуже меня и понимал, что причащаться перед портретом Толстого будет во всех отношениях кощунственно. С его разрешения я перенес портрет в гостиную. И это было вторым делом, которое необходимо было исполнить.

В доме Бондарчуков была старинная, в потемневших серебряных ризах икона Спасителя. Мы с Федей установили ее перед взором больного, и Сергей Федорович, оставив наконец позади все ветхое и временное, совершил то, к чему Господь Своим Промыслом вел его через годы и десятилетия. Он очень глубоко, мужественно и искренне исповедовался пред Богом за всю свою жизнь. Потом в комнату пришла его семья, и Сергей Федорович впервые после своего далекого-далекого детства причастился Святых Христовых Таин.

Все были поражены, с каким чувством он это совершил. Даже выражение боли и мучения, которое не сходило с его лица, теперь куда-то ушло.

Мы накрыли стол у постели. Федя налил всем понемногу прекрасного вина и любимого отцовского старого коньяка. И мы устроили настоящий безмятежный и радостный праздник, поздравляя Сергея Федоровича с первым причащением и провожая в «путь всея земли», который ему вскоре надлежало пройти.

Прощаясь, мы снова остались вдвоем с Сергеем Федоровичем. Я записал на листке и положил перед ним текст самой простой – Иисусовой – молитвы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Никаких молитв Сергей Федорович не знал. И, конечно же, ничего более сложного выучить уже не мог. Да в этом и не было нужды! Потом я снял со своей руки монашеские четки и научил Сергея Федоровича, как по ним молиться.

Мы простились.

Прошло несколько дней. Мне позвонила Алена Бондарчук. Она рассказала, что у отца все разительно переменилось. Ужасающие видения больше не тревожили его. Он стал спокоен, но как-то явственно отрешился от мира. Алена сказала, что часто видит, как отец лежит, подолгу глядя на икону Спасителя, или, закрыв глаза, перебирает четки, шепча молитву. Иногда он прижимал к губам крестик на четках. И долго держал его так. Это означало, что физическая боль становилась нестерпимой.

Прошла неделя. 24 октября по приглашению заведующего нейрохирургическим отделением Московской областной больницы я с утра освящал операционные и реанимацию. Там-то и нашли меня Дима Таланкин и Федя Бондарчук. Оказалось, что Сергея Федоровича перевезли в Центральную клиническую больницу, и врачи объявили, что все может случиться со дня на день. Со мной были Святые Дары для причащения больных, и мы сразу же поехали в ЦКБ.

Сергей Федорович нестерпимо страдал. Когда я подошел к нему, он приоткрыл глаза, давая понять, что узнал меня. В его руке были четки. Я спросил, хочет ли он причаститься? Сергей Федорович еле заметно кивнул. Говорить он уже не мог. Я прочел над ним разрешительную молитву и причастил. Потом, у его кровати, на коленях, мы со всей его семьей совершили канон на исход души.

В Церкви есть одно особенное молитвенное последование, которое называется «Когда человек долго страждет». Эту молитву читают, если душа умирающего долго и мучительно не может разлучиться с телом, когда человек хочет умереть, но не может.

Видя состояние больного, я прочел у его изголовья эту молитву. В ней Церковь предавала своего сына в руки Божии и просила разрешить его от страданий и временной жизни. Последний раз я перекрестил Сергея Федоровича и простился. Мы с Димой Таланкиным покинули больничную палату, оставив родных с умирающим.

Как ни скорбно зрелище предсмертных страданий, но жизнь продолжалась. У нас с Димой с самого утра во рту не было ни крошки, и поэтому мы решили заехать на Мосфильмовскую, домой к Таланкиным, пообедать.

На пороге нас встретили заплаканные родители Дмитрия – Игорь Васильевич и Лилия Михайловна. Только что им позвонила Алена и сообщила, что Сергея Федоровича не стало.

Здесь же, в квартире, мы сразу отслужили панихиду.

На этом историю о христианской кончине замечательного человека и великого художника Сергея Федоровича Бондарчука можно было бы и закончить. Если бы не одно, более чем странное происшествие, о котором нам с Дмитрием тогда же рассказали его родители.

Сейчас, заканчивая рассказ, я долго думал, стоит ли упоминать об этом событии. Честно говоря, не знаю, как воспримут то, о чем нам тогда рассказали родители Димы, даже церковные люди. Не скажут ли, что это какие-то непонятные, надуманные фантазии? Или, по крайней мере, просто странное совпадение… Но, в конце концов, эта история – была и остается лишь сокровенным семейным преданием семьи Таланкиных, о котором мне разрешено написать.

Есть такие странные, но совершенно реальные события в жизни людей, которые постороннему человеку скорее всего покажутся случайностью или даже смешной нелепицей. Но для тех, с кем эти события произошли, и больше того – для кого они случились, – они навсегда останутся подлинным откровением, изменившим всю их жизнь, все прежнее миропонимание. В этой книге мы еще вернемся к таким, если возможно сказать, частным откровениям, направленным к конкретному человеку, к его душе, к его жизненным обстоятельствам.

Поэтому я все же оставлю хронику того дня без купюр. А повествование, рассказанное двумя совершенно здравомыслящими людьми – народным артистом Советского Союза, режиссером Игорем Васильевичем Таланкиным и его супругой, профессором Лилией Михайловной Таланкиной, передам точно в том виде, в каком мы с Дмитрием эту историю от них услышали.

Итак, когда мы закончили первую панихиду по Сергею Федоровичу, родители Димы с растерянностью и смущением поведали нам, что за несколько минут до того, как им позвонила Алена с известием о смерти Сергея Федоровича, с ними случилась непонятная и в высшей степени странная история.

Они еще ничего не знали о смерти своего друга и были в своей комнате. Вдруг из-за окна до них донеслось громкое карканье многочисленной стаи ворон, которое постепенно все больше усиливалось и наконец стало почти оглушительным. Казалось, неисчислимое полчище воронья пролетает над их домом.

Удивленные супруги вышли на балкон. Пред ними предстала картина, подобную которой они раньше никогда не видели. Небо в буквальном смысле заслонила черная туча птиц. Их отвратительное, пронзительное карканье было нестерпимым. Балкон выходил прямо на лесной парк и на больницу, в которой, как они знали, лежал при смерти их друг. Громадная стая неслась именно оттуда. Неожиданно это навело Игоря Васильевича на мысль, которую он вдруг абсолютно убежденно высказал жене:

– Сергей умер только что… Это бесы отошли от его души!

Сказал – и сам удивился тому, что произнес.

Гигантская стая наконец пронеслась над ними и скрылась среди туч над Москвой. Через несколько минут позвонила Алена…

Все происшедшее в тот день – и саму смерть Сергея Федоровича, и необычное явление стаи птиц, случившееся в минуту этой смерти, – Игорь Васильевич и Лилия Михайловна Таланкины восприняли как послание к ним их умершего друга. Разубедить их в этом не могли ни друзья, ни мы с Димой, ни даже их собственный интеллигентский скепсис. И, сколько я помню, супруги Таланкины никогда потом больше не рассказывали о каких-либо других событиях, в которых можно было бы угадать нечто подобное мистике. Мне довелось крестить их, и постепенно они стали христианами глубокой и искренней веры.