О Рылееве ⇐ Книжный мир

[Максим75]

У нас на форуме несколько раз касались темы Рылеева и истории, когда мать отмолила маленького тяжелобольного Кондратия, хотя ей была открыта его страшная кончина. Решил для себя прояснить вопрос (кроме советского учебника истории ничего не читал о Рылееве), и наткнулся на интересную (на мой взгляд) статью.

http://www.ng.ru/style/2001-07-25/8_ryleev.html
К 175-летию казни декабристов. "О, милый друг, как спасительно быть христианином…"
Жизнь и смерть Кондратия Рылеева
2001-07-25 / Тимофей Воронин


Ранним утром 13 (25) июля 1826 года небольшая толпа людей сошлась на одной из петербургских набережных. Лица были сосредоточенны и мрачны, восходящее солнце освещало тела казненных. Дело было для России небывалое. Со времен Пугачева здесь не знали казней. Виселицу сделали неловко, слишком высокой, пришлось нести из находящегося по соседству училища торгового мореплавания школьные скамейки. Веревки долго подбирали, но так и не смогли найти годные. Трое из казнимых сорвались. Сами производители казни жалели преступников, которые, воздев руки к небу, молились перед смертью, целовали крест священника и восходили на эшафот, становившийся для них ступенью к непостижимой вечности.

Эта казнь Павла Пестеля, Сергея Муравьева-Апостола, Кондратия Рылеева, Михаила Бестужева-Рюмина и Петра Каховского и предшествующие ей трагические события дали одну из самых страшных трещин в нашей истории. Царь, помимо своей воли восходивший на престол, встретил в лице самой талантливой, знатной и образованной молодежи врагов своего государства, и на протяжении всего царствования он не мог отделаться от глубокого сомнения в благих намерениях дворянского общества, а общество, в свою очередь, пока приглушенно и тайно, но все больше вставало в оппозицию русскому историческому строю.

Понимая всю действительную преступность наших первых революционеров, признавая глубоко негативные последствия их действий, нельзя, однако же, не заинтересоваться их противоречивыми и странными судьбами. Вглядываясь в глубину этих душ, пылких и поэтичных, но взбаламученных до крайности духом времени, можно подчас обнаружить удивительные жемчужины. И кажутся глубоко верными слова, сказанные о декабристах священником Петром Смысловским, который исповедовал их в крепости. "Они страшно виноваты, - говорил он, - но они заблуждались, а не были злодеями! Их вина произошла от заблуждений ума, а не от испорченности сердца. Господи, отпусти им! Не ведали, что творили. Вот наш ум! Долго ли ему заблудиться? А заблуждение ведет на край погибели".

Одной из самых ярких личностей в движении декабристов был Кондратий Рылеев. Его судьба пронизана таинственным светом. Известен рассказ его матери о том, как в младенчестве Коня смертельно заболел, и мать буквально выпросила, вымолила его у Бога, хотя видела зловещий сон, в котором была предупреждена о страшном конце ее сына. Рассказывают также о встрече Рылеева с парижской гадалкой, которая будто бы напророчила ему страшную казнь. А один из преподавателей кадетского корпуса, в котором учился Кондратий, в невольно вырвавшихся словах предсказал Рылееву после одной из его жестоких шалостей насильственную смерть, причем, по кадетскому преданию, именно через повешение. Сам Рылеев в разговорах с друзьями говорил: "Кому быть повешенным, того не возьмет пуля".

С детства охватила Рылеева мистическая жажда свободы. Он воспитывался в трудных условиях. Жестокий деспот-отец время от времени загонял свою жену в погреб, а мальчика нещадно сек лозой за малейшую провинность. Спасая сына от жестокого отца, мать рано отдала Кондратия в кадетский корпус, но и там Рылеев столкнулся с жесткой самовластной волей. В корпусе произошли изменения, и новый начальник генерал Клингер ввел наказания, "обилие и жестокость" которых, по словам одного мемуариста, "могут показаться невероятными". Причем, по преданию, Рылеев нередко брал на себя вину своих друзей и терпел безвинно десятки палочных ударов.

Эти обстоятельства, а также отсутствие каких-либо твердых нравственных установок, ранняя начитанность в той литературе, которая до крайности возжигала в душе сознание своего достоинства, привело к тому, что Рылеев со всей поэтической пылкостью восхотел победить царствующее в мире зло. Причем корнем этого зла считал он деспотизм, одним из самых ярких проявлений которого была, по его мнению, русская монархия.

В душевном строе Рылеева сплетались удивительное бескорыстие, жертвенность и чудовищная гордость. В самые первые годы самостоятельной жизни он писал отцу о том, что мечтает "быть героем, получить мученический венец и вознестись превыше человечества". А через несколько лет, служа в полку, он убеждал своих товарищей в необходимости скорейших действий по спасению России, звал их за собой и говорил, что "судьба никогда не перестанет покровительствовать гению, который ведет его к славной цели", и что "они умрут в неизвестности, а его имя займет в истории несколько страниц".

После нескольких лет вполне ленивой и нерадивой армейской службы Рылеев женился и в начале 20-х годов переехал в Петербург, где устроился сначала на должность судьи, причем стал известен своей неподкупной честностью, а вскоре открыл в себе два таланта: поэтический и коммерческий. Он поступил в российско-американскую торговую компанию и страстно полюбил Соединенные Штаты, видя в них образец свободного государства. Первым стал он издавать литературный журнал ("Полярная звезда"), который давал писателям и поэтам приличные гонорары. Тогда же Рылеев написал свои "Думы", в которых, вдохновленный Карамзиным, попытался набросать поэтические образы самых ярких личностей русской истории. Затем выпустил поэму "Войнаровский", высоко оцененную Пушкиным. Поэма эта замечательна тем, что в ней он описал именно те места, где спустя несколько лет пришлось отбывать ссылку его друзьям-декабристам. Но главное, в Петербурге Рылеев знакомится со многими заговорщиками, узнает в них ту же поэтическую, слепую и наивную жажду свободы и становится, по его собственным словам, "пружиной заговора".

Он и вправду стал душою, вдохновителем и певцом восстания. Любые трезвые сомнения своих соратников он рассеивал порой нелогичными, но твердыми доводами. Он спокойно и в то же время неотступно убеждал одного, другого, третьего в том, что Россия вся заражена злом, что ничего не осталось в ней живого, что всюду разврат, мздоимство, несправедливость. Повсюду правит временщик Аракчеев, образ которого был для Рылеева мифическим слиянием всех самых гнусных черт ненавистного ему "деспотизма". Россия пресмыкается во тьме, и один только выход из этой тьмы - переворот. Нужно начать, считал Рылеев, и тогда люди увидят правоту начатого дела и подхватят эстафету. Россия будет перевернута, и таинственным образом родится из этого хаоса богиня свободы, которая озарит возлюбленное отечество новым светом.

Когда Николай Павлович никак не мог решиться взойти на престол, а Константин Павлович решительно от царства отказывался, заговорщики поняли, что момент выдался единственный и неповторимый. Было решено распространять среди солдат слухи, что их обманывают, что Константин вовсе не отрекался от престола, что умерший царь оставил завещание, в котором солдатам уменьшен срок службы и дана свобода крестьянам. Рылеев весь отдался революционной экзальтации. Он знал, что скорее всего их дело обречено на провал, но некий рок влек его на площадь, он видел себя жертвой, приносимой за освобождение человечества. "Да, мало видов на успех, - говорил он, - но все-таки надо, все-таки надо начать". А за несколько месяцев до того в "Исповеди Наливайко" Рылеев писал: "Известно мне: погибель ждет / Того, кто первый восстает / На утеснителей народа; / Судьба меня уж обрекла. / Но где, скажи, когда была / Без жертв искуплена свобода?" Впрочем, принося себя в жертву, Рылеев не мог не предвидеть, что он далеко не один прольет свою кровь, ведь там на площади пострадали не менее 150 человек, а сколько судеб было искалечено, сколько душ повреждено. И отнюдь не себя предлагал он в жертву, когда накануне бунта, обнимая Каховского, он говорил ему: "Любезный друг, ты сир на сей земле... истреби царя".

В ту же ночь Рылеев прощался с женой. Всей силой страдающего женского сердца она удерживала его. "Оставьте мне моего мужа, не уводите его, я знаю, что он идет на погибель", - твердила она, обращаясь к друзьям Рылеева. Но все было уже решено. Ничего не могли изменить даже рыдания пятилетней дочери, которая обнимала колени отца, вглядываясь в его сосредоточенное лицо своими чистыми, пронзительными, полными слез глазами. Рылеев вырвался из объятий дочери, уложил почти лишенную чувств жену на диван и выбежал вслед за Николаем Бестужевым, который много лет спустя запечатлел в своих воспоминаниях эту сцену.

А к вечеру того же дня все было кончено. Еще ходили кучками разбушевавшиеся простолюдины, еще убирали с площади последние следы безумной ревности дворянских революционеров, еще Карамзин с тремя сыновьями бродил по сумеречным улицам Петербурга, вглядываясь в страшное лицо той силы, которая через сто лет поглотит столь любимую им Россию и столь драгоценную для него самодержавную власть. А Рылеев воротился домой. Что-то навсегда рухнуло в его душе, какой-то новый голос начал приглушенно звучать в ней. Заговорила совесть. "Нехорошо сделали, вся Россия погублена", - сказал он после возвращения с площади.

А вскоре он и большинство других декабристов были в Петропавловской крепости. Известно, как малодушно выдавали они друг друга, как усердствовали в разоблачениях, как легко рассыпались основания всех их теоретических построений перед ужасом тюрьмы и властной силы.

Рылеев же с первых дней заключения стал ощущать все более нарастающий голос высших сил души, голос, зовущий человека к вечному, горнему, неподвластному законам земной жизни. Если до того он думал всегда о царстве справедливости здесь, на земле, а не за пределами гроба, то теперь он все серьезней вглядывался в облик Христа, пострадавшего за людей и звавшего их к непостижимому Небесному Царству. Нам невозможно с точностью проследить, как и с какой скоростью происходил этот переворот в душе узника. Но свершившееся перерождение очевидно. Дореволюционный исследователь жизни и творчества Рылеева Нестор Котляревский пишет, что "к концу заключения у него не осталось ни тени революционного духа".

Лучше всего свидетельствуют об этом чудные письма Кондратия Федоровича к жене. Все они пронизаны одним: уверенностью в благости и милосердии Провидения. Царь для него теперь не самовластный деспот, а выразитель этой воли. "Положись на Всевышнего и милосердие государя", - пишет множество раз Рылеев из крепости. Предугадывая грядущую казнь, он никоим образом не считает ее жестокой или несправедливой и взывает к жене: "Что бы ни постигло меня, прими все с твердостью и покорностью Его (Бога. - Т.В.) святой воле". Потрясенный царской милостью (Николай прислал жене 2 тысячи рублей, а затем императрица прислала на именины дочери тысячу), Рылеев со всей силой русской души отдается чувству любви и благодарности царской семье. "Чтобы со мной ни было, - говорит он, - буду жить и умру для них". (Надо отметить, что царь продолжил свою заботу о семье Рылеева, и жена его получала пенсию до вторичного замужества, а дочь - до совершеннолетия.) Рылеев говорит также о том, что "по сю пору обращаются с ним не как с преступником, а как с несчастным". И видя в этом заслугу царя, он пишет жене: "Молись, мой друг, да будет он (царь. - Т.В.) иметь в своих приближенных друзей нашего любезного отечества и да осчастливит он Россию своим царствованием".

Рылеев благодарит судьбу за случившееся с ним. "Пробыв три месяца один с самим собою, - пишет он жене - я узнал себя лучше, я рассмотрел всю жизнь свою и ясно увидел, что я во многом заблуждался. Раскаиваюсь и благодарю Всевышнего, что Он открыл мне глаза. Что бы со мной ни было, я столько не утрачу, сколько приобрел от моего злополучия, жалею только, что уже не могу быть полезным моему отечеству и государю столь милосердному". С горечью чувствует Рылеев страшную вину перед своей семьей. Ему остается одно утешение: горячо молиться за жену и дочь. "Мой милый друг, - пишет он, - я жестоко виноват перед тобою и ею (дочерью. - Т.В.): простите меня ради Спасителя, которому я каждый день вас поручаю: признаюсь тебе откровенно, только во время молитвы и бываю я спокоен за вас. Бог правосуден и милосерд, он вас не оставит, наказывая меня".

Незадолго до казни Рылеев составляет записку, обращенную к Николаю. В ней он отрекается от "своих заблуждений и политических правил" и мотивирует это отречение тем, что дух его открыл для себя мир христианской веры и теперь все предстало ему в новом свете, и он "святым даром Спасителя мира примирился с Творцом своим". В этой записке он не просит о помиловании, признает свою казнь заслуженной и "благословляет карающую десницу", но молит лишь об одном: "Будь милосерд к товарищам моего преступления". Рылеев возводит основную вину на себя, утверждая, что это он "преступною ревностию своею был для них гибельным примером" и из-за него "пролилась невинная кровь".

В ночь перед казнью Кондратий Федорович был кроток и тих. Приходил священник отец Петр Смысловский, который более полугода был, по словам самого узника, "его другом и благодетелем". Священник причастил осужденного. В предрассветные часы Рылеев писал свое последнее письмо к жене: "Бог и государь решили участь мою: я должен умереть и умереть смертию позорною. Да будет Его святая воля! Мой милый друг, предайся и ты воле Всемогущего, и Он утешит тебя. За душу мою молись Богу. Он услышит твои молитвы. Не ропщи ни на Него, ни на государя: это будет и безрассудно, и грешно. Нам ли постигнуть неисповедимые пути Непостижимого? Я ни разу не возроптал во время моего заключения, и за то Дух Святый дивно утешал меня. Подивись, мой друг, и в сию самую минуту, когда я занят только тобою и нашей малюткою, я нахожусь в таком утешительном спокойствии, что не могу выразить тебе. О, милый друг, как спасительно быть христианином…" Уже светало, раздались шаги и голоса за дверями, Рылеев дописывал последние слова своего последнего письма: "Прощай! Велят одеваться. Да будет Его святая воля".

[Dream]

Рылеев: от хулы до веры


Самый известный из пяти повешенных декабристов, человек, у которого казнь была «написана на роду», поэт, творчество которого прошло этапы от «А другой-то нож – на попов, на святош» до «Блажен, кто ведает, что Бог Един – и мир, и истина, и благо наше!» Что мы знаем о Кондратии Федоровиче Рылееве, 220 лет со дня рождения которого исполняется сегодня?
Что мы помним о Рылееве, из Рылеева? Не так уж мало. Приходит на память образ пяти казненных декабристов, один из которых – Кондратий Федорович. Образ, который в герценовской, да и в советской традиции воспринимался как гражданская святыня.

А еще – стихи про Ивана Сусанина из школьной программы. И – песня про Ермака, ставшая народной. И – афористические строки из думы о Державине:

Он выше всех на свете благ
Общественное благо ставил
И в огненных своих стихах
Святую добродетель славил.

Тут дело, конечно, не только в Державине. Это рылеевское кредо служения Отечеству – в том числе и через бунт. Недаром к нему прикрепился ярлык «революционного романтика». Да и судьба у него выдалась под стать воззрениям. От безупречной воинской биографии – к тайному обществу, в котором Рылеев был одним из признанных вождей. И к эшафоту.

Судьба из материнского сна
Декабристы нынче всё реже вызывают восхищение, да и элементарного уважения не хватает. Многие сегодня исповедуют всеядное охранительство. Если против чего-то бунтовали, подняли мятеж – значит, негодяи, возмутители священного спокойствия, враги народа и государства.

Но в декабре 1825 года ситуация была – запутаннее некуда. И декабристы (в большинстве) отстаивали патриотическое отношение к Отечеству, которое нередко входило в противоречие с оголтелым монархизмом. Среди декабристов было немало выдающихся мыслителей, поэтов, публицистов.

Сохранилась поучительная и таинственная легенда о детстве Рылеева. Ребенок страдал от дифтерита, умирал. Мать Рылеева забылась у кровати умирающего сына после многочасовой молитвы. И тут незнакомый сладкозвучный голос обратился к ней:


«Опомнись, не моли Господа о выздоровлении… Он, Всеведущий, знает, зачем нужна теперь смерть ребенка… Из благости, из милосердия Своего хочет Он избавить его и тебя от будущих страданий…»

Повинуясь чудному голосу, женщина в воображении своем пошла сквозь длинный ряд комнат. В первой она увидела выздоровевшего младенца, во второй подростка, начинающего учиться, в предпоследней – «много совсем мне не знакомых лиц. Они оживленно совещались, спорили, шумели. Сын мой с видимым возбуждением говорил им о чём-то», и в последней – виселицу.

И всё-таки она снова и снова молилась о выздоровлении Кондратия. Когда же она проснулась, с удивлением обнаружила, что ребенок выздоровел. Вот такое пророчество, а сколько в нём вымысла – теперь уже никто не знает.

Попавшие под запрет

Рылеевские «Думы» – подвиг просветителя, который пытался пробудить в современниках гражданское самосознание, рассказывая о героях прошлого, демонстрируя высокие образцы. Пушкин отнесся к этому циклу пренебрежительно. Действительно, у Рылеева многовато утомительной риторики и дидактики. Но есть и живые образы. Да и сам замысел величествен. Пушкина отталкивала своеобразная эстетика Рылеева: вольнолюбивый романтик считал, что прогрессивная просветительская мораль в поэзии важнее художественной изобретательности.

В то время – после появления Истории Карамзина – о русском прошлом писали многие поэты. Рылеев работал системно, в «Думах» показал чуть ли не всю русскую историю в лицах избранных героев разных эпох. До восстания Рылеев успел издать свои «Думы» – и в журналах, и отдельной книгой. Цензура не слишком придиралась. Никто не догадывался, что человек, воспевающий спасение первого царя из династии Романовых, готовит смещение правящего императора, всерьез обсуждает с товарищами возможность цареубийства.

Зато после казни поэта «Думы» надолго попали под запрет. Крамольного в них не много: есть даже монархические мотивы. Да, поэт пытается пробуждать гражданственность, указывая на исторические примеры самоотверженности и жертвенности во имя общего блага, во имя государства. Где же здесь призыв к бунту?

Некоторую вольность видели в том, что Рылеев создает монологи великих людей, в которых они как бы исповедуются, говорят о сокровенном, выражают свое кредо. Есть среди героев Рылеева и те, кто не вписывался в тогдашний исторический канон. Например, Курбский, о котором Рылеев пишет в предисловии к думе:


«Опасаясь погибели, Курбский решился изменить отечеству и бежал в Польшу. Сигизмунд II принял его под свое покровительство и дал ему в поместье княжество Ковельское. Отсюда Курбский вел бранную и язвительную переписку с Иоанном; а потом еще далее простер свое мщение: забыл отечество, предводительствовал поляками во время их войны с Россиею и возбуждал против нее хана Крымского. Он умер в Польше. Пред смертию сердце его несколько умягчилось: он вспомнил о России и называл ее милым отечеством».

Вполне пристойный ракурс для 1820-х годов. Если бы не мятеж, его думы вошли бы в хрестоматии.

Но издавать декабриста было немыслимым предприятием, на которое решились только Герцен с Огаревым, разумеется, в эмиграции.

Очень зло и очень складно

Что такое – «революционный романтизм» Рылеева? Это любование собственной обреченностью в борьбе за свободу. В поэме «Наливайко» есть программный монолог:

Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа;
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Погибну я за край родной, –
Я это чувствую, я знаю,
И радостно, отец святой,
Свой жребий я благословляю!

Эта незаконченная поэма – из лучшего, написанного Рылеевым.

Кондратий Федорович был, пожалуй, самым даровитым стихотворцем из декабристов – и, хотя его авторство дерзновенных «подблюдных песен» не доказано, принято считать, что вклад Рылеева в революционную стихотворную пропаганду того времени был велик. Он перерабатывал народные песни в антимонархическом духе. Получалось очень зло и складно:

Как идет кузнец
Да из кузницы.
Слава!

Что несет кузнец?
Да три ножичка.
Слава!

Вот уж первый-то нож –
На злодеев-вельмож.
Слава!

А другой-то нож –
На попов, на святош.
Слава!

А молитву сотворя –
Третий нож на царя.
Слава!

Кому вынется,
Тому сбудется.
Слава!

Кому сбудется,
Не минуется.
Слава!

Это – пик рылеевской революционности. Что и говорить, стихи жестокие. Пропаганда есть пропаганда.

Стихи на кленовых листьях

Жена – урожденная Наталья Михайловна Тевяшева – не смогла удержать больного Рылеева от участия в декабрьском выступлении. После безуспешных агитационных метаний Рылеева по столичным казармам был арест. И ожидание казни.

Ни перед кем не заискивая, он обратился к Богу. И в последних его стихах собеседником является то ли жена, то ли священник:

О, милый друг!
Как внятен голос твой!
Как утешителен и сладок:
Он возвратил душе моей покой
И мысли смутные привел в порядок.
Спасителю – сей истине верховной, –
Всецело мы здесь подчинить должны
От полноты своей души,
И мир вещественный, и мир духовный.
Для смертного ужасен подвиг сей;
Но он к бессмертию стезя прямая,
И благовествуя речет о ней
Сама нам истина святая:
Блажен, кого Отец мой изберет,
Кто истины здесь будет проповедник;
Тому венец, того блаженство ждет,
Тот Царствия небесного наследник!
Блажен, кто ведает, что Бог Един –
И мир, и истина, и благо наше!
Блажен, чей дух над плотью властелин,
Кто твердо шествует к Христовой чаше:
Прямой мудрец, он жребий свой вознес,
Он предпочел небесное земному,
И как Петра, ведет его Христос
По треволнению морскому.

Его ближайшим другом во дни следствия стал священник Петр Смысловский. А письма Рылеева жене в советское время публиковали, но комментировать стеснялись, уж слишком они молитвенны:


«О, милая душой подруга! Ты любовью соединилась с миром физическим и временным. Христом ты должна соединиться с миром духовным, вечным и, соединив в себе два мира, всей душой подчинить себя любовью вечности. Вот, милый друг, предназначение наше. Мы должны любовью подчинить Христу физический мир, и в Нем, как в духовном мире, подчинить себя вечной любви: Богу ради Бога, по любви Христа».

На допросах он держался с достоинством, но без вызова. Не спекулировал личным раскаянием. Писал стихи на кленовых листах, но главное – размышлял и молился.


«Я ни разу не взроптал во всё время моего заключения, и за то Дух Святый давно утешил меня! Подивись, мой друг: в сию самую минуту, когда я занят только тобою и нашей малюткой, я нахожусь в таком утешительном спокойствии, что не могу выразить тебе.

О мой друг, спасительно быть христианином!.. Благодарю моего Создателя, что Он меня просветил, и что я умираю во Христе, что и дает мне спокойствие, что Отец не оставит ни тебя, ни нашей малютки. Ради Бога, не предавайся отчаянию: ищи утешителя во времени. Я просил нашего священника, чтобы он посещал тебя. Слушай советы его и поручи ему молиться о душе моей… Возблагодарить его может один Бог за те благодеяния, которые он оказал мне своими беседами…

Я хотел просить свидания с тобою, но раздумал, чтобы не расстроить себя. Молю Бога за тебя, за Настеньку, за бедную сестру, и буду всю ночь молиться: с рассветом будет ко мне священник, мой друг и благодетель, и причастит меня. Настеньку благословляю мысленно нерукотворным образом Спасителя и поручаю всех вас святому покровительству Живого Бога…» – писал он в те дни.

Кто усомнится в искренности этих исканий накануне казни? Он не вымаливал себе юридического прощения. На допросах он твердо признавал себя главным виновником, хотя смягчающих обстоятельств в его деятельности можно было найти немало. Дальше – казнь через повешение, гнилая веревка, повторная экзекуция. И – внимание потомков, восторги, споры.
http://www.pravmir.ru/ryileev-ot-hulyi-do-veryi/