воспоминания о старцах ⇐ Церковная жизнь

[Георг]

Детки мои!

Нина Павлова воспоминания о старцах игумене Иоанне (Соколове) и архимандрите Иоанне (Крестьянкине)

Однажды архимандрит Иоанн (Крестьянкин) благословил меня собирать материалы о последнем оптинском старце – игумене Иоанне (Соколове † 1958), и передал мне уже записанные воспоминания о нём. Судьба старца Иоанна (Соколова) потрясала – 18 лет тюремного заключения, и при этом такая высота духа, что архимандрит Иоанн (Крестьянкин) называл его профессором Небесной Академии.

Увлеклась я этой работой, как вдруг пришло письмо от батюшки Иоанна (Крестьянкина), в котором сообщалось, что один писатель, близко знавший игумена Иоанна (Соколова) при жизни, хочет написать книгу о нём. Словом, батюшка рассудил, что разумнее поручить эту работу не мне, а ему, живому очевидцу событий.

То, что это разумнее, я не усомнилась, но всё-таки огорчилась, тем более что уже успела записать некоторые воспоминания, навестив московских старушек. Теперь эти записи оказались ненужными. И однажды подумалось, что я не нарушу благословения архимандрита Иоанна, если, не претендуя на составление жизнеописания игумена Иоанна (Соколова), расскажу о духовных чадах старца и, в частности, о молодом и тогда ещё «белом» священнике Иоанне Крестьянкине.

Начну с истории, которую узнала случайно. Записывала воспоминания Галины Викторовны Черепановой о старце Иоанне (Соколове) и вдруг заметила, что она хромает.

– Что, – спрашиваю, – ножки болят?

– Слава Богу, болят, – ответила старушка. – А вымолила я эту болезнь ещё в молодости и заболела по милости Божьей.

Словом, история здесь такая. Галина жила тогда в Иркутске и уже окончила два курса института, когда её вызвали в органы и предложили стать осведомителем.

Предложение было сделано не случайно – у неё укрывались перед арестом один епископ и несколько священнослужителей. Галине доверяли, она знала многие тайные явки, где прятали верующих, собирали передачи для заключённых священников и налаживали по своим каналам связи с тюрьмой. А ещё уходившие в лагеря архиереи оставляли ей на хранение такие святыни, как, например, постригальный крест святителя Иннокентия Иркутского. Владыка, просивший сохранить святыню, из лагерей не вернулся, и крест святителя Иннокентия Иркутского остался у Галины. Так владыка велел – хранить.

Добраться до тайных явок христиан у НКВД не получалось. Православные Иркутска держались сплочённо, и перед органами стояла задача – внедрить предателя и доносчика в их среду. От предложения стать доносчиком студентка Галина, естественно, отказалась. И тогда студентке предложили выбор: или – если она согласится стать осведомителем – ей позволят окончить институт, а потом помогут сделать блестящую карьеру, или её, как «религиозную контру», выгонят из института с волчьим билетом. Били, что называется, по самому больному месту – Галя с детства мечтала о высшем образовании, ей нравилось учиться, и училась она блестяще. Но всё-таки она снова сказала «нет», понимая, что учиться ей уже не дадут.

Не дожидаясь обещанного исключения, Галя сама ушла из института, начав работать санитаркой в больнице. Она специально выбрала работу похуже, полагая, что уж отсюда её не выгонят. Ну кто пойдёт за копейки мыть туалеты и выносить судна из-под больных?! Но в органах усиленно разрабатывали её кандидатуру, и на очередном допросе в НКВД Галине твёрдо пообещали, что, если она откажется сотрудничать с органами, её посадят в тюрьму. И Галя приготовилась к аресту. На случай этапа дядя-сапожник сделал ей в каблуке тайник, куда спрятали необходимую в дороге денежку. Прохожие удивлялись: на дворе лето, а девушка идёт в пальто, с узелком вещей, необходимых в тюрьме. На зоне, предупредили Галю, зимой без тёплых вещей не выжить, и лучше заранее приготовиться к аресту, имея всё необходимое при себе. Так поступали тогда многие, ибо арест был обычно внезапным.

Однажды Галину, действительно, внезапно схватили на улице и привезли в уже знакомый кабинет для допросов. Представитель органов на этот раз веселился, объявив Галине, что если она немедленно не подпишет документ о согласии стать агентом НКВД, то её не просто изнасилуют, но поставят уголовникам «на хор». В кабинет тут же вошли четверо уголовников, сорвали с девственницы одежду и распяли её голую на полу. И тогда девушка закричала от ужаса, обещая подписать бумагу, лишь бы не надругались над ней. Гале позволили одеться, и она трясущейся рукой поставила подпись под документом, из которого явствовало, что отныне она агент НКВД. После этого Галина обошла весь Иркутск, сообщая всем и каждому, что она – Иуда и агент НКВД. Люди, выслушав её, отворачивались и, случалось, плевали ей вслед.

Теперь она стала для всех отверженной и уже не выходила из дома. Никогда и никого Галина не выдала. Но только висел уже над нею этот дамоклов меч – обязанность писать доносы, а иначе, пригрозили, её изнасилуют. Девушка теперь не вставала с колен и, заливаясь слезами, день и ночь молила Божию Матерь защитить её от насильников. Похоже, она, действительно, вымолила эту болезнь, ибо Галю вскоре парализовало. Долгие годы она была инвалидом и недвижимо лежала в постели. Сердобольные соседи кормили её с ложечки, а в органах постепенно забыли о ней. Кому нужен агент – живой труп?

А на Пасху 1946 года во вновь открытой Троице-Сергиевой лавре опять торжественно зазвонили колокола. К парализованной Галине прибежала подруга:

– Галя, Галюшка, какая радость! Троице-Сергиеву лавру открыли и у преподобного Сергия опять звонят колокола!

– Преподобный зовёт! – сказала Галина и встала с постели.

Исцеление было мгновенным, впоследствии только в непогоду болели ноги. Вот и уехала она тогда в Москву, чтобы быть поближе к Сергию Радонежскому, возвратившему её к жизни после долгого небытия.

* * *

В Москве Галина Викторовна стала духовной дочерью игумена Иоанна (Соколова), а после его смерти – о. Иоанна (Крестьянкина). Архимандрит Иоанн (Крестьянкин), как сообщается в воспоминаниях о нём («Память сердца» Т. С. Смирновой), называл старца Иоанна (Соколова) своим духовным отцом. А познакомились они так.

Однажды прихожане рассказали молодому священнику Иоанну, что в Москве появился оптинский старец, только что освободившийся из тюрьмы. Но старец ли это или очередной самозванец? Свято место пусто не бывает, и в годы, когда томились по лагерям видные пастыри нашей Церкви, появились самозванцы-чернокнижники, выдававшие себя за «прозорливых старцев» и даже «пророков». Под видом старца мог, наконец, скрываться агент-провокатор, завербованный НКВД.

Съездить на разведку к старцу вызвалась Ольга Воробьёва, духовная дочь о. Иоанна (Крестьянкина), и батюшка составил для неё хитрый вопросник. Что это были за вопросы, Ольга Алексеевна с годами забыла, но запомнила, как батюшка наставлял её: если игумен ответит на вопросы так-то и так-то, значит, это подлинный старец. И тогда пусть попросит старца, чтобы и он мог приехать к нему.

Позже Ольга Алексеевна рассказывала мне, как она пробиралась огородами к домику в Филях, где скрывался тогда игумен Иоанн (Соколов): «Иду, а у самой от страха душа в пятки уходит».

А старец встретил её на пороге кельи, назвал по имени и сказал улыбаясь:

– Олюшка приехала, да сомневается. Не бойся, проходи, радость моя. А уж отец-то Иоанн, отец-то Иоанн – какие хитрые вопросы придумал!

Пересказал старец Ольге все эти хитрые вопросы и потом добавил:

– А отцу Иоанну скажи – пусть приезжает, благословляю.

Так встретились два великих старца нашего времени. Отец Иоанн (Крестьянкин) был тогда молод, горяч и, возможно, излишне доверчив. Во всяком случае, старец однажды попросил Галину Викторовну передать о. Иоанну следующее:

– Ванечка! Прошу и молю, не давай за всех поручительства.

А на просьбу о. Иоанна благословить его уйти в монастырь старец ответил так:

– Куда в монастырь? Там везде сквозняки.

За несколько месяцев до ареста о. Иоанна старец предсказал батюшке, что дело на него уже написано, но только отложено до мая. И перед маем, 30 апреля 1950 года, о. Иоанна (Крестьянкина) арестовали. Вот такие были тогда «сквозняки».

Однажды мне представилась возможность прочитать следственное дело игумена Иоанна (Соколова), осуждённого, как и архимандрит Иоанн (Крестьянкин), по знаменитой 58-й статье. В кодексе царской России 58-я статья – это чин венчания на царство. И есть своё знамение в том, что в годы гонений по 58-й статье венчались на Царство новомученики и исповедники земли Российской.

К сожалению, следственные дела узников Христовых – это, по большей части, лукавые дела-пустышки. Православных расстреливали и гноили по лагерям за верность Господу нашему Иисусу Христу. А поскольку всему миру было официально объявлено, что в СССР никого не преследуют за веру, то из подследственных старались выбить признание, что они агитировали против советской власти и колхозов. Именно выбить. На ночных допросах игумену Иоанну (Соколову) сломали рёбра, искалечили руки и ноги, а ещё он ослеп на один глаз. Ничего этого в протоколах нет. Восемь часов допроса, с полуночи и до утра, а в итоге неполная страничка протокола с фарисейскими вопросами о колхозах. У игумена Иоанна (Соколова) была на допросах своя тактика – он ничего не помнил. В связи с полной потерей памяти игумена даже поместили на время в психиатрическую больницу, где на нём испытывали новейшие нейролептики. А один из следователей надменно писал о старце, что это абсолютно невежественный тёмный дед. А «тёмный дед» был блестяще образованным человеком и владел четырьмя европейскими языками.

Однажды в православной печати возникла дискуссия, достойны ли доверия протоколы НКВД. Часть исследователей считала, что достойны, ибо, цитирую, «советское правосудие действовало в рамках социалистической законности». Один автор даже издал труд, в котором причислил к разряду «доносчиков» некоторых почитаемых новомучеников и исповедников Российских. Логика тут была простая. Признался на допросе в знакомстве с такой-то монахиней? Да, признался, стало быть, «донёс». Но глупо отрицать факт знакомства, если иеромонах был арестован в доме этой монахини и вместе с нею доставлен в тюрьму. По мнению этого (прости, Господи!) пожилого комсомольца, достойна уважения лишь такая советская модель поведения – партизан на допросе в гестапо: всё отрицает, всех презирает, и получай гранату, фашистская гадина.

Но насколько же иначе ведут себя в тюрьме и на допросах оба наших старца! Когда о. Иоанну (Крестьянкину) устроили очную ставку со священником, писавшим на него доносы, батюшка по-братски обнял его. А тот не выдержал этой евангельской любви и, потеряв сознание, упал в обморок. Вот похожий факт из жизни игумена Иоанна (Соколова). Старец уже умирал от рака печени и не вставал с постели, когда с ордером на его арест пришёл некто из КГБ.

– Детка моя, – сказал ему старец, – я ведь лежачий и никуда не сбегу. А у тебя дома беда, поспеши поскорей.

Старец что-то шепнул посетителю на ухо. Тот переменился в лице, убежал и больше не появлялся. А потом, на отпевании игумена Иоанна (Соколова), этот человек стоял у его гроба и плакал.

Ещё рассказывали, что начальник тюрьмы, где томился игумен Иоанн, обратился к Богу после того, как старец исцелил его жену, изводившую прежде мужа истериками.

* * *

Юристы, привыкшие читать пухлые тома обвинительных заключений, удивляются сегодня следственным делам эпохи гонений – тоненькие папки с двумя-тремя листками. Текст нередко малограмотный и с такими, например, перлами: «труп попа громка станал». Впрочем, сами по себе эти следственные дела ничего и не значили. Ещё до следствия дело было решённым, и решалось оно на основе «особого пакета», то есть показаний доносчиков. Обнародовать эти «особые пакеты» пока не разрешается, ибо так легко раскрыть агентурную сеть, доставив неприятности если не самому доносчику, то его родне. Но вот сила благословения архимандрита Иоанна (Крестьянкина): ФСБ предоставило для изучения не только следственное дело игумена Иоанна (Соколова), но и «особый пакет». Правда, при чтении этого «особого пакета» меня предупредили, что записывать ничего нельзя, а потому пересказываю по памяти.

Доносчик сообщает: к игумену Иоанну (Соколову) «опять приходил Иван Крестьянкин и рассказывал, что к ним в храм назначили нового настоятеля».

– Да это же Шверник и Молотов в одном лице, – отозвался старец о новом настоятеле и добавил: – Пишут, пишут, уже много написали.

Следующая запись сделана в день ареста о. Иоанна (Крестьянкина). В этот день, как подслушал доносчик, о. Иоанн должен был приехать к старцу, но не приехал. Ждали его до ночи, а потом старец сказал, что Ванечку уже взяли. И доносчик записывает слова старца, сказанные им тогда об арестованном о. Иоанне: «Он же как свеча перед Богом горит!»

А ещё старец говорил об о. Иоанне: «Дивный батя! Постник, как древние».

После освобождения из лагеря о. Иоанн (Крестьянкин) год служил в Троицком соборе города Пскова. Прихожане полюбили ревностного батюшку и очень огорчились, когда он внезапно исчез из Пскова и уехал в деревеньку под Рязанью. Зачем надо было менять службу в знаменитом соборе на полуразрушенный деревенский храм? Долгое время это оставалось загадкой. Но сегодня уже известно – батюшку должны были снова арестовать. И прозорливый старец Иоанн (Соколов) написал тогда батюшке, что на него заведено новое уголовное дело: «Мы молимся, чтобы оно не имело хода, но ты из Пскова исчезни».

Кстати, о прозорливости старца свидетельствуют и показания доносчика. В одном из донесений осведомитель сообщает, что к игумену Иоанну (Соколову) приходил неизвестный беглый священник. Он с горечью рассказывал старцу, что гонят и травят их как собак. Он уже четыре месяца скрывается в лесу и не может повидать своих детей и матушку. «Детка моя, потерпи ещё немного, – сказал ему старец. – Вот наступит 1956-й год, и будет полегче».

В 1956 году, после разоблачения культа личности, действительно, стало полегче и начался процесс реабилитации невинно осуждённых людей.

Незадолго до смерти старец предсказал, что отпевать его будет о. Иоанн (Крестьянкин), а похоронят его на Армянском участке Ваганьковского кладбища: «Там у меня много родных». Старцу не поверили. Отец Иоанн служил тогда на дальнем приходе Рязанской епархии. И как это он окажется в Москве? А про Армянское кладбище хожалка старца Степанида и слышать не хотела. Она уже твёрдо решила, что похоронит старца на Преображенском кладбище возле могилы своей сестры. А после смерти старца выяснилось, что получить разрешение на захоронение «зэка», нелегально скрывающегося в Москве и не прописанного в столице, практически невозможно. Уж и «барашка в бумажке» совали кому надо, но везде был получен отказ. И тогда Евпраксия Семёновна поехала на Армянское кладбище, где у неё был участок. Только зашла в ворота, а навстречу ей бежит директор кладбища:

– Что там у вас – дедушку хоронить? Давайте скорее документы на подпись, а то некогда, убегаю, спешу.

Так свершилось предначертанное Богом, и директор, даже не заглянув в документы, дал разрешение хоронить. А отпевал игумена Иоанна (Соколова), действительно, о. Иоанн (Крестьянкин).

На этом отпевании свершилось исцеление рабы Божьей Пелагеи. Была она труженицей, каких мало, и человеком добрейшей души. Но с папиросой не расставалась и страдала такими запоями, что однажды зимой пропила пальто, всю одежду с себя и явилась домой закутанная в дырявый мешок. Пелагею давно уговаривали побывать у старца, а теперь привели проститься с ним. Приложилась Пелагея ко гробу, отошла, а потом попросила о. Иоанна (Крестьянкина):

– Батюшка, а можно ещё раз приложиться?

– Можно.

Лицо усопшего старца было по-монашески закрыто наличником, но тут о. Иоанн откинул его и воскликнул:

– Видели? Видели?

И все увидели сияющий, светоносный лик старца, а по церкви разлилось дивное благоухание. Постояла Пелагея у гроба, приложилась ещё раз. А выйдя из храма, выбросила папиросы в урну и сказала:

– На тебе, сатана! Больше не буду пить и курить!

Она, действительно, больше никогда не пила и не курила, а в церкви бывала часто. Зарабатывала Пелагея много – она укладывала стекловату для изоляции подземных коммуникаций, а на этой работе доплачивали за вредность. И вот получит она свою большую зарплату, оставит себе совсем немного, а остальные деньги несёт в церковь:

– Батюшка, скажите, кому отдать?

Пелагея ничем не болела. Но за несколько дней до смерти она, предчувствуя что-то, попросила батюшку пособоровать её. Предчувствие не обмануло – после соборования Пелагея отошла ко Господу, сподобившись безболезненной мирной кончины.

В воспоминаниях об игумене Иоанне (Соколове) и незадолго до своей смерти Галина Викторовна Черепанова написала: «В службе святителю Иннокентию Иркутскому есть слова: “Не старцы наша возвестиша нам, не старцы наша поведаша. Сами видели славу Твоего угодника”. Вот и тут никто не сказал, а мы сами видели этого великого старца». Теперь такие же слова говорят об усопшем архимандрите Иоанне (Крестьянкине).

* * *

Долгие годы оставались загадкой слова игумена Иоанна (Соколова) о том, что на Армянском кладбище у него много родных. А когда стараниями архимандрита Иоанна (Крестьянкина) на могиле игумена Иоанна установили мраморное надгробье и крест, то одновременно изменили надписи на соседних могилах, открыв тайные монашеские имена погребённых. Оказалось, что игумен Иоанн лежит в одной ограде с монахами. А погребённый рядом с ним схимонах Ростислав (Сапожников) был известным учёным и профессором кафедры математики и вычислительной техники. За исповедание православия профессора на семь лет заточили в одиночную камеру тюрьмы. А после тюрьмы он читал свои лекции студентам в скрытых под одеждой потаённых веригах…

Сбываются и другие слова игумена Иоанна, сказанные им перед смертью: «Детки мои, я всегда с вами. Приходите на мой холмик, постучите, я отвечу вам». Вот один из таких ответов.

Однажды к московскому врачу Марии Ефимовне, ныне монахине Марии, обратилась за помощью монахиня из провинции, страдавшая раком по женской части в столь тяжёлой форме, что бедняга уже высохла, пожелтела, но, изнемогая от нестерпимой боли, тем не менее отказывалась от операции. Мария Ефимовна была духовной дочерью архимандрита Иоанна (Крестьянкина) и, зная, что батюшка благословляет обращаться за помощью к игумену Иоанну (Соколову), привезла монахиню на его могилу. Стали они молиться на могилке, и вдруг монахиня будто услышала приказ – немедленно ехать к о. Иоанну (Крестьянкину).

Приехала она в Псково-Печерский монастырь, а вокруг архимандрита такая толпа, что и близко не подойти. А старец вдруг окликнул её поверх голов:

– Ты что же, монахиня, детей рожать собралась?

– Как можно, батюшка? – смутилась монахиня.

– Тогда выкинь немедленно эту тряпку. Слышишь, немедленно!

После операции монахиня выздоровела, а потом благодарила Бога и усердно трудилась в своём монастыре.

На могилке игумена Иоанна (Соколова) и поныне идут исцеления. Вот и приходят сюда православные со своими нуждами, а то и просто за утешением. Благодать здесь такая, что уходить не хочется. Люди подолгу сидят на лавочке у святой могилки и, бывает, рассказывают о старце. Говорят, он был строг в духовной жизни. Тем, кто жаловался ему на нерадивого духовника, старец отвечал: «По покупателю и продукт». А про тех, кто утром, не помолясь, сразу хватается за хозяйственные дела, старец говорил, что они «как кукольники какие-то. Утром надо прежде всего положить три поклона – Господу, Царице Небесной и Архангелу Михаилу».

Но чаще люди вспоминают загадочные и непонятные до поры слова старца. Например, в годы всесилия советской власти старец говорил: «Всё, что теперь, будут искоренять». И ведь, действительно, искоренили многое.

А ещё он говорил: «Наступит такое время, что убирать с полей будет нечего. А потом будет большой урожай, но убирать его будет некому».

И это, похоже, ныне сбывается – обезлюдели деревни, работать некому, и урожай, бывает, уходит под снег. А в заброшенных садах гнутся ветви от изобилия наливных яблок, только собирать яблоки некому.

Но больше всего меня поразил рассказ о том, что и молитва праведника порою бессильна. А рассказали мне следующее. У Надежды Алексеевны было пятеро детей, но не все они отличались благочестием в поведении. И однажды знакомая с ехидцей сказала ей, что она часто бывает у игумена Иоанна (Соколова) и считает его великим молитвенником. Так что ж он не отмолит её детей? Надежда Алексеевна расстроилась и передала этот разговор старцу. А тот в сокрушении ответил ей:

– Верь, молюсь я за твоих детей, слёзно молюсь. А только как тут поможет молитва, если они к Богородице задом стоят?

Не так ли и мы – ждём от Господа великих милостей, а сами стоим, ну, понятно как?

[Георг]

«В вечной памяти будет праведник» (Пс. 111: 6)
К 25-летию со дня преставления преподобного Зиновия (Мажуги), митрополита Тетрицкаройского, в схиме Серафима († 8 марта 1985)

воспоминания о старцах - 27778.p.jpg (20.24 КБ) 7559 просмотров

Митрополит Зиновий, в схиме Серафим, родился 14 сентября 1896 года в г. Глухове Черниговской губернии (ныне Сумская область) в семье рабочего Иоакима Мажуги. В святом крещении мальчик получил имя Захарии. С самого детства ему пришлось испытать трудности и лишения. В 3 года он лишился отца, а когда Захарии было всего 11 лет, умерла его благочестивая мать Феодосия, воспитавшая в нем веру и любовь к Богу.

В юном возрасте Захария поступил в Глинскую пустынь, где окормлялся у старцев, переняв у них опыт духовного руководства. Монашеский постриг он принял в этой святой обители в начале 1920-х годов, прекрасно осознавая все трудности, с которыми монах мог столкнуться в то время; в июне 1920 года Захария был пострижен в рясофор, а в марте 1921 года – в монашество с именем Зиновий в честь священномученика Зиновия, епископа Егейского. После закрытия Глинской пустыни в 1922 году молодой монах не пожелал оставить выбранного пути, помня слова Священного Писания: «Возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад не благонадежен для Царствия Божиего» (Лк. 9: 62). Он направляет свои стопы на Кавказ, где в Драндском Успенском монастыре близ Сухума был рукоположен во диакона, а позднее, в 1925 году, – во иерея. С 1925 по 1930 годы иеромонах Зиновий служит в Сухуме в храме святителя Николая – до тех пор, пока храм не закрывают. После этого верный служитель Христа перебирается в горы, где основывает монашескую общину. В то время в горах Кавказа, как когда-то в египетской пустыне, был сосредоточен весь цвет старчества. «Укрывшись в расселинах камней, темных пещерах и тесных срубах, вдали от суетных земных попечений, они могли в полной мере ощущать себя сопричастными и близкими Богу»[1]. Тогда там подвизались не только Глинские старцы, но и старцы из Киево-Печерской, Почаевской и других обителей.

В 1936 году в Ростове-на-Дону[2] иеромонах Зиновий был арестован и отправлен в ссылку на Урал на пять лет. Но и в заключении он не оставлял пастырского служения: крестил, исповедовал и отпевал заключенных. Епитрахилью служило полотенце с начертанными углем по углам крестами. Господь даровал Своему подвижнику хорошую память, и он знал многие молитвословия и чинопоследования наизусть.

После освобождения иеромонах Зиновий по Промыслу Божию попал в Иверию, где ему было суждено остаться до конца дней своей земной жизни. Здесь же за кротость и смирение Зиновий удостоился епископского сана[3]. Он стал первым русским архиереем в Грузинской Православной Церкви в XX веке. Владыка окормлял русские приходы в Грузии и Армении.

Владыка Зиновий был высокодуховным старцем. Его душа была озарена благодатью, обильно изливавшейся на всех, притекавших к его духовному окормлению. Господь даровал ему дар прозрения, и старец Зиновий вопрошавшим его открывал волю Божию.

За веру и ревностное пастырское служение Господь даровал старцу Зиновию нечаянную радость: однажды его посетила в келье Сама Пресвятая Богородица. Об этом событии рассказывал протоиерей Александр Чесноков, бывший келейником старца 13 лет. Это произошло в 1972 году. Старец тогда тяжело болел и был прикован к постели. Консилиум врачей предсказал смерть в течение двух дней. Старец лежал на кровати, обратив взор на икону Божией Матери «Целительница», и всецело предался воле Божией. О его выздоровлении молились по всей земле его духовные чада. И вот Пресвятая Владычица явилась к нему в келью и благословила его. Владыка всю жизнь хранил в сердце память об этом чудесном событии, но рассказывал об этом случае только самым близким людям. После посещения Пресвятой Богородицы он неожиданно для всех стал быстро поправляться. «В будущем он пережил всех врачей, входивших в консилиум, давший заключение о его здоровье и предсказавший владыке смерть через два дня. А он после этого еще прожил на земле 13 лет»[4].

К старцу Зиновию приезжали за духовным окормлением тысячи людей не только из Грузии, но и из России и из других стран. Митрополит Иларион (Алфеев), описывая свою первую встречу со старцем, вспоминает следующее: «И вот однажды мне довелось увидеть владыку Зиновия. Мы пришли вместе с моей мамой в храм, где он служил, и увидели очень пожилого человека, маленького роста, со светящимися глазами. Насколько я помню, он был в подряснике голубого цвета. Он пригласил нас в свою келью. Келья была вся увешана иконами. Это был очень скромный домик, скромная комната. И беседовал с нами о духовной жизни… Мне кажется, совершенно особая судьба была у этого человека, потому что он сочетал в себе и святительское служение, и благодать старческого послушания. Его необычайное смирение, его необычайная молитвенность, его какая-то совершенно особая погруженность в себя и вместе с тем открытость по отношению ко всем, кто к нему приходил, – все это было очень поразительно, и все это, я думаю, привлекало к нему людей. Я уверен, что сегодня приснопамятный схимитрополит Серафим – он ведь перед смертью принял схиму – является молитвенником за всех нас перед Престолом Божиим»[5].

А вот что вспоминает о старце архиепископ Алексий (Фролов): «Владыка умел всегда с искренней радостью встречать приехавшего человека, и я не видел ни одного, кто расставаясь с владыкой, не испытывал грусти. Владыка любил всех. Он очень волновался и беспокоился за уехавших людей и огорчался за тех, кто не давал знать о себе после расставания с ним»[6].

Монах Виталий из Ростова рассказал поразительный случай, свидетельствующий о том, что дивные старцы Зиновий и Виталий (Сидоренко) ясно зрели будущее, и настолько, что говорили о нем как об уже прошедшем и совершившемся: «Только я приехал из Почаева домой – надо срочно ехать в Тбилиси – рыбу везти. Меня тут загрузили, а там уже ждут. Разгрузили, иду к владыке. И тут встречаюсь с отцом Виталием: “О, приехал раб Божий Василий! Берегись, а то будет плохо: враг озлобился на тебя очень”. Чего беречься? Как беречься?

Захожу к владыке. Владыка усадил меня с собой обедать: он всегда первым делом усаживал за стол. А кушал он очень скромно: кашечки немного, и не скажешь, что владыка. Ручка у него была тоненькая, худая и желтая, как воск. Он весь как бы светился.

Расспросил меня о детях, о жене, о теще – он всех-всех знал по имени. А потом вдруг говорит: “Ты знаешь, Василий, у нас тут один монах разбился на мотоцикле: сотрясение мозгов, и руку поломал. Шесть месяцев в больнице был. Продай свой мотоцикл, зачем он тебе нужен?”

Я сижу и думаю: та то ж монах, а я мирянин. А сам отвечаю: “Владыка, я же без мотоцикла как без рук: и огурцы, и помидоры, и курочку из села детям надо привезти”.

Приехал домой. В селе набрал полные ящики помидор. Еду в Ростов по главной [дороге], а тут передо мной вылетает из второстепенной [дороги] маршрутка – и в лобовую, только люльку успел подставить. Вылетел как мячик. Но не на асфальт, а как будто по воздуху меня что-то перенесло через дорогу и выкинуло на травку, а то б убился.

Сотрясение мозгов, перелом. Шесть месяцев в больнице пролежал…

Вот такие старцы были»[7].

Как мы видим, старцы Зиновий и Виталий в своем благодатном служении восполняли друг друга. И если бы Василий из Ростова сопоставил слова этих благодатных старцев, он бы внимательнее отнесся к сказанному и избежал бы многих неприятностей. Не остались неисполненными и пророческие слова владыки «наш монах», потому что по прошествии времени отец Модест постриг Василия в монашество и нарек именем Виталий.

Старец Зиновий, тогда архимандрит, как член Синода Грузинской Православной Церкви в 1950-е годы однажды был участником встречи предстоятеля Александрийской Церкви, приехавшего с визитом в Грузию. Высокую делегацию сопровождал епископ Пимен (Извеков; впоследствии Патриарх Московский и всея Руси). После литургии в одном из тбилисских храмов делегации выстроились для взаимных приветствий. Внезапно старец Зиновий подошел к предстоятелю Александрийской Церкви и попросил его уступить ему место, причем очень настойчиво. (Позднее владыка вспоминал, что действовал в этот момент не по своей воле и вполне понимал кажущуюся неуместность своего поведения.) Это чрезвычайно всех удивило, но, учитывая обстановку, не стали выяснять причины, а подчинились его требованию. Прошло какое-то время, вдруг из одного из верхних рядов иконостаса выпала икона и упала точно на голову отца Зиновия. Удар был очень сильным, и клобук на пострадавшем был весь разорван. Сам старец Зиновий отделался легким обмороком без каких-либо осложнений. Очевидцами этого события были все присутствовавшие в храме. Возмущение и недовольство гостей архимандритом сменилось искренним уважением и признательностью: все понимали, что благодаря отцу Зиновию удалось избежать больших неприятностей. Никто из присутствовавших не сомневался в чудесности происшедшего. Сам владыка Зиновий говорил после, что Промысл Божий и ангел-хранитель через него обезопасили жизнь главы Александрийской Церкви[8].

Этот случай приводит в своих воспоминаниях епископ Брянский и Севский Феофилакт (Моисеев). Кратко об этом также упоминает и отец Георгий Пильгуев, клирик тбилисского храма святого князя Александра Невского. Из его воспоминаний можно уточнить, что это произошло в Сионском храме на праздник Успения Божией Матери[9].

За два года до кончины владыка Зиновий принял схиму с именем Серафим в честь преподобного Серафима Саровского. Предсказав день своей кончины, он собрал у себя всех живших в Грузии монахов закрытой в то время Глинской пустыни.

Почил старец 8 марта 1985 года, в день памяти священномученика Поликарпа, епископа Смирнского. Отпевание, согласно воле почившего, было совершено по монашескому чину. Старец был погребен в тбилисском храме святого князя Александра Невского.

Схимитрополит Серафим был награжден орденами святой Нины 1-й и 2-й степени (Грузинская Православная Церковь), святого Владимира 1-й степени (Русская Православная Церковь), апостола Марка 2-й степени (Александрийская Православная Церковь), святых Кирилла и Мефодия 2-й степени (Православная Церковь Чешских земель и Словакии).

Великий старец Зиновий, митрополит Тетрицкаройский, выходец из знаменитой своим старческим деланием Глинской пустыни, занимает в истории православного монашества нового времени и Православной Церкви особое место. В его лице удивительным образом сочетались святость личной жизни, любовь к людям, любовь к просвещению, умение привлечь и духовно воспитать многочисленный сонм учеников, святительское окормление паствы. Старец Зиновий стал живым связующим звеном между дореволюционным старчеством и старчеством конца XX века. Глинские старцы поддерживали связь с обителью преподобного Сергия. Келейник владыки Зиновия (ныне протоиерей Александр Чесноков) вспоминает: «Владыка Зиновий при посещении столицы и лавры считал своим долгом повидаться с отцом Кириллом (Павловым). В свою очередь архимандрит Кирилл, приезжая на Кавказ и в Закавказье, бывал у владыки Зиновия в городе Тбилиси. Моменты их встреч, бесед запечатлены на многочисленных фотоснимках, хранившихся у владыки Зиновия и у отца Кирилла».

Основой подвижнической жизни старцев является всеобъемлющая любовь к Богу и ближним, служение и милосердие. Богу посвящена вся жизнь старцев без остатка, а ради ближних старец неустанно просит в своих молитвах Господа.

25 марта 2009 года Священный Синод Украинской Православной Церкви прославил в лике святых схимитрополита Серафима (Мажуга), причтя его к Собору преподобных отцов Глинских (память 9/22 сентября).

8 марта 2010 года, в 25-летнюю годовщину преставления старца Зиновия, в схиме Серафима, пройдут торжества в Глинской пустыни и в Грузии, в местах, где старец нес свое пастырское служение.

Зиновий Чесноков

[Георг]

Уверовавшие и распинающие

Из беседы кипрского журналиста Клитоса Иоаннидиса с богословом и публицистом Захарием Раптопулосом:

– Господин Раптопулос, давайте начнем наш разговор с того, кто такой «мученик» и что означает «дать свою кровь за Церковь»?

– В «Откровении» Иоанна упоминаются: «те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои кровию Агнца» (Откр. 7,14). Евангелист Иоанн здесь говорит о всех тех, кто духовной силой, дерзновением, исповеданием веры принес в жертву даже и свою жизнь, чтобы отстоять имя Христово. Если бы мы могли созерцать дивную картину, на которой представлены «пришедшие от скорби» мученики, то различили бы в сонме шествующих в «убеленных одеждах» и приснопамятного старца архимандрита Филумена. Он пострадал на Колодце Иакова 29 ноября 1979 года в день своего Ангела. И в награду за это сподобился вечно предстоять пред престолом Агнца.

Отец Филумен происходил из Орунды. Его семья жила в Никосии. Родители, Георгий и Магдалина Хасаписы, были людьми очень благочестивыми, имели тринадцать детей, из них двое близнецов – Софоклиса и Александра. У себя дома, по рассказам близких родственников, с помощью бабушки Локсандры (Александры – А.Н.) Хасаписы в одной из комнат устроили храм и в нем молились. С малых лет дети были близки Церкви. Однажды, когда близнецам было по 14 лет, отец потерял их. Кто-то подсказал, что они убежали в Ставровуни. Там отец действительно нашел их и хотел забрать домой. Тогда Елпидий обратился к нему: «Зачем ты хочешь вернуть нас домой, ведь мы снова убежим!» Эти слова убедили отца, и он дал им свое благословение на монашество. В Ставровуни братья провели два года.

Через два года приехал поклониться в Ставровуни один экзарх из Иерусалимской патриархии. Он увидел братьев и спросил их, не хотят ли они отправиться в Палестину и подвизаться в тех местах, по которым ступали ноги Господа. От любви ко Христу и к Святой земле они выразили горячее желание, поехали к отцу и получили его родительское благословение на отъезд в Иерусалим. В Иерусалиме в двадцатилетнем возрасте они окончили Святогробскую школу. Позднее их постригли в монахи, Александра – с именем Елпидий, а Софоклиса – с именем Филумен. Затем рукоположили в диаконы и иеромонахи. Через несколько лет отец Елпидий покинул Иерусалим и отправился в Афины, где учился на богослова. А отец Филумен остался на Святой земле. Превыше получения знаний и образования его влекло познание воли Божьей, изучение аскетических творений и подвижническая жизнь в монастырях Палестины.

– Он ведь принадлежал к Святогробскому братству?

– Разумеется. Елпидий уехал и больше не возвращался. А Филумен пребыл в Святогробском братстве до самой смерти. Он служил в монастырях Иерусалимской патриархии: в обители св. Саввы Освященного, у святого Феодосия, у святого Константина, в патриаршем храме в Иерусалиме. Позднее, будучи игуменом, нес послушания у разных святынь: в Тивериаде, в Иоппии, у пророка Илии. Последние два года своей жизни он провел у Колодца Иакова.

– Там он был один?

– Один. Он был не просто служащим монахом, но «акритом», как и все монахи в Иерусалиме и на Святых местах.

– То есть «стражем»…

– Да, стражем. У некоторых святынь и особенно на Колодце Иакова находились некоторые доброжелательные люди из местных жителей, которые, будучи мусульманами, помогали. И «жили от монастыря». А если находилась христианская семья, то тем лучше! На Колодце Иакова у отца Филумена была такая помогавшая ему семья.

Я довольно долго знал отца Филумена. Однажды, когда он проводил экскурсию на Колодце Иакова, он признался нам, что постоянно чувствует давление на себя, ощущает, что его стараются «убрать» с этого места. Как вы знаете, Колодец Иакова расположен в центре подземного храма, справа и слева на стенах помещены иконы, есть и преграда, которая отделяет алтарь. Местные жители требовали от отца Филумена, чтобы он перевесил иконы и распятие, потому что они не могли смотреть на них

воспоминания о старцах - колодец Иакова.jpg (43.56 КБ) 7581 просмотр

Колодец Иакова упоминается в Ветхом завете (Быт. 33,19). Он почитается и евреями как священное место. Старец настаивал на том, что «здесь сидел Сам Господь, здесь православная святыня» (Ин.4).

– Здесь произошла Его встреча с самарянкой…

– Да. Отец Филумен не мог пойти на компромисс и согласиться с притязаниями евреев. Он был ревностный христианин, святогробец, страж. То, что было важно для него, – это подвижничество, это воля Божья. С митрополитом Лиддским, величайшим аскетом, отец Филумен прожил довольно долго вместе, и говорят люди, бывшие рядом с ними, они никогда не садились за стол трапезничать, но ели стоя. Они относились к еде как к средству подкрепления сил, которые Господь дает для подвигов и исполнения воли Его.

– Господин Раптопулос, Вы еще не сказали о том, как пострадал старец Филумен?

– Мученичество приснопамятного Филумена произошло в храме. Убийцы вошли в храм, ударили монаха топором крестообразно по голове, разбили челюсти. Когда он постарался выйти из церкви и позвать на помощь, топором усекли ноги в коленях. Они совершили убийство, когда тот служил вечерню и вышел к ним в епитрахили. Власти узнали об этом, забрали его святые мощи и увезли их в Тель-Авив на медэкспертизу. А через пять дней отдали в Святогробское братство. Через три года во время отпевания блаженной памяти архиепископа Пеллы Клавдия поступило предложение открыть гроб отца Филумена…



Об обретении мощей св. мч. Филумена вспоминает архиепископ Неаполя и Самарии Высокопреосвященный Амвросий:

– На Рождество 1982 года почил о Господе митрополит Пеллы Клавдий, и мы сопровождали его до кладбища на святую гору Сион. Тогда Патриарх велел нам достать мощи отца Филумена.

Мы открыли гроб, вынули его тело и положили на мраморную плиту соседней гробницы. Его облачение, наполовину истлевшее, монахи взяли как благословение, чтобы раздавать верующим. Его руки легко сгибались. Правая нога от лодыжки и ниже истлела, потому что убийца усек ее топором, истлели и пальцы на левой ноге. Все остальное тело было нетленным, хотя и пролежало в гробу три года. Отца Филумена снова погребли до Пасхи 1985 года, когда произошло второе обретение его мощей. Тогда его перенесли в церковь, где его мощи почили подобно мощам святых Герасима и Спиридона.

Вы мне скажете, он святой? Он, безусловно, мученик, потому что воспрепятствовал еврею молиться у христианской святыни. Когда тот позвонил в колокольчик у его дома, отец Филумен вышел к нему навстречу в епитрахили, потому что в этот час вычитывал вечерню. Еврей схватил его за бороду, повалил на землю и ударил топором. Отец Филумен, бедный, пытался на руках выползти наружу, чтобы спастись. Мы видели, что все ступени покрыты его кровью. Поэтому, без сомнения, он – мученик.

Я расскажу вам и о чудесной помощи отца Филумена. 28 октября 1985 года Патриархия назначила митрополита Палладия совершать торжественный молебен в одном отдаленном приходе. Однако тот запаздывал, братья звонили ему без конца, но никто не поднимал трубку. Они пошли к нему домой, постучались, но ответа не получили. Об этом они сообщили его духовному отцу, владыке Василию Кесарийскому, а утром, когда пришли вновь, то нашли его лежащим на полу, почти мертвым. Что же случилось? Вечером он упал в обморок и до 10 утра пролежал на полу без сознания. Вызвали «скорую помощь». Вместе с владыкой Василием Кесарийским пришел и монах Софроний, у которого был палец отца Филумена (отец Софроний, игумен монастыря святого Спиридона в Иерусалиме, облачал убиенного отца Филумена и тогда сохранил у себя его мизинец – А.Н.). Все плакали. Вдруг отец Софроний говорит:

– Ваше Высокопреосвященство, благословите, я перекрещу его мощами отца Филумена?

– Делай, что можешь!

Отец Софроний вынул мощи и перекрестил лицо владыки Палладия со словами тропаря: «Мученицы Твои, Господи, во страданиях своих венцы прияша нетленныя от Тебе, Бога нашего»… Как только отец Софроний перекрестил владыку, тот глубоко вдохнул и произнес:

– Где я, где я?

Вот пример святости отца Филумена.

[Георг]

Тихий свет подлинности.
К 90- летию архимандрита Кирилла (Павлова)

воспоминания о старцах - 28278.p.jpg (42.06 КБ) 7559 просмотров

Вопрос о том, есть ли сегодня старцы и если да, то как их найти, слышит время от времени каждый священник. Архимандрит Кирилл (Павлов), многолетний духовник Троице-Сергиевой Лавры, как правило, на это вопрошание отвечал так: «Про старцев не знаю, но старики есть». Хотя именно он и был, и остается одним из тех немногих, кого старцем можно именовать не только по возрасту, но и в полном согласии с тем, какое значение усвоилось этому слову в традиции Православной Церкви. Богатейший духовный опыт, неложные смирение и любовь, подлинное беспристрастие, переходящее в то бесстрастие, которое и является целью христианского подвига, преуспеяние в добродетелях – вот те качества, которые видели на протяжении долгих лет в отце Кирилле как его духовные чада, так и люди, которых Господь лишь однажды, может быть, привел в его келью за разрешением сложного недоуменного вопроса, за молитвенной помощью или просто – за тем утешением, которого так недостает современному человеку, живущему в мире холодном и жестоком.

Наверное, еще несколько лет тому назад не было бы никакой нужды рассказывать об отце Кирилле, пояснять, какое место он занимает в новейшей истории русского Православия. В его келию в Патриаршей резиденции в Переделкино стекались исповедники со всей Руси, из тех стран, которые именуют ближним зарубежьем, и из тех, которые как были, так и остаются дальним. Монашествующие и духовенство, лаврская братия нынешняя и уже бывшая, миряне и архиереи, наконец, почивший Святейший Патриарх Алексий приходили к всероссийскому духовнику, чтобы покаяться, примириться с Богом, услышать слово спасения. Думаю, каждый, кто знал в это время отца Кирилла, согласился бы с тем, что на нем с удивительной полнотой и силой сбывалось слово преподобного Нифонта Цареградского, ответившего однажды ученику на вопрос о том, каковы будут подлинные подвижники последних времен – не совершающие явных чудес, но благоразумно скрывающие себя среди людей и идущие путем делания, растворенного смирением.

Но Господу было угодно искусить многоценное злато его праведности последним и самым тяжким и долговременным искушением: чуть меньше шести лет тому назад архимандрит Кирилл перенес инсульт, который сначала обездвижил его, а затем практически лишил возможности общения с внешним миром. Практически, но не до конца. Прикованный к постели, мужественно терпящий свою болезнь, он не ищет поддержки и утешения, но в краткие моменты, когда силы возвращаются к нему, сам поддерживает и утешает, увещевает молиться и не унывать, и еще – заботиться о здоровье…

Мы публикуем скромное приношение, написанное к девяностолетнему юбилею Батюшки,-- статью его келейницы, инокини Наталии (Аксаментовой), на протяжении последних полутора десятилетий постоянно находящейся при нем и день за днем благодарно впитывающей тот тихий свет, о котором она говорит, рассказывая об отце Кирилле. Ее текст нельзя отнести к жанру воспоминаний – Батюшка по-прежнему с нами, и время для них еще не наступило. Скорее, это свидетельство о том чуде, которым и сегодня остается его жизнь, о той силе, которая, по слову Христа, является в предельной немощи изможденного и истонченного страданием тела. Свидетельство, такое нужное и такое важное для нас.

Игумен Нектарий (Морозов)

Тихий свет подлинности

Так вышло, что инсульт случился на моих глазах — внезапно, быстро и с какою-то возмутительной бесцеремонностью. За две-три минуты до этого я ввалилась в больничную палату — весело, шумно, с рюкзаком, сумкой, термосами… Батюшка поправил очки, пошутил над моим альпинистским видом, взял с тумбочки Евангелие, присел на край кровати. Я потрошила свой рюкзак, расставляла термосы с горячей едой, на ходу рассказывала какую-то забавную историю из нашей переделкинской жизни… Вдруг он стал клониться к подушке. Правой рукой снял с себя очки, успел положить их на тумбочку… и рухнул всем корпусом на кровать, завалившись на левую сторону. Пока медсестры бегали за лечащим врачом, я оставалась с ним в палате один на один. Я беспомощно плакала и теребила батюшку, за рукав. Казалось, он в беспамятстве… Но вот он, никогда не оставлявший без внимания ничьей беды, вновь открыл глаза, приподнял голову, повернулся в мою сторону и тихо, но спокойно и твердо произнес: «Ничего не бойся… Слава Богу за всё…». И голова его снова безжизненно упала на подушку. Так была проведена черта между двумя совершенно разными жизнями — жизнью до и жизнью после инсульта.

***

Судя по тому спокойному мужеству, с каким были произнесены эти последние слова — случившееся не застало его врасплох. Оно застало врасплох меня и всех нас — тех, кто окружал и выхаживал первые восемь месяцев после инсульта, и тех, кто не имел возможности послужить ему практически, но мыслями и молитвами своими пребывал с нами и с ним — у его металлической кроватки с выдвижными бортиками… Все мы тогда загоревали, затужили обреченно и сиротливо в своей — без него — никомуненужности, неприкаянности, одинокости. Такое уж у отца Кирилла удивительное человеческое свойство — рядом с ним никто не ощущал себя ненужным, забытым, безнадежно неисправным. Инсульт не собирался сдавать позиции. Скоропостижная, громом обрушившаяся беда продолжилась многотрудным и очень долгим подвигом. Подвигом доверия и поразительной преданности Богу. И подвиг этот, как убеждаемся мы вот уже почти шесть лет,— есть великое обо всех нас Божие попечение и недомыслимая Его к нам милость.

***

Никто не мог и предположить, что мы дотянем, сдюжим, доживем, дотерпим до такой вот даты, до 90-летия. И без инсульта встретить такие годы нелегко, а уж с инсультом… Силы отца Кирилла, конечно, оставляют. Но — не побоюсь парадокса — подобного рода слабость и бессилие возможно понести только чрезвычайно сильному человеку. Когда слабому плохо, об этом «плохо», как правило, должен знать весь мир. А батюшка и сейчас не перекладывает ни на чьи плечи своего креста. Слова «плохо» мы не слышали от него еще ни разу. Были моменты, когда мы даже упрекали его в том, что он никогда нас ни о чем не попросит, ни на что не пожалуется, не проявит чисто человеческой, извинительной в его положении слабости. — Как я могу… Вы ведь не железные,— отвечал он. Навык уважительного и бережного отношения к людям, к их труду, привычка ни в коей мере не обременять их собою — это казалось чем-то «само собой разумеющимся», но в годы его болезни вдруг засверкало перед нами как алмаз.

***

Добрая традиция человеческих взаимоотношений обязывает нас помнить события и даты. Мы шлем друг другу телеграммы, устраиваем праздники родным, дарим подарки друзьям, произносим слова благодарности близким и знакомым. И каждому чего-то желаем: счастья, здоровья, благополучия… Но что, скажите, можно пожелать в день 90-летия бесконечно изможденному и бесконечно дорогому многим из нас человеку? Конечно, есть что пожелать — даже если и не затягивать бодрым многоголосьем «Многая лета», даже если о крепком здоровье говорить как-то уже странно и неловко, даже если просто сочувственно и благодарно помолчать у этой металлической кровати с выдвижными бортиками… Вспоминаются собственные батюшкины слова, сказанные им года два назад, когда он еще имел силы и желание хоть что-то говорить: «Человеку ведь ничего не нужно, кроме милости Божией!». Вот такая история получается: нам, еще здоровым, крепким, еще молодым и сильным, нужно достаточно много всего — и пятерку на экзаменах, и расположение начальства, и хорошо проведенный отпуск, и красивое осеннее пальто… А ему, лишенному абсолютно всего, всех атрибутов нормальной и полноценной человеческой жизни,— ничего не нужно, кроме милости. Он ничего не просит — ни прежнего здоровья, чтобы можно было теплым летним вечерком пройтись по садику и покормить птиц; ни более-менее сносного зрения, чтобы видеть и узнавать тех, кто его навещает; ни возможности послужить вместе с милой его сердцу братией в родной Лавре; ни возможности самостоятельно повернуться с боку на бок;… Считающий себя грешником ничего не желает у Бога просить, кроме уже ниспосланного. Потому что это ниспосланное — не обделенность вовсе, а новый дар и новое служение. Потому что — Господь даде и Господь отъят. Буди Имя Господне благословенно отныне и до века.

***

Единственное право, которое решительно оставлял за собою отец Кирилл,— это право отстаивать собственную обыкновенность, незначительность… Не думаю, что кто-то вспомнит хотя бы одно его откровение о случаях сверхъестественной ему помощи, о небесных знамениях и чудесных явлениях — всего того необычайного, что могло поставить батюшку в исключительное положение среди людей. Как он расстраивался, когда в начале 90-х, кажется, в «Комсомолке», появилась статейка о его почти сказочной прозорливости! Досаде его не было предела. Статейка была действительно примитивная, плоская, пошлая, но дело свое сделала — Переделкино стали осаждать толпы зевак, желающих заглянуть в будущее. Только будучи уже парализованным, он иногда как бы нечаянно срывал заветные покровцы с мистической стороны своего бытия, но тут же спешно спохватывался… — Ты молишься, батюшка, да? — спрашиваем мы, разглядев его необычайное состояние и, ожидая услышать, быть может, нечто. — Да нет, так… Вспоминаю вот… — и делает вид, что засыпает. Однако от нас, неотступно дежурящих у его кровати день и ночь, не могло быть совершенно утаено его иноческое бодрствование. То он произносит разрешительную молитву, то перечисляет чьи-то имена, то пытается ( когда еще мог) тихонечко что-то напеть из всенощной или литургии… С людьми, на людях прошли все пятьдесят лет его монашества; с людьми, в памятовании о их горестях и заботах он пребывает и по сей день.

***

Старцем он себя, насколько я могу судить, никогда не считал. Но также не считал себя в праве отказывать приходящему. Это породило великую проблему — как сделать так, чтобы желающие попасть к нему люди все-таки побывали в его переделкинской келье и чтобы батюшка имел хоть какое-то время на отдых?.. — Что я могу? — говаривал он в те дни.— Разве только выслушать человека? И он выслушивал… Было время, что и с полудня до двух часов ночи… В обеденные часы, забывая снять кухонный передник, я прибегала звать его на трапезу, к нам в соседний корпус. Даже если ему было не до еды — он приходил всегда вовремя. К тому же считал непременным своим долгом принять участие в послеобеденном мытье посуды. Без тени мрачной серьезности, без напыщенной назидательности — весело, благодушно, как будто это само собой разумелось — перемывал гору наших грязных тарелок и чашек (другую гору мы с сестрами успевали спрятать), а после снова шел принимать людей… Так — каждый день. И нам это тоже, в конце концов, стало казаться делом обычным. Ну, моет батюшка посуду и моет — что тут такого?..

***

Не зная батюшки так, как знали его другие (и сорока-, и пятидесяти-, и шестидесятилетним), я сподобилась увидеть только эту просветленную старость, излучающую радость и умиротворение, не способную ни на гнев, ни на малейшее раздражение чужой несуразностью… Казалось, все дается ему легко, воздушно, органично его собственной природе. Но, судя по его собственным рассказам, его путь в монашестве — путь жесткого постоянного и углубленного самоконтроля. Все требовало, хотя и безвидного, но колоссального труда. Никакой поблажки, входящей в противоречие с евангельскими заповедями, он себе не позволял. Другое дело, что его требовательность к самому себе никогда не приводила к аскетической суровости в отношениях с окружающими. Он действительно имел очень доброе и милостивое сердце. Никто не мог упрекнуть его в черствости и замкнутости, в том поведении, которое неискусные подвижники обычно оправдывают своими «исключительными» подвигами и отрешенностью от суеты… Смею думать, что первостепенным в его личном подвиге было не количество положенных поклонов и пройденных четок, а заповедь о любви. Не обидеть человека, сохранить бы мир в его сердце — вот, пожалуй, главная забота батюшки, его ключевое переживание на всякий час. А ведь сколько приходило к нему и просто психически больных людей, которым a priori немыслимо было угодить — а отец Кирилл покорно внимал тмочисленным в свой адрес упрекам, требованиям вновь и вновь выслушать, принять на исповедь…

***

Зачастую складывалось впечатление, что не было и вовсе никакого подвига. Так просто и доступно он себя вел. Не было ни одного случая, чтобы он отказал кому-либо, ссылаясь на необходимость чтения монашеского молитвенного правила. Можно было предположить, что правило он просто опускает. На самом деле он исполнял его после полуночи. Когда правило помогала читать я — оно существенно сокращалось. Потому что я уставала, а он очень предупредительно относился к чужому изнеможению и не позволял себе возлагать на нас «бремена неудобоносимые»… А ведь он любил это предписанное лаврским уставом келейное правильце, любил, как источник живительной влаги. Таким образом, я не столько помогала, сколько лишала его драгоценных минут утешения. Но в его присутствии об этом не думалось; просто верилось, что все происходящее прекрасно. А то, что еще будет — будет только хорошим, светлым, добрым и нескончаемым… Таким, как любовь в его лучистых глазах.

***

Рядом с ним у тебя всегда было право на ошибку. Мало того — у тебя было право иметь собственное мнение. Несогласие не вызывало у отца Кирилла ни недоумения, ни огорчения (огорчения он, по крайней мере, не показывал). Он с интересом и уважением выслушивал иную точку зрения и, если убеждался в ее обоснованности, мог изменить свою. Отец Кирилл никогда не доминировал и никому не навязывал своих представлений о жизни. Выслушав вопрошавшего, неспешно расспросив о подробностях дела, он деликатно предлагал свой вариант решения проблемы, а дальше — наше право выбирать. Жизнь сама открывала впоследствии, что его совет был единственно верным. Я не перестану удивляться тому, с какою легкостью иные духовники могут развести супружескую пару, направить в монастырь колеблющегося в своем выборе человека или как-то еще кардинально и грубо поменять человеческую судьбу. Отец Кирилл относился к человеку предельно бережно, взвешивал каждое свое слово, чтобы не задеть чужого самолюбия, не поранить немощную душу. А на ошибку он — не то что грубо не указывал, но вообще делал вид, что ничего не происходит. Давал человеку возможность самому разобраться в заблуждении. Недаром один из его любимых фрагментов «Отечника» — история с Пименом Великим, не обличившим дремавшего на клиросе во время службы брата, но давшим ему спокойно отдохнуть. Его умение предпочитать ученичество учительству, послушничество начальствованию поражало до глубины души. Другое дело, что нам самим следовало иной раз догадаться — не столько делиться с ним своими соображениями, сколько помолчать в его присутствии. Пользы от этого было несравненно больше.

***

Из категории обыкновенных добродетелей и его монашеская дисциплинированность. На моей памяти есть случаи, когда он имел право вполне самостоятельно принять решение в той или иной ситуации, но звонил в Лавру, чтобы испросить благословение наместника. Однажды, когда наместник отсутствовал, отец Кирилл направился в переделкинский храм испрашивать разрешение у здешнего настоятеля. Когда же не оказалось и настоятеля, чтобы получить одобрительный или отрицательный ответ, отец Кирилл принял решение отказаться от предложенного ему мероприятия. И это — невзирая на то уважение, с каким и само лаврское начальство относилось к батюшке. В первые восемь месяцев инсульта, когда жизнь его буквально висела на волоске – разговоры о смерти, о возможном скором ее посещении стали неотъемлемой частью нашего больничного бытования. Был момент, когда нам пришлось спросить еле живого батюшку, где бы он желал быть захороненным. Не правда ли, странно спрашивать о таких вещах послушливого монаха? И он дал нам понять, что это действительно странный вопрос. «У меня есть начальство, чтобы распорядиться в этом»,— ответил батюшка.

**

В 2009 году у отца Кирилла не только 90-летний юбилей, но исполняется еще и 55 лет со дня его монашеского пострига, 55 лет диаконской и священнической хиротоний… Это очень серьезные цифры. Надо еще учесть, что на долю его поколения выпало слишком много тяжелых испытаний. Человеку с его биографией, дожившему до таких лет, можно только подивиться. Тут и коллективизация, заставившая страдать родных и близких, и полуголодная юность в обстановке тотальных доносов и повсеместных арестов, и Отечественная Война, и небывалая тяжесть послевоенных лет. А уж о том, каково было учиться в духовных школах и спасаться в монастыре в атеистическом государстве — и говорить не приходится … Иногда задумываешься о том, что же должно преобладать в характере человека, прошедшего такие испытания и сохранившего не только человеческий облик, но и детское жизнелюбие?.. Воля, твердость характера? Да, они есть, безусловно. Вера и решимость? — и они присутствуют также. И все-таки ничего нет тверже и сильнее… мягкого сердца, исполненного состраданием ко всему миру. Он не считал себя благодетелем человечества, напротив — он был счастлив своей возможностью делать добро. Облагодетельствованным был он сам. Года три назад, уже прикованный к постели, он сказал: — Я благодарю Бога за то, что мне довелось послужить людям…

***

Вспоминаю сейчас годы его исповедей в Переделкино. Наши коридоры были буквально до потолка завалены коробками с конфетами, упаковками книг и иконочек — вручить приходящему подарок было делом непременным. Батюшка получал массу удовольствия, когда было что подарить человеку. А уж шоколадки раздавались им повсюду: помимо непосредственно приезжавших к нему людей, еще и дворникам, садовникам, сантехникам, сторожам, милиционерам, электрикам, трудившимся в резиденции, и каждый бывал спрошен о здоровье, о текущих делах… То веселое воодушевление, с которым батюшка вручал тебе угощенье, обязательно передавалось твоему сердцу. А в одиночестве отец Кирилл не оставался даже во время кратких вечерних прогулок — обязательно кто-то «пристраивался» для беседы. — Как там наш батюшка? — спрашивали у меня со слезами на глазах милиционеры, дворники, сантехники, когда я ненадолго наведывалась в Переделкино из больницы. Так же теперь горюют и безответные письма. Теперь мы просто выписываем имена отправителей и отдаем эти списки в алтарь на поминовение, а прежде батюшка тщательно работал над каждым из этих посланий. В течение месяца ему приходилось отвечать на двести или более писем, а если с этой «месячной нормой» не справлялись — количество, соответственно, возрастало… Но сегодня и я сама, как никогда прежде, ощущаю эту острую необходимость в его чутком и пристальном внимании к моей душе. И очень жалко других. Они подчас и от самых близких не получают толики того тепла и внимания, которыми в своих письмах одаривал их батюшка. Что примечательно: более всего его любви и поддержки доставалось именно человеку-грешнику, тому нищему духом, который сам считал себя таковым… Отец Кирилл был просто счастлив, встречая такую душу.

***

…И все-таки он — с нами. А мы — в его добром сердце. Многих, я знаю, согревает одна только мысль о том, что существует келья в Переделкине, существует эта металлическая кроватка, специально приспособленная для «лежачих» больных, существуют замечательные противопролежневые матрасы, которые обеспечивают такому больному относительный комфорт… Существует, да нет — живет, молится и поминает нас наш дорогой, милый и добрый отец Кирилл. Когда, в тот первый ужасный год после инсульта, он в очередной раз умирал, и шла речь о трахеостоме, нам было предложено вести его в Германию, к лучшим, как принято считать, врачам, к лучшей медицине. Святейший Патриарх был готов содействовать со своей стороны. По его поручению приехал тогда в больницу лаврский наместник, чтобы так же поднять вопрос о Германии. Только в этот раз отец Кирилл не послушался. Еле живой, изможденный пневмонией и мучительными бронхоспазмами, он тихо произнес: «Никуда не поеду». А врачи у нас в России — самые лучшие. И тогда спасли нас, и еще не один раз спасали с Божией помощью за эти годы. Если сейчас перечислить имена всех медиков, принимавших непосредственное участие в лечении батюшки, получится серьезный список. От академиков и заведующих отделениями до простых сестер-хозяек и лаборанток. Всем им — низкий земной поклон. Они — прямые «виновники» 90-летнего юбилея отца Кирилла.

***

О его жизни еще будет собирать материалы лаврская братия, составят свои воспоминания те, кто не один десяток лет его знал…Все это непременно будет со временем, а сегодня — сегодня мы просто храним в наших сердцах чувство благодарности за тот тихий, кроткий свет христианской подлинности, который излучают на нас жизнь, подвиг и даже сам облик этого человека. Христианин воспринимает человеческие потери не совсем как потери, и животному паническому страху нет места в его душе. Страшно утратить ту ниточку духовной связи, которая объединяет нас с теми, кого мы любим и кто душу свою за нас полагал. Но это в нашей власти — потерять или не потерять.

***

Вот так едешь порою в трамвае или метро. Кругом многолюдье, обычная московская толкучка, суета… А у тебя в рюкзачке маленькая такая книжка лежит, любимая книга твоего духовника, с которой он никогда не расставался и знал почти наизусть… Новый Завет называется. Открываешь ее на любой странице… Мы сильные должны носить немощи бессильных и не себе угождать… И видишь перед собою лицо этого человека, в душе которого любая твоя горечь утопала, как в море. И понимаешь, что ничто не может прекратиться совсем, когда есть такое Слово у земнородных. Слава Богу за всё… А как же иначе?

Инокиня Наталья (Аксаментова)

[Георг]

доцент МДАиС Ю. Максимов

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин) как лекарь от современных соблазнов

статья большого объёма, поэтому - только ссылка.
Очень интересная!

[Георг]

11 апреля 2010 года — 100 лет со дня рождения старца архимандрита Иоанна (Крестьянкина, † 5 февраля 2006 года)

ссылка на списак статей, посвящённых памяти старца архимандрита Иоанна (Крестьянкина)

воспоминания о старцах - 28582.p.jpg (16.37 КБ) 7535 просмотров

[Георг]

Архимандрит Серафим (воспоминания архимандрита Тихона (Шевкунова))

воспоминания о старцах - 29159.p.jpg (25.39 КБ) 7483 просмотра

Отец Серафим был для меня самым загадочным человеком в Псково-Печерском монастыре. Происходил он из остзейских баронов. После окончания Тартуского университета в тридцатые годы пришел в монастырь на послушание к старцу Симеону.

Отец Серафим мало общался с людьми. Жил он в пещере, приспособленной под келью, очень сырой и темной. На службе он стоял весь углубленный в молитву, низко склонив голову, изредка, по-особому легко и благоговейно, совершая крестное знамение. И по монастырю отец Серафим проходил всегда такой же сосредоточенный. Нам, послушникам, преступлением казалось отвлечь его. Правда, иногда он сам коротко обращался к нам. Например, возвращаясь в келью с литургии, всегда давал просфору дежурному на монастырской площади. Или как-то один послушник – Саша Швецов – подумывал о том, чтобы оставить монастырь. Отец Серафим неожиданно подошел к нему и топнув ногой строго прикрикнул: «Нет тебе дороги из монастыря!». Сам он, прожив здесь безвыходно 60 лет, говорил: «Я даже помыслом не выходил из обители». В 1945 году его, правда, как немца выводили на расстрел наши солдаты, но потом передумали и не расстреряли.

Вообще, несмотря на свою замкнутость и суровость, он был необычайно добрым, любящим человеком. И его в монастыре все бесконечно почитали и любили. Хотя и относились со страхом, точнее с трепетом, как к человеку, живущему на земле с Богом, как к живому святому.

Помню свое наблюдение тех лет. Я некоторое время был иподьяконом у отца Наместника архимандрита Гавриила и заметил, что когда отец Серафим входил в алтарь, Наместник поспешно поднимался со своего места навстречу ему и приветствовал его с особым почтением. Больше он так не относился ни к кому. Каждое утро, зимой и летом, ровно в четыре часа, отец Серафим выходил из своей пещерной кельи, коротко осматривал монастырь – все ли в порядке – и, возвратившись в келью, растапливал печь, которую из-за пещерной сырости приходилось топить почти круглый год. Думаю, он ощущал себя особым хранителем монастыря, а может это и вправду было ему поручено. Во всяком случае, голос этого немецкого барона, великого монаха-аскета, прозорливого подвижника был всегда решающим в самых сложных решениях, которые приходилось принимать братии монастыря.

Отец Серафим редко говорил какие-то особые поучения. В прихожей его суровой пещерной кельи висели листы с высказываниями из святителя Тихона Задонского, и тот, кто приходил к нему, часто довольствовался этими цитатами или советом отца Серафима: «Побольше читайте святителя Тихона».

Все годы жизни в монастыре отец Серафим во всем довольствовался самым малым. Не только в еде, во сне, в общении с людьми, но и даже, казалось бы, в совсем обычных вещах. Например, в бане он никогда не мылся под душем, ему всегда хватало лишь одной-единственной шайки воды. Когда послушники спросили у него, почему он не использует душ, ведь в нем воды сколько угодно, он буркнул, что под душем мыться, все равно, что шоколад есть.

Как-то, году в 84-м, мне довелось побывать в Дивеево. А тогда это было не так просто как сейчас: поблизости находился закрытый военный город. Старые дивеевские монахини подарили мне частицу камня, на котором молился преподобный Серафим. Вернувшись в Печоры, я решился подойти к отцу Серафиму и подарить ему эту святыню, связанную с его духовным покровителем. Отец Серафим сначала долго стоял молча, а потом спросил:

– Что я могу за это для вас сделать?

Я даже немного опешил.

– Да ничего… – но потом выпалил самое сокровенное: – Помолитесь, чтобы я стал монахом!

Помню, как внимательно посмотрел на меня отец Серафим.

– Для этого нужно главное, – сказал он негромко, – ваше собственное произволение.

О произволении к монашеству он еще раз говорил мне через много лет, совсем при других обстоятельствах. Я тогда был уже в Москве на послушании у владыки Питирима. А отец Серафим доживал последний год своей земной жизни. Он уже, кажется, почти не вставал. Приехав в монастырь, я зашел повидать старца в его пещерную келью. И вдруг он сам завел разговор о монастыре, о нынешнем положении монашества. Это было очень необычно для него и тем более драгоценно. Из этого разговора я запомнил несколько главных мыслей.

Во-первых, отец Серафим говорил о монастыре с огромной, невыразимой любовью, как о величайшем сокровище:

– Вы даже не представляете, что такое – монастырь! Это… жемчужина, это удивительный бриллиант в нашем мире! Только потом вы это оцените и поймете.

Затем он сказал о главной проблемы сегодняшнего монашества:

– Беда нынешних монастырей в том, что люди приходят сюда со слабым произволением.

Только теперь я все больше понимаю, насколько глубоко было это замечание отца Серафима. Жертвенного самоотречения и решимости на монашеский подвиг в нас все меньше. Об этом, наблюдая за молодыми насельниками обители, и болело сердце у отца Серафима.

И наконец он сказал очень важную для меня вещь:

– Время больших монастырей прошло. Теперь будут приносить плод небольшие обители, где игумен будет в состоянии заботиться о духовной жизни братии. Запомните это. Если будете наместником – не берите много братии.

Таков был наш последний разговор в 1989 году. Я тогда был простым послушником, даже не монахом.

Прозорливость отца Серафима не вызывала у меня и моих монастырских друзей никаких сомнений. Сам отец Серафим очень спокойно и даже несколько скептически относился к разговорам о чудесах и прозорливости. Как-то он сказал:

– Вот все говорят, что отец Симеон был чудотворец, прозорливый. А я, сколько с ним жил рядом, – ничего не замечал. Просто хороший монах.

Но я не раз на своей судьбе испытал силу дарований отца Серафима.

Как-то летом 1986 года я проходил мимо кельи старца и увидел, что он собирается сменить лампу в фонаре у себя на крыльце. Я подошел к нему, принес табурет и помог вкрутить лампу. Отец Серафим поблагодарил меня и сказал:

– Одного послушника архиерей забрал в Москву на послушание. Думали, что ненадолго, а он там и остался!

– Ну и что? – спросил я.

– Ну и все! – сказал отец Серафим. Развернулся и ушел в свою келью.

В недоумении и я пошел своей дорогой. Какого послушника? Какой архиерей?..

Через три дня меня вызвал Наместник архимандрит Гавриил. Он сказал, что ему сегодня позвонил из столицы архиепископ Волоколамский Питирим, Председатель Издательского отдела Московского Патриархата. Владыка Питирим узнал, что в Печорском монастыре есть послушник с высшим кинематографическим образованием и обратился с просьбой к отцу наместнику прислать его в Москву: срочно нужны были специалисты, чтобы готовить телевизионную и кино-программу к 1000-летию Крещения Руси, празднование которого намечалось через два года. Послушником, о котором шла речь, был я. Кажется это был самый страшный день в моей жизни. Я умолял отца Гавриила не отправлять меня в Москву, но он уже принял решение:

– Я из-за тебя с Питиримом ссориться не буду! – отрезал он в ответ на все мои мольбы.

Лишь позже я узнал, что возвращение в Москву было еще и давней просьбой моей матушки, которая надеялась отговорить меня от монашества, а отец Гавриил очень жалел ее и ждал повод отправить меня к безутешной родительнице. А жесткие формулировки были в его обычном стиле.

Конечно же, я сразу вспомнил свой последний разговор с отцом Серафимом о послушнике, об архиерее, о Москве и бросился к нему в келью.

– Воля Божия! Не горюйте. Все к лучшему, вы сами это увидите и поймете, – ласково сказал мне старец.

Как же, особенно первое время, было тяжело снова жить в Москве. И тяжело именно потому, что, просыпаясь ночью, я понимал, что поразительный, несравнимый ни с чем мир монастыря – с отцами Серафимами, Иоаннами, Нафанаилами, Мелхиседеками, Александрами – далеко, за сотни километров, а я здесь, в этой Москве, где ничего подобного нет!

[Георг]

“Жизнь, нравственность, вера” – передача Камчатской студии Радио России от 20 апреля 2010 г. Ведущие: Елена Злотник и архиепископ Петропавловский и Камчатский Игнатий. Владыка рассказывает об удивительной биографии старца отца Иоанна (Крестьянкина)

воспоминания о старцах - image2365_200.jpg (37.97 КБ) 7480 просмотров

Ведущий: — Мы хотели бы вам рассказать об одном замечательном человеке, о священнослужителе. Это архимандрит Иоанн, в миру Иван Михайлович Крестьянкин. Он родился 11 апреля 1910 года в городе Орел. 5 февраля 2006 года умер в Псково-Печерском монастыре. Священнослужитель Русской Православной Церкви, около 40 лет он был насельником монастыря и является одним из наиболее почитаемых старцев в Русской Православной Церкви, и что самое интересное — это наш современник. Он жил в XX и даже застал XXI век, и вот сегодня очень бы хотелось поговорить об этом замечательном человеке. Архимандрит Иоанн решил посвятить себя служению Богу еще в детстве. Как вы думаете, как у маленького мальчика могут возникать такие серьезные порывы?

Архиепископ Петропавловский и Камчатский Игнатий: — Просто так они никогда не возникают. Мы знаем несколько житий святых, например Сергия Радонежского, когда еще до того как выйти из утробы матери на свет, он был отмечен Богом. Сам Господь даровал ему такую тягу к Самому Себе, такое влечение. Далее, мы знаем ветхозаветного пророка Иеремию. Он сам о себе говорит: «Господь, обращаясь ко мне, — так он говорит — сказал: «Еще до того как ты вышел из утробы матери твоей, Я избрал тебя, Я призвал тебя». Есть такие счастливые избранники Божии, которые задолго до рождения, а быть может и до зачатия избраны Богом на служение Ему. Ну, а в конце концов, ведь служить Богу — это значит служить людям. На особое служение ближнему своему, и не одному, а многим, многим десяткам и сотням тысяч, вот таким и был батюшка Иоанн Крестьянкин. Почему мы сегодня говорим о нем? Потому что еще в самом начале нашей передачи вы упомянули день его рождения - 11 апреля 1910 года. То есть 11 апреля исполняется 100 лет со дня его рождения, и мы, наша епархия приняли такое решение, посвятить эту неделю этому великому старцу. На сайтах нашей епархии опубликовано несколько материалов о нем, очень интересных. Мы сделали несколько буклетов, собираемся также 23 апреля в областной библиотеке имени Крашенинникова провести вечер, посвященный этому удивительному старцу. Там будут показаны довольно редкие видеоматериалы о его жизни, там будет выставка его книг, будет рассказано о старчестве, как таковом, и там конечно же выступят те люди, которые его прекрасно знали, в том числе и я. Я имел великое счастье и честь быть духовным сыном этого знаменитого старца.
Так вот. Будучи маленьким мальчиком, он пришел в храм, в это время в храме служил владыка епископ Николай Никольский, довольно известный иерарх нашей церкви, и когда он подошел под благословение владыки, владыка спросил его: «Кем ты хочешь стать?» И тот, не задумываясь, ответил: «Монахом». Владыка посмотрел на него и сказал: «Только сначала окончи духовную семинарию, затем примешь монашеский постриг», и благословил его на этот путь, ну а дальше началась жизнь отца Иоанна, которая привела его к монашеству, а затем через большой, глубокий подвиг самоотвержения и служения людям, к всероссийскому старчеству.
Это действительно человек удивительный, всероссийский старец. Я знал всего трех таких людей: это отец Николай Гурьянов ныне почивший, отец Кирилл Павлов - духовник Троице-Сергиевой лавры, и вот, третий старец — мой батюшка, почивший не так давно архимандрит Иоанн Крестьянкин.

— Давайте прочтем еще одну маленькую историческую выдержку нашим слушателям. До того, как стать уже действительно священнослужителем, хотя и служил он в детстве в церкви, он успел поработать бухгалтером. Он окончил бухгалтерские курсы, работал по специальности в Орле. Однако частая сверхурочная работа мешала ему посещать церковь. Когда он воспротивился таким порядкам, сразу же был уволен. Некоторое время он был безработным, а в 1932 году переехал в Москву, где стал главным бухгалтером на небольшом предприятии. Эта работа не мешала ему посещать богослужения, он участвовал во встречах православных молодых людей, на которых обсуждались вопросы церковной жизни. Ну а затем стал он служителем Церкви. В 1944 году он стал псаломщиком в московском храме рождества Христова в Измайлово, а в январе 45-го дьяконом. Он был рукоположен в безбрачном состоянии митрополитом Николаем Ярушевичем. Давайте немножко объясним нашим слушателям, что значит, был рукоположен в безбрачном состоянии. И почему так сильно в нашей Церкви разделяется быть рукоположенным уже будучи женатым человеком либо быть рукоположенным в безбрачном состоянии?

— У нас ныне существует два только состояния священства: это черное священство и белое. Черное священство — это священники в монашеском сане, те которые дают обеты: обет послушания, обет нестяжания, обет безбрачия; и белое священство, которое выполняет все что необходимо священнослужителю: и требные богослужения, и молитву за паству, и окормление своей паствы, но они имеют свою семью, свою собственность и живут в миру, как люди, обычные мирские люди, только вот такое служение осуществляют они. С 1920 до 2000 года в нашей церкви был еще третий вид священства - так называемый целибат, то есть когда священник не принимал иночества, но и не обзаводился семьей. Тогда тоже так можно было. Вот так и жил отец Иоанн Крестьянкин, не будучи еще монахом, будучи еще, так сказать, одиноким человеком. Но сейчас целибат в нашей церкви упразднен. Архиерейским собором 2000 года было предписано молодым людям, которые желают принять священство, до этого либо принять монашество, либо обзавестись семьей, и уже после того как человек принимает священный сан он уже не имеет права обзаводиться семьей. Так что это просто надо решить до того как принимать священство. И вот отец Иоанн, поскольку тогда был целибат, не монахом вступил на священнический путь.

— Владыка давайте вернемся к нашему священнослужителю, о котором мы сегодня разговариваем, к нашему великому старцу. Как пишется в его истории, он много проповедовал, пользовался любовью к прихожанам, но находился на плохом счету у органов советской власти, в том числе и из-за нежелания сотрудничать с ними. В его жизнеописании говорится, что от молодого священника требовали уступок невозможных, и когда обстановка вокруг него накалилась особенно, он обратился к патриарху московскому Алексею I, который морально его поддержал.

— Да было действительно так. Надо сказать, что священники в советское время ограничивались в своей деятельности настолько, насколько это было возможно. Потому что священнослужители — это люди исключительно образованные, это люди которые оканчивали Московскую Духовную Семинарию и Академию, а по советским меркам эта степень образования была исключительно высока. Я знаю даже случаи когда в Московскую духовную семинарию, Киевскую духовную семинарию приводили слушателей высшей военной политической академии, для того чтобы они послушали, как необходимо вести беседы с людьми. Чтобы у священников, будущих священников чему-то поучились, даже сами замполиты об этом мне рассказывали. Потом, в семинарии, в академии изучали и до сих пор изучают огромное количество таких предметов, о которых в светских вузах даже не слышали, например богословие, сравнительное богословие, догматическое богословие, историю церкви, историю Русской Православной Церкви, причем изучали на очень серьезном историческом материале, а о Церкви наши слушатели, даже слушатели исторических университетов ничего практически не знали. Кроме того, отец Иоанн Крестьянкин, поскольку он был божьим избранником, обладал удивительным духовным зрением, прозорливостью, как бы мы говорили, и конечно это привлекало к нему людей.
Почему же, собственно, так ограничивали органы КГБ этого великого старца? Понятно почему. Это же такой мощный конкурент. Везде и всюду в головы нам вдалбливалось: Бога нет! Что все попы - пьяницы, что они сами-то в Бога не верят, безграмотны, и тут такой светоч жизнью своей, словом своим опровергает все эти небылицы касающиеся Церкви. Как же можно его не ограничивать? Более того, ограничивали самыми разными способами. Ну например, был такой человек в Псково-Печерском монастыре, не стану называть его имени, который, не будучи монахом по душе, носил монашескую рясу приняв монашеский постриг. И вот ему было дано задание всякий раз, как к отцу Иоанну приходили посетители, приходить после их ухода и спрашивать: «О чем с тобой говорил с тобой тот, о чем говорил с тобой тот». Но слава Богу, батюшка Иоанн знал, что на самом деле приводило его не распоряжение КГБ-шников, а желание узнать: «А тебе что-то пожертвовали не пожертвовали твои почитатели, твои духовные чада», и он все деньги которые ему приносили отдавал этому «монаху», и тот монах, успокоенный, уходил. Ну а батюшкина совесть была чиста, потому что он никогда бы и без этого не сказал, что, о чем с ним говорили и в чем ему исповедовались его духовные чада. Вот такие средства слежения были приняты по всей России, в том числе и в наших монастырях.


— Но по отношению к священнослужителю Иоанну наши органы не ограничились только такими вот действиями. И как раз в тот самый момент, когда он учился на заочном секторе Московской духовной академии и писал кандидатскую работу на тему «Преподобный Серафим Саровский, чудотворец и его значение для русской религиозно-нравственной жизни того времени», и незадолго до защиты этой самой работы, в 1950 году он был арестован. Четыре месяца он находился в предварительном заключении на Лубянке и в Лефортовской тюрьме, с августа содержался в Бутырской тюрьме в камере с уголовными преступниками. Владыка я возьму на себя часть того, что вы, наверное, сами хотите нам рассказать, но меня очень потрясло одно из воспоминаний одного из уголовных элементов, который находился рядом с ним вместе в тюрьме, Вот этот человек, наверное, не очень высоконравственный и может быть не очень верующий, в своих воспоминаниях говорит, что он помнит, как шел своей легкой, стремительной походкой, не шел, а летел по деревянным мосткам в наш барак, в своей аккуратной черной куртке застегнутой на все пуговицы. У него были длинные черные волосы, хотя заключенных стригли наголо, но администрация разрешила ему их оставить. Была борода. В волосах кое-где блестела начинающаяся седина, его бледное, тонкое лицо было устремлено куда-то вперед и вверх, Особенно поразили меня его сверкающие глаза, глаза пророка, но когда он говорил с вами, его глаза все его лицо излучали любовь и доброту, и в том что он говорил были и внимание и участие, могло прозвучать и отеческое наставление скрашенное мягким юмором. Он любил шутку, и в его манерах было что-то от старого русского интеллигента. Как вы считаете, насколько нужно быть хорошим и добрым человеком, чтобы вот такие слова о тебе оставил человек, наверное, не очень нравственный.

— Глубоко хорошим и глубоко добрым. Вы знаете, отец Иоанн — человек удивительной любви. Никто и никогда из приходивших к нему духовных чад или людей, просто за советом обращавшихся, не уходил от него не утешенным. Каждому он находил хотя бы одно слово, полное искреннего расположения и участия, каждому находил его индивидуальный совет, который помогал ему справиться с его духовными проблемами, каждому обращал свой взор, полный удивительной любви. Он всегда погладит по головке, он всегда похлопает по спине, он всегда посадит рядом с собой. Это не смотря на то, что к нему приходило пол-России. У него зачастую даже не оставалось времени, чтобы отдохнуть. Но что касается его воспоминаний о тюремном периоде жизни….

— Отец Иоанн Крестьянкин из тюремного заключения был освобожден досрочно в феврале 1955 года, и после освобождения служил в Псковской епархии, так как в Москве ранее судимому жить и работать было запрещено. Меня потрясло количество мест, где он служил. Такое впечатление, что он надолго не задерживался ни в одном из храмов. Почему так происходило?

— Вы знаете, не то что он не задерживался, его не задерживали ведь архиереи, то есть руководители епархии, в то время практически не имели возможности управлять своими епархиями. Они номинально существовали, они номинально действовали, а фактически всем распоряжались управляющие по делам религии исполкома того или иного региона. Естественно, как только отец Иоанн приезжал на приход, он сразу же собирал вокруг себя народ, да не собирал, вокруг него собиралось огромное количество людей, потому что многие люди, в том числе и неверующие, и в то время хотели слышать слово истины, хотели слышать слово Божие, слово правды, слово чистоты и святости. Он это слово нес и во время богослужения, и во время проповеди, и, конечно же, чаще всего, во время личного общения. Потому что в то время даже проповеди зачастую запрещалось говорить. Тем не менее, люди собирались. Но кто же из власть придержащих потерпит такого авторитетного священнослужителя у себя под боком? Поэтому была целенаправленно организована такая целая система гонений на него, которая включала в себя также и очень частое перемещение с одного прихода на другой, чтобы люди не привыкали. А люди не только привыкали, они еще и передавали из уст в уста о том, какой замечательный старец у них на приходе побывал хотя бы месяц, хотя бы год. И Господь настолько премудр, что даже скорби, которые нам посылаются, обращает во благо. И вот это частое перемещение с прихода на приход очень содействовало тому, что по всей России начала очень быстро разноситься весть об этом удивительном старце, который провел столько времени в лагерях, сохранил этот дух, сохранил эту святость, сохранил эту великую силу. И затем он, получив свободу, продолжал заниматься несением слова Божия людям, и стал, таким образом, постепенно становиться не просто старцем, но всемирно известным старцем, всероссийским старцем, вселенским старцем, как о нем часто говорили.

— Да, с 1967 года и до своей кончины он жил в Псково-Печерском монастыре, и, как говорится в истории, уже спустя год после того, как отец Иоанн поселился в обители, к нему стали приезжать верующие со всех концов страны за советом и благословением. Владыка, у нас есть, конечно, исторические выдержки о том, как это было, и как проходили эти самые встречи с верующими, но вы как человек там побывавший, пожалуйста, расскажите нам об этом.

воспоминания о старцах - 16191.p.jpg (35.01 КБ) 7480 просмотров

— Я был тогда молодым послушником в монастыре в Вильнюсе. Псково-Печерский монастырь находился где-то в 12 часах езды от моего монастыря. Конечно, по традиции монашеской, каждый монах должен иметь своего духовного отца, который руководил бы его жизнью, и вот таким образом я и познакомился с отцом Иоанном Крестьянкиным. Ко мне подошла монахиня в нашем монастыре и сказала, назвав меня светским именем: «А у вас есть духовник?» Я сказал: «Знаете, пока еще не избрал». — «Так вот, я вам посоветую удивительного человека — старца, прозорливца». Ну, женщины это все любят — он пророк, он мне то предсказал, он мне то сказал, и это все сбылось и так далее. Но меня это мало интересовало, мне нужен был просто мудрый наставник в моей жизни, который бы помог мне разрешить мои вопросы духовного пути. Чудеса-то не так важны для меня, как мой путь ко спасению, мой собственный - это естественно. И меня заинтересовали ее слова. Тогда книг его еще не было, они практически не выпускались, и я решил съездить в Псково-Печерский монастырь, попросил у настоятеля нашего монастыря благословения, сел на поезд и поехал. Как-то быстро я доехал до этого монастыря, пришел, поднялся на второй этаж, где, как мне сказали, находилась его келья. Постучался. Выходит женщина, которая мне сказала: «Вы знаете, он далеко не всех принимает, и вас он тоже не примет, подождите до вечера» Я пошел в храм, помолился, вечером прихожу, она открывает дверь: «Проходите, он вас примет». Тогда я не знал, что человек, который в первый раз приезжал в монастырь и с первого же раза получал доступ к отцу Иоанну - это была страшная редкость. Я тогда, правда, этого не знал. И вот, я вхожу, меня проводят в маленькую чистенькую комнатку, там большая кровать стоит, иконостас, диванчик, столик с разными баночками-скляночками и много-много книг. Вот я зашел в эту комнатку, он находился, видимо, в соседней, не знаю. Меня попросили присесть на диванчик. Я сижу, жду. И вдруг заходит такой небольшой старичок в белом подрясничке, сам весь такой белый-белый с белыми волосами, с белой бородой, весь такой благообразный, светлый, чистенький. Не глядя на меня, прошел мимо, подошел к иконостасу и стал читать молитву, я встал рядом с ним и он помолился, помолился Псково-Печерским святым, помолился моим Виленским святым — мученикам Антонию и Евстафию — покровителям нашего монастыря в Вильнюсе. Он знал эту молитву, ну и после того как он помолился, призвал благодать Духа Святого на нашу беседу, и вот усадил меня на диван. Дальше началось что-то для меня невероятное. Он взял маленький пузыречек, кисточку - в этом пузыречке было миро святое, и помазал меня. А тогда это было большой редкостью, из Иерусалима миро, сейчас его привозят, а тогда-то это редкость была большая. Он помазал мне чело, глаза, уста, уши, руки, то есть все чувства освятил, а затем взял большую чашу со святой водой, и сказал: «Ну, во имя Отца и Сына и Святого Духа. А теперь попейте», Я сделал один глоточек, второй глоточек, третий. В чаше еще осталась вода, где-то даже больше половины. Он сказал: «А это вот сюда», и вылил мне все это за шиворот. Я от такого приема, конечно, опешил. Я сижу мокрый весь, как курица мокрая, и стараюсь, чтобы мой подрясник то к телу не прилипал, потому что вода холодная. Но он взял еще специально провел мне по груди. Но, вы знаете, я был весь напряжен я же со старцем великим сейчас встретиться должен был, я уже забыл от волнения, о чем спросить должен был. После такого приема у меня все напряжение спало, вся напряженность прошла, и у нас начался свободный откровенный разговор. Он внимательно слушал, давал много советов, и после этого он стал моим духовным отцом. Он мне подарил сразу, не зная о том, люблю я книги не люблю, целую связку книг, и всякий раз, как я к нему приезжал, он всегда дарил мне книги. Он знал о том, что я приеду, и всегда готовил связочку книг. Он всегда мне говорил «Ты книжная душа.».
А незадолго до своей блаженной кончины, он подарил мне в первый раз, единственный раз, икону Воскресения Христова. Я, конечно, не ожидал, что он скоро уйдет, и когда я получил от него икону, мне было как-то даже непонятно, почему батюшка всегда мне книги дарил, а тут икону Воскресения Христа.
И вот так происходила наша беседа. Ушел я оттуда мокрый с ног до головы, но зато очень успокоенный. И вот с тех пор началась наша с ним любовь, наша переписка, он мне постоянно посылал подарочки какие-то: то конфетку, то печенье — подсластить нашу монашескую жизнь, как он выражался. Я всегда, когда мне было необходимо, писал ему письма с вопросами, он мне отвечал, причем отвечал всегда по-доброму, просто, ясно, и мне ничего больше не оставалось делать, как выполнять его благословение. Ну, например, я был послушником. Конечно, как любой послушник, я представлял себя монахом, строгим подвижником, аскетом и так далее. К тем людям, которые хоть чуть-чуть нарушали церковные каноны, с моей точки зрения, относился очень строго и свысока. И вот однажды я увидел, как наши послушники и даже некоторые из наших монахов за монастырем в поле играли в футбол, я был настолько потрясен! А в другой раз я увидел, как один из наших архимандритов в своей келье телевизор смотрел, для меня это тоже было страшным ударом. Пишу батюшке: «Батюшка, это безобразие, это нарушение, это кощунство!..» И получаю от него письмо. Я-то думал, что он меня поддержит, скажет: «Да, действительно, какой ты молодец, какой ты там подвижник:. Он мне пишет: «Дорогой отец Игнатий, давайте сделаем так: и в футбол, если не хотите играть, не будем, и телевизор, если вам не нужно, смотреть не станем, но и других осуждать тоже не будем. Не суди, да не судим будеши». Удивительный был это старец, у меня скопилось много его писем, но и когда мне особо трудно или когда я вспоминаю о нем, я их обязательно перечитываю. Замечательный старец!

[Георг]

отрывок из слова в 40-й день кончины о. Иоанна Кронштадского, новомученика российского митрополита Серафима Чичагова, который в течение 30 лет был духовным сыном всероссийского пастыря.

«… О. Иоанн имел величайший дар молитвы. Это его отличительная особенность. Он глубоко верил от всего сердца в благодать, данную ему как священнику от Бога, - молиться за людей Божиих, и что Господь настолько близок к верующему христианину, как собственное его тело и сердце, ибо тело наше есть храм живущего в нас Святого Духа, которого мы имеем от Бога (1 Кор. 6:19). Он веровал на молитве, что за словом, как тень за телом, следует и дело, так как у Господа слово и дело нераздельны, и, не допуская ни малейшего сомнения в исполнении Богом его прошений, просил совершенно просто, искренно, как дитя, с живой, ясновидящей верой в Господа, представляя Его не только стоящим пред собой, но и себя как бы находящимся в Нем, в такой близости. Он считал сомнение за хулу на Бога, за дерзкую ложь сердца и говорил: «Разве мало для нас видеть бессилие в человеках, что хотим еще видеть бессилие в Самом Боге и тайно помышляем, что Бог не исполнит нашего прошения?!»

воспоминания о старцах - john.kronstadt_small.jpg (8.51 КБ) 7425 просмотров

Когда о.Иоанн молился, то старался вообще больше молиться за всех верных, чем за себя одного, не отделяясь от верующих и находясь в духовном единении с ними. Если видел в человеке недостатки или какие-нибудь страсти, то всегда молился тайно за него, где бы то ни было; во время служения литургии, в пути ли, в беседе ли. Проезжая по улице и видя порочных людей, он тотчас возносил ко Господу свою сердечную молитву и взывал: «Господи, просвети ум и сердце раба Твоего, очисти его от скверны!» – или иным, более подходящим к данному лицу словами из псалмов. Он не пропускал случая помолиться за человека по чьей-то просьбе, радовался такой просьбе, считая, что молитвы за других есть благо и для него самого, потому что она очищает сердце, утверждает веру и надежду на Бога, возгревает любовь ко Христу и ближнему. Отец Иоанн молился по вере в его молитву просящих и никогда не приписывал себе ничего. Если ему приходилось вразумлять заблудших, утешать впавших в отчаяние, он в конце беседы непременно приглашал вместе помолиться за того человека, искрено сознавая, что одними словами нельзя исправить недостатки других, а надо еще вымолить помощь и силу Божию.

Особенность молитвенного подвига о. Иоанна заключалась еще и в том, что он необыкновенно внимательно следил за сердечностью своей молитвы и тотчас прекращал ее на время, если сознавал, что молитва становится только внешней, механической, так сказать. Он упражнялся в движении своего сердца на молитве и этим подтверждал ту особенность его духа, о которой я говорил в начале. Считая одну умственную или поверхностную молитву оскорблением Бога, призывающего к Себе человечество словами; «Даждь Ми, сыне, твое сердце!» (Притч. 23:26), о. Иоанн учил, что хорошо оказывать послушание во всем Матери-Церкви, читать длинные молитвы, положенные по уставу, акафисты, но следует это делать с благоразумием, и кто может вместить продолжительную молитву – да вместит, но если это продолжительность несовместима с горячностью духа, то лучше сотворить краткую молитву, ибо, как св. Апостол говорит: «Царствие Божие не в слове, а в силе» (1 Кор. 4:20). «Молясь, мы непременно должны взять в свою власть сердце и обратить его к Господу, но никогда не допускать ни одного возгласа к Богу, не исходящего из глубины сердца. Когда мы научимся во время молитвы говорить из сердца только истину – то, что действительно сознаем и чувствуем, то искренняя или истинная молитва очистит наше сердце от лжи, и мы не позволим себе лгать и в жизни». (…)

воспоминания о старцах - john.kronstadt3_small.jpg (6.32 КБ) 7425 просмотров

Дорогой батюшка о. Иоанн поражал и иногда потрясал всех глубиной своей молитвы. На основании моих бесед с ним я могу только так изобразить его молитвенное состояние. Он становился пред Господом, как пред солнцем, и, чувствуя невыразимый блеск света Божественного, закрывал глаза и ясно ощущал свое нахождение в лучах этого света, а от них теплоту, радость и близость к Христу Спасителю. Во время молитвы после причащения Святых Тайн батюшка иногда чувствовал, как Он, по воскресении, прошел сквозь стены дома к Апостолам, и тогда он получал сознание, что невидимая душа его успокаивается в невидимом Боге.

Но чтобы уразуметь веру и дух батюшки о. Иоанна, надо было с ним молиться в алтаре во время литургии. Вначале он усердно поминал у жертвенника всех живых и мертвых, со слезами молился о всех, дерзновенно просил Господа за скорбящих и страждущих, по временам отходил, потом опять возвращался и снова молился, становился на колени, обнимал дискос и видимо страдал вместе с людьми, за которых молился. Когда начиналась литургия, он продолжал еще поминать у жертвенника по многочисленным запискам, которые ему читались, но к чтению Св. Евангелия всегда возвращался на свое место, и с полным вниманием прослушивал слово Божие, вникая во всякое слова, покачивая головой в знак непреложности и истинности благовестия. По перенесении Св. Даров на престол, великий молитвенник начинал как бы готовиться к радостному свиданию с Господом и уже помышлял более о присутствующих в храме, о соучастии их в общей молитве и в общей радости с ним, и так молился иногда о них: «Господи! Многие из предстоящих в храме Твоем стоят праздны душами своими, как сосуды праздные, и не ведают о чем подобает молиться; исполни сердце их ныне, в этот день спасения, благодатию Всесвятого Духа Твоего и даруй их мне, молитве моей, любви моей, исполненных познанием благости Твоей и сокрушения и умиления сердечного, даруй им Духа Святого Твоего, ходатайствующего о них воздыханиями неизглаголанными!» (Рим. 8:26). (…)

Совершая литургию, незабвенный батюшка обретал для себя величайшее наслаждение и блаженство. «Я угасаю, умираюю духовно, - говорил он, - когда не служу несколько дней в храме, и возгораюсь, оживаю душой и сердцем, когда служу, понуждая себя к молитве не формальной, а действительной, духовной, искренней, пламенной. Люблю я молиться в храме Божием, в св. алтаре, у престола и жертвенника, ибо чудно изменяюсь я в храме благодатию Божией, в молитве покаяния и умиления спадают с души моей узы страстей, и мне становится так легко, я как бы умираю для мира, и мир – для меня, со всеми своими благами, я оживаю в Боге и для Бога, для Единого Бога, и весь Им проникаюсь и бываю един с Ним, я делаюсь как дитя, утешенное на коленях матери, сердце мое полно пренебесного, сладкого мира, душа просвещается светом небесным, все светло видишь, на все смотришь правильно, ко всем чувствуется содружество ии любовь, к самым врагам, и охотно их извиняешь и прощаешь! О, как блаженна душа с Богом!

Церковь – истинно земной рай! Какое дерзновение имеешь к Господу и Богородице! Какую чувствую кротость, смирение и незлобие! Какое беспристрастие к земному! Какое горячее желание небесных, чистейших, вечных наслаждений! Язык не может изречь того блаженства, которое вкушаешь, имея Бога в сердце своем! С Ним все земное – прах и тлен.»

[Георг]

Владимир Мельник
Благословение Иоанна Крестьянкина

БЛАГОСЛОВЕНИЕ ИОАННА КРЕСТЬЯНКИНА

У многих верующих людей есть что вспомнить о благодатном старце из Псково-Печерского монастыря – отце Иоанне Крестьянкине. Вот и наша знакомая баба Шура вспоминала, как в советское ещё время решили они с подругой поехать в Печёры и взять благословение отца Иоанна. Рассказ её представляет интерес. «Когда собрались ехать, Зинаида, попутчица моя, говорит:

– Я платков вот накупила.

– Да зачем тебе столько, что ты с ними делать-то будешь?

– В Пскове продам – хоть дорогу оправдаю.

А я думаю: куда мне этим заниматься? Торговать я не умею, да и едем-то не на базар, а в монастырь. Вот приехали, пошли на утреннюю службу. После службы выходит отец Иоанн, а народ уже выстроился, ждёт его благословения. Он идёт, благословляет, просфорки раздаёт. Мне тоже дал. Зинаида стоит возле меня – и тоже руку протянула. А отец Иоанн мимо неё проходит. Она ему говорит:

– А меня, батюшка, почему не благословляете?

– А зачем тебе? Платки ты уже продала, дорогу оправдала».

У ИСТОЧНИКА

Недавно довелось мне заехать к источнику святителя Николая в одном подмосковном селе. Обычно у источника толпится много народа: кто набирает воду, кто обливается целебной водой в кабинке. А на этот раз я приехал уже вечером, в полной темноте. Храм был закрыт, вокруг ни души, идти нужно через старое кладбище. Когда спустился к источнику, увидел, что кто-то уже набирает воду, подсвечивая себе фонариком. Передавая друг другу ведро и воронку, познакомились. Андрей оказался верующим человеком, из Электроуглей. Вдруг зазвонил мобильный. Андрей стал разговаривать: «Ну и что? Да нет. Нет. Всё нормально». Усмехнулся и положил трубку. Я понял, что звонили ему из машины, которую я видел у ворот храма: беспокоились за него, видя, что к источнику кто-то пошёл. Что ж, время сейчас тревожное, родных можно понять. А мы с Андреем разговорились:

– А в храм сюда ходите иногда? Отца Стахия знаете?

– Ходим, здесь Электроугли недалеко. А отец Стахий, хотите верьте, хотите нет, спас жизнь моей жене.

– Почему не верить, батюшка многим помог.

– В 2004 году моя жена случайно поцарапала ногу. Не обращала на неё внимания, пока не начался гнойный процесс и не возникла флегмона. Врачи бились над нею без результата. Дело дошло до того, что она впала в кому и в таком состоянии находилась уже три недели. Врачи от неё отказались и сказали: «Сделать ничего нельзя. Если во что-то или в Кого-то верите,– действуйте сами». Мы поехали к отцу Стахию, привезли его к жене в реанимационную палату. Он отслужил молебен у её кровати. Хотите верьте, хотите нет, на следующий день, она очнулась – и пошла на поправку. Это она мне сейчас звонила.

Слава Богу, что в России ещё есть такие батюшки, чьи молитвы слышит Бог. Выслушав Андрея, я вспомнил, что храм, около которого мы стояли, отец Стахий тоже спас. Ведь храм XIX века был сильно разрушен, и Общество охраны памятников дало уже согласие на снос церкви. Один отец Стахий не сдался. По благословению владыки он с молитвой взялся за дело – и всего за несколько лет восстановился красавец-храм. Теперь от желающих попасть в него – отбою нет.

КУДА СПЕШИМ?

У преподобного Серафима Вырицкого была любимая внучка, Маргарита. С детских лет она воспитывалась на примере его святой жизни, до самой смерти святого Серафима ухаживала за ним, выносила и устанавливала на яблоньке икону преп. Серафима Саровского, когда её дедушка выходил помолиться на большом камне в саду, подражая Серафиму Саровскому, молилась с дедушкой ещё младенцем. С преподобным преподобен будеши… Когда она стала работать врачом в очень престижной больнице, куда не могли попасть простые люди, она многим из них помогала устроиться в больницу, лечила сама. Когда её пытались чем-то отблагодарить, она неизменно говорила: «Нет-нет! Я счастлива тем, что могла помочь Вам». Это были не её больные, но она бескорыстно помогала им. Серафим Вырицкий перед смертью обещал ей встречу на небесах, и теперь, когда её не стало, она, верится, пребывает в святых обителях – рядом со своим дедом. В наши дни видишь иное: на приёмах у врачей, которые обязаны лечить своих пациентов, зачастую из них «выколачивают благодарность», а в противном случае вовсе не лечат, а порою и калечат. С каким-то озлобленным упорством и в лукавом единодушии корпоративной морали эти люди прокладывают себе дорогу… куда? Неужели в небесные обители? Преп. Серафим Вырицкий ещё в 1940-е годы сказал о нашем времени: «Придёт время, когда не гонения, а деньги и прелести мира сего отвратят людей от Бога, и погибнет куда больше душ, чем во времена открытого богоборчества». Не только врачам, но и всем нам – не пора ли задуматься об этом? Если каждый на своём месте не станет бескорыстно и с любовью работать для ближних, погибнут наши души, погибнет и Россия.

В РАСЩЕЛИНАХ ЗЕМЛИ…

Есть жития, вырастающие в целые книги. Но что-то величественно-страшное кроется в двух-трёх строчках житий тех святых, которые скрыли свой подвиг от мира. Мы их почти не знаем и не помним, разве что поминаем их имена на службе, когда священник говорит: «… их же память ныне совершаем»… Таких святых много в Киево-Печерском патерике. «Преподобный Аммон, затворившись в пещере, своими подвигами попрал все вражия коварства. Преставившись душою ко Господу, обрёл в Нём вечный покой». В самом деле, что можно сказать, если человек 30-40 лет провёл в полном молчании и затворе под землёй, а потом умер? Этот подвиг невидим и неописуем, в нём для нас, живущих в мире, нет «событий». Но в том-то и дело, что «события» шли беспрерывной чередой, имели свои ускорения, взрывы и затишья – каждый день, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом… И так до самой смерти… Только об этих событиях не узнал никто в мире. Только Бог. Нам ведомо, что по молитве преподобного Сергия Радонежского русские выстояли на Куликовом поле. Но мы не знаем, какие благодеяния приняла Русь Святая по молитвам тех людей, которые с любовью принесли в дар Богу солнечный свет, свежий воздух, человеческую речь… У нас такие подвижники не числятся в числе «великих». А у Бога? Великая тайна. Недаром Святые Отцы призывают не сравнивать высоту подвигов.

[Георг]

Ольга Рожнёва _ Я видел святого человека - о духовниках и старце Иоанне (Крестьянкине)

25 октября 1945 года, в день празднования Иерусалимской иконы Божией Матери, Патриархом Алексием I диакон Иоанн был рукоположён во священника в московском храме Рождества Христова в Измайлове. А 8 октября 1950 он был осуждён по статье 58-10 Уголовного кодекса («антисоветская агитация») на семь лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима Каргопольлага (Архангельской обл., на разъезде Чёрная Речка). Памяти старца посвящается.

Первые наставники

Сколько раз слышала я утверждение: «Времена святых давно прошли. Измельчал народ. Где гиганты духа? Преподобные Макарий и Антоний Великие, Сергий Радонежский и Серафим Саровский... Нет их в наше время!..»

Но Дух Святой и ныне дышит, живит и наполняет сердца верных благодатью, а Иисус Христос, как говорит Евангелие, вчера и днесь и во веки – Тот же!

«Я видел святого человека – и я счастлив!» – сказал мне девятнадцатого августа мой первый духовный наставник игумен Савватий.

Я приехала в уральскую Казанскую Трифонову женскую пустынь (см. о монастыре в материале Вера моя спасла меня, «Вера», № 602), чтобы вместе с сёстрами встретить праздник Преображения Господня. Праздник радостный и светлый. Но путь к этой радости – через слёзы покаяния, очищение сердца. Только так можно услышать «глас хлада тонка» и заплакать от счастья. И воскликнуть вместе с апостолами: «Добро нам зде быти!»

Господь утешает нас и не лишает общения с праведниками. С людьми, которые при жизни поднялись на духовную высоту Фавора. Поднялись и преобразились Духом Святым. А мы, увидев такого человека, хотим одного – сидеть у его ног.

Отец Савватий медленно говорит, вспоминая и переживая прошлое: «На одной из встреч мы с моим знакомым священником сидели у ног отца Иоанна (Крестьянкина). Мой знакомый – по правую сторону, а я – по левую. И у меня было ощущение – мир в душе, радость. Никаких помыслов тревожных, ни беспокойства, ни заботы о будущем. Я теперь понимаю апостолов, которые хотели остаться там, на Фаворе, рядом с Господом. Я чувствовал то же самое рядом с отцом Иоанном. Это был мой духовный Фавор».

Игумен Савватий (Рудаков) – духовное чадо отца Иоанна (Крестьянкина). Он основатель, строитель и духовник монастыря, который был создан по благословению отца Иоанна.

Сейчас игумен Савватий сам духовный отец и наставник многочисленных чад: монахинь своего монастыря, иноков соседнего мужского скита села Успенки, мирян, ждущих духовного окормления. А тогда Господь бережно растил будущего пастыря. Вся жизнь его с детства была связана с церковью. Юноша испытывал духовную жажду. Кто мог бросить духовные семена в его душу, чтобы взрастить духовные плоды? Он, конечно, общался со священниками, но этого было ему недостаточно.

Святые отцы говорят, что обретение духовного наставника – это не «естественное право всякого верующего», а дар Божий, который надо вымолить. Поэтому отец Иоанн (Крестьянкин) и советует в своих письмах: «Продолжайте молиться о даровании вам духовного отца». И молодой священник молился.

Первым таким наставником стала... его бабушка Анна. Её дед был расстрелян за веру в 1918 году. Глубоко верующий человек, она привела маленького внука в церковь. Сейчас отец Савватий вспоминает, что, будучи ребёнком, видел в храме разных людей. Видел старушек, которые на службе оглядывались по сторонам, рассматривая обновки знакомых прихожан, шёпотом передавая приходские новости. Но когда внук поднимал глаза на бабушку, он понимал: она не здесь, она вся погружена в литургию. Так молились, наверное, первые христиане в катакомбах – всей душой и всем сердцем. Бабушка не читала ребёнку наставлений, она учила его примером собственной жизни и молитвы.

Следующим наставником был протоиерей Виктор Норин. Он был убит неизвестными в собственной квартире. Убийцы до сих пор не найдены. Были ли это сатанисты или просто бандиты, неизвестно.

Среди духовных наставников отец Савватий с любовью вспоминает имя архиепископа Пермского Афанасия, ныне покойного. Он и рукоположил отца Савватия, тогда еще совсем молодого своего иподьякона, в священники. Служить 21-летнего священника отправили на Митейную гору, что на берегу Чусовой, в семидесяти километрах от Перми. Глушь по тем временам.

Шёл 1987 год. А ещё шесть лет назад Митейная гора была местом притяжения для многочисленных паломников и чад знаменитого старца протоиерея Николая Рагозина. Старец служил здесь почти четверть века – с 1957 по 1981 год. Сколько здесь он молился и плакал! Под конец жизни прохудилась избушка старого священника, который, оставаясь аскетом, заботился больше о чадах. Когда духовные чада стали предлагать батюшке начать стройку, он отвечал, что жизнь его заканчивается и при его жизни ничего уже не будет построено. Но вот после его смерти здесь будет монастырь. И отец Николай рассказывал своим чадам о будущем, показывал, где что будет построено. Он даже описал внешность своего преемника, отца Савватия. Игумен Савватий поражается прозорливости отца Николая: «Я ещё в школе учился, а он меня уже духом видел».

Молитвенное присутствие протоиерея Николая Рагозина ощущают все, приехавшие в монастырь. Эту молитвенную помощь отца Николая почувствовал в трудный момент и молодой священник. Страх и трепет охватили его, ещё совсем неопытного, на его первой службе. И тут он почувствовал помощь отца Николая, который как будто находился рядом с ним во время службы и помогал, наставлял, подсказывал.

Ощущение присутствия старца было настолько сильным, что оно помнится отцу Савватию и сейчас, 23 года спустя. Отец Савватий считает протоиерея Николая Рагозина своим духовным наставником. Сколько раз он обращался с молитвенной просьбой к старцу! А в минуты уныния надевал его старую рясу, которую хранит с благоговением.

Но молодому священнику был нужен живой человек, наставник и духовный отец. Душа жаждала Моисея духовного, который показал бы путь к земле обетованной. А путь этот предстоял далёкий. И не в одиночку, а с паствой, которую так страшно повести неправильной дорогой!

Отец Савватий побывал в Троице-Сергиевой лавре в поисках духовного наставника. Молодому священнику посоветовали поискать его в Псково-Печерском монастыре, ведь это старейший монастырь в России, который за свои 500 лет ни разу не закрывался. Не пресекалась там и традиция старчества. Старец открывает волю Божию, помогает людям и утешает их. «Утешайте, утешайте люди моя», – повторял слова пророка Исаии один из самых известных старцев современности архимандрит Иоанн (Крестьянкин). К нему и привёл Господь молодого пастыря.

«Вот он!»

Говорят, что наставник приходит тогда, когда ученик бывает готов его услышать...

Свою первую встречу с будущим духовным отцом, как и все последующие, отец Савватий помнит так ярко, будто это случилось на днях. А произошла она довольно давно – в 1988 году. Отцу Иоанну в то время было 78 лет. Молодой священник приехал в Псково-Печерский монастырь и пришёл на службу в самый большой собор монастыря – Михайловский. Перед началом службы его, как священника, пригласили в алтарь.

С трепетом ждал он встречи со старцем. Рядом находился молодой иерей, тоже приехавший сюда в первый раз. Но он-то хоть видел отца Иоанна раньше. А отец Савватий и не представлял себе, как выглядит старец. Фотографий в то время не было, православных журналов и газет – тоже считанные единицы.

И вот открывается боковая дверь в алтарь и входит пожилой иеромонах. Или игумен? Отец Савватий думает: «Может, это и есть старец? Да нет, наверное, не он...» Заходит следующий, постарше и совсем седой. «Может, этот? Нет, не он…» Всё больше и больше иеромонахов в алтарь входят. А сердце молчит – нет, похоже, среди них старца... И вот входит пожилой седой священник – и сердце начинает трепетать, и – ощущение праздника. «Вот, это он!»

– Я чувствовал, что не могу ошибиться, – вспоминает о. Савватий. – Вошедший человек весь светился каким-то внутренним светом! Я спросил тихонько у дьякона: «Это отец Иоанн Крестьянкин?» И дьякон укоризненно ответил: «Ну конечно, это отец Иоанн Крестьянкин! Ты что, не знаешь?!»

А молодой священник даже не обиделся на укоризну: дьякон был прав, отца Иоанна невозможно было не узнать! Его нельзя было спутать с кем-то другим! И сердце сказало: «Вот он, мой духовный отец!»

Простые слова

...Игумен Савватий молчит, и на глазах у него слёзы. Мне знакомы по милости Божией эти слёзы духовного умиления: я испытывала подобные чувства у мощей оптинских старцев, на могилке протоиерея Николая Рагозина, на месте упокоения старца Иоанна (Крестьянкина) в Дальних пещерах Псково-Печерского монастыря. Благодать Божия незримо касается нашего сердца и вызывает в нём слёзы умиления. И эти тихие неприметные слёзы льются даже у сильных духом, суровых мужчин, которые спокойно терпят боль и с достоинством встречают скорбь.

Вся жизнь молодого священника перевернулась после встречи со старцем. Отец Савватий подошёл к нему и почувствовал, что слов-то и нет никаких, нечего спрашивать. Хочется просто стоять рядом и чувствовать любовь, исходящую от этого человека. Как будто небесная сила входила в душу. Отец Иоанн изливал эту небесную любовь на окружающих, и сначала было непонятно: как он может любить всех? Вот этот – злой человек, вот тот – на руку нечист, а другой и сам себя стыдится, столько грехов за душой. А старец любил их всех, как любит нежная мать своих больных детей. Это была любовь Христова.

Так и стоял отец Савватий рядом со старцем молча. И отец Иоанн спросил сам тихим голосом:

– А ты кто?

– Я священник...

– А ты иеромонах или женатый священник?

– Я целибат.

– В русской традиции такого не бывает. Скажи своему архиерею, чтобы постриг тебя в иеромонахи.

И старец назначил отцу Савватию время для беседы. Молодой священник долго готовился к этой беседе. Готовился задать важные, по его мнению, и сложные духовные вопросы. Но когда беседа состоялась, он почувствовал себя духовным младенцем. Отец Иоанн не отвечал на задаваемые вопросы, как будто не слышал их. Он сам стал говорить отцу Савватию простые слова, но эти простые слова были чем-то особенным. За каждым его словом открывались духовные глубины, над каждым словом можно было думать и размышлять.

Игумен Савватий улыбается:

– Я спрашивал его про Фому, а он отвечал про Ерёму. Понимаешь, он был духовный врач. Профессор духовный. Ты ему жалуешься: дескать, батюшка, есть у меня болячка духовная, как бы прыщик вот на носу вскочил. А он уже как рентген проник в твоё сердце и увидел главные причины твоих духовных болезней. И твои немощи. И твои страсти. Как врач, который видит то, чего не видит больной. Отец Иоанн говорил правду Божию, но говорил её очень мягко, осторожно. Как кормит нежная мать ребёнка манной кашей – подует, остудит, чтобы не обжечь младенца, так старец кормил духовных младенцев. Иные рубят с плеча. А правда Божия для духовного младенца не всегда удобоварима... Он никогда не отпускал чад, не угостив конфетами, шоколадкой, любил нас, как детей. Часто повторял: «Хорошие мои!»

Но если видел отец Иоанн укоренившийся порок, губительную страсть, он как бы проводил духовную операцию. И – молился за этого человека. Ты возвращался домой и чувствовал несильную боль: старец полечил тебя, вскрыл духовную язву. И вот только рубец ноет, заживая. Он прижёг твою духовную болячку, но сделал это так тонко и нежно, что ты и не заметил, как прошла операция.

Когда я возвращался от старца домой, то чувствовал себя счастливым человеком. Я обрёл духовного отца. И был счастлив просто потому, что он есть на белом свете. Чувствовал его любовь и его молитву на расстоянии, потому что он принимал в духовные дети и сразу же начинал молиться за этого человека. Знал и помнил тысячи людей по именам.

Отец Иоанн был окном в Царство Божие. Я видел через него Господа, потому что он отражал Бога в себе. Наша душа – это Адам, потерявший Бога. И она ищет Его и не довольствуется ничем другим. Ни власть, ни богатство, никакие земные наслаждения не могут утолить эту тоску по Богу, не могут дать мир душе. Вот когда я понял, что чувствовали апостолы рядом с Христом! И как могли они воскликнуть только: «Добро есть нам зде быти!» И слов больше не было, а только счастье.

...Какое-то время спустя, когда я был уже дома, один трудник в монастыре где-то вычитал, будто отец Иоанн умер. Он сказал мне об этом. Я почувствовал себя маленьким ребёнком, потерявшим маму и папу, безутешно плакал. В то время потерять его для меня было – смерть.

Потом трудник сказал мне, что ошибся.

Направление жизни

– Отец Иоанн давал своим чадам правильное направление в жизни, – продолжает отец Савватий, – давал как бы духовную «карту местности». И это очень важно, ведь, не зная пути, можно погибнуть. А дальше старец наставлял идти своими ногами. На старца «садиться» нельзя.

Вся дальнейшая жизнь отца Савватия в течение восемнадцати лет до смерти отца Иоанна (Крестьянкина) шла под духовным руководством старца. Он принял монашеский постриг, стал иеромонахом. А позднее, по благословению батюшки, основал монастырь. Стал строителем, духовником, игуменом обители Казанская Трифонова женская пустынь, которой в этом году исполнится пятнадцать лет.

Отец Савватий вспоминает дальше:

– Я ездил к старцу, когда нужно было решить какие-то важные жизненные вопросы. Как в пути: дошёл до развилки – куда идти дальше? И старец указывал. Как-то я спросил у него: «Что мы будем делать, оставшись без вас? К кому обращаться?» И отец Иоанн ответил: «Верьте в Промысл Божий». Да, теперь это наш путь. Господь забрал нашего духовного Моисея на Небо, и теперь мы должны идти сами.

– Старец завещал не откалываться от Церкви. Его духовное завещание не было в защиту ИНН, оно было против раскола. Он говорил: «Бойтесь разделения и раскола в Церкви! Бойтесь отпасть от Матери-Церкви: только она одна и сдерживает лаву антихристианского разгула в мире теперь!» Он любил и жалел людей и понимал, что без Матери-Церкви они погибнут. И принял на себя всю бесовскую злобу, которая так жаждет оторвать людей от Церкви, от литургии, от причастия. Со смирением принял удар и от тех из братии, кто упрекал его и злословил.

Бесы люто мстили старцу. Об одном из искушений отец Савватий вспомнил такую историю:

– В последние годы отец Иоанн тяжело болел, сказывались годы, тяжкие труды пастыря, испытания тюрьмой: в 1950 году за пастырское служение он был арестован и по приговору получил семь лет исправительно-трудовых лагерей. Следователь Иван Михайлович Жулидов, который вёл дело старца, отличался жестокостью. Заключение оставило шрамы телесные: пальцы левой руки отца Иоанна были перебиты и срослись кое-как. Но ещё страшней были шрамы душевные. Два месяца Лубянки, два месяца в одиночке Лефортовской тюрьмы, затем камера с уголовниками в Бутырке, лагерь строгого режима, непосильный труд на лесоповале, голод… Отец Иоанн не любил вспоминать об ужасах неволи, он говорил коротко: «Вот в заключении у меня была истинная молитва, и это потому, что каждый день был на краю гибели».

Всю свою жизнь, и в последние годы также, старец очень редко отдыхал. Когда силы совсем покидали его, он уезжал в Эстонию, в тихое сельское местечко, к одному знакомому протоиерею. Молился там в одиночестве. И вот в один из дней краткого отдыха, когда больной старец задремал, к дому подъехал какой-то высокий милицейский чин. Он привёз с собой большое начальство, не привыкшее к отказам и ожиданиям. И, отстранив келейницу, этот высокий чин бесцеремонно вошёл в комнату и стал будить отца Иоанна, хлопая его по плечу. Отец Иоанн потом вспоминал, что, когда он открыл глаза, то увидел прошлое: зону вокруг, грубых надсмотрщиков, а может, и следователя. Старец побледнел и потерял дар речи. Вбежавшая келейница всплеснула руками: «Что вы делаете? Вы же убиваете батюшку!» Неделю болел отец Иоанн. Так бесы через людей мстили старцу.

В последние годы жизни старец поднялся на такую духовную высоту, что возникало чувство: он только телом на земле, а духом уже на Небесах. Отец Савватий вспоминает одну такую службу в неделю ветхозаветных праотцев:

– На этой службе поминали всех ветхозаветных праотцев: Авраама и Исаака, Иакова и Иосифа... Затем вышли на литию. Службу возглавлял отец Иоанн. И вот когда он поминал всех ветхозаветных праотцев, называя их по именам, то возникло чувство: батюшка говорит так, как будто он их всех видит. Вот они проходят перед ним вереницей. А он крестится и кланяется каждому из них. И они его благословляют. Было немного страшно и как бы тесно в храме: будто церковь наполнилась ветхозаветными отцами и они совсем рядом.

Может, так чувствовали себя те, кто присутствовал при отдании поклонов друг другу преподобного Сергия Радонежского и святителя Стефана Пермского на расстоянии в десяток вёрст? Или те, кто присутствовал на службах святого и праведного Иоанна Кронштадтского, молящегося с таким дерзновением, как будто он стоит перед Владыкой и Господом нашим и просит Его милости?

И я почувствовал, что отец Иоанн уже духом общается с праотцами. Придя в келью, засомневался: может, это всё мне почудилось? Прелесть? Но когда я поговорил с другими отцами монастыря, они подтвердили, что испытывали то же самое.

Когда в 2006 году отец Иоанн умер, это было огромной скорбью для всех его чад. Отец Савватий вспоминает, что отправлявшийся с Ленинградского вокзала в Москве поезд был полон людей, ехавших на похороны батюшки. Даже проводницы терялись: во всех вагонах одинаково одетые бородатые мужчины в подрясниках, женщины в платках и длинных юбках – такой это был братский православный поезд. Отец Савватий ненадолго задумывается и заканчивает свой рассказ так:

– На похоронах скорбь отступила и на её место пришла тихая радость. Батюшка пошёл к Богу, и часть наших душ пошла вместе с ним. Он теперь ещё ближе. Я чувствую его в своём сердце. Чувствую его молитву. У батюшки было много духовных даров: дар любви, дар пророчества, дар исцеления телесного и духовного, дар слова и наставничества. Он был молитвенником всей земли Русской. Уверен, что батюшку канонизируют. Ну, а я могу только попытаться поделиться тем, что ычувствую, вспоминая о нём: я видел святого человека – и я счастлив.

[Dream]

http://www.pravmir.ru/ex-brat-stefan-do ... j-varburg/
Своим образом жизни Патриарх Павел стал близок всем, его, как своего, родного, воспринимали не только православные верующие, но и представители других конфессий, и даже те, кто называет себя атеистом.

Отсюда и столько рассказов, историй, шуток, главным героем которых является сербский духовный глава.