Просто жизнь... ⇐ Светская жизнь

[Dream]

- Ээээййй, чтобы собаки вас съели! Чтобы вы сдохли, проклятые! Чтобы кости ваши в земле сгнили!

Это Дудту, наш сосед, кричал на пролетающих над ним гусей.

Каждый раз, когда он выезжал из дома на своём усталом ослике, запряжённым в маленькую тележку, над ним непременно пролетала стая домашних гусей.

Это удивительное явление наблюдали все соседи, а гуси, видимо, мстили за что-то старику, поэтому, пролетая над ним, нещадно и очень прицельно гадили.

Дудту частенько, когда позволяла погода, ездил на своём ослике по Лескену в поисках хозяина птиц, чтобы выразить ему своё возмущение, но ни разу так и не смог его найти.
Правда, каждый раз непременно при этом напивался, потому что сельчане обязательно кормили его и, что греха таить, поили аракой.
К вечеру, напевая себе под нос незатейливые песни, он возвращался к себе домой и сладко засыпал.

Дудту не мог ходить.
В смысле, он передвигался с костылями, но ноги, повреждённые много лет назад полиомиелитом, совершенно его не слушались.
А будучи пьяный, он то и дело падал на землю и сильно пачкался: то в грязной луже, а то и в навозе.
Семья Дудту, устав от своего родственника, выселила его из дома и поселила в небольшое помещение, больше похожее на хлев.
На выселение он жаловаться не стал, даже хвастался соседям, что живёт теперь один, как царь в тишине и спокойствии, никому не мешая.

Однажды, друзья рассказали мне, что Дудту очень любит есть стручковый горький перец.
Я категорически им не поверил, потому что как-то сам откусил кончик перца и так сильно обжог губы и язык, что даже немного поплакал.

После долгих горячих споров мы решили проверить слухи, стащили у матушки несколько крупных красных перцов и направились к старику.

Откровенно признаться, мы очень боялись Дудту.
Всё-таки, даже семья выселила его из дома да и выглядел он неопрятно.
А его спутанная косматая борода делала его похожим на злого гнома.

Я взял пучок с перцами и аккуратно постучал в дверь.

- Чтобы вас собаки съели! Кто там?

Мои товарищи так испугались, что тут же дали стрекача, и я остался один.
Я вначале тоже хотел убежать, но любопытство победило детский страх.

Было слышно, как старик кряхтел и тихо матерился.

Наконец он открыл дверь.

Передо мной стоял в одних портках, с папиросой в зубах невысокий человек с сильно заросшим лицом.
Он нахмурил свои кустистые брови и, сделав затяжку, грубо спросил:
- Чего припёрся?! На меня поглазеть?

Я молча покачал головой.

- Вот я твоей бабушке всё расскажу, как ты убогого достаёшь! Она отцу расскажет и он тебя хорошенько по мягким местам отделает! Зачем пришёл, ну?!

Если бы прямо перед этим я не справил нужду по маленькой, то обязательно описался от страха.

Дрожащей рукой я протянул ему пучок перцев.

- Я... мне... пацаны говорили... - мямлил я.

- Что ты, что пацаны?! Ну!! - крикнул старик.

- Говорили, что ты любишь есть горькие перцы. Вот. Ешь - сказал я, прерывисто выдохнул и почувствовал, что из моих глаз полились слёзы.

Страшная рожа Дудту стала меняться.
Брови расправились.
Морщины на лбу исчезли, а уголки губ медленно опустились вниз.

Он грязными руками вытер мне лицо от слёз.
- Что, так и говорят, что я люблю есть горькие перцы? - спросил старик.

Я закивал головой:
- Да! Да! Так и говорят! Но я не верю. Перцы жгучие. Я уже откусывал. Плакал потом.

Дудту взял перцы и откусил их несколько раз.
Из его глаз полились слёзы.

Доковыляв до своей кровати, он бросил костыли на пол и лёг на топчан из деревянных досок, накрытый грязным залатанным матрасом.

- Дудту, Дудту, прости меня пожалуйста! Я не хотел, чтобы ты плакал. Пацаны говорили... Я не хотел... - извинялся я.

- Ты боишься меня? - вдруг спросил старик.
- Да. Боялся. Теперь не боюсь.

Он привстал.

- Почему?

- Потому что ты не злой. Разве что немного страшный... - ответил я.

Дудту вытер слёзы, встал на костыли и подошёл ко мне:

- Я люблю перцы. Вот, смотри.

Старик начал с удовольствием поедать стручки.

Слёзы текли по его щекам.

Когда он доел весь пучок, то потрепал меня по голове, поблагодарил за вкусный обед и попросил закрыть за собой дверь, а напоследок сказал:
- Ты скажи своим друзьям, что Дудту очень любит есть перцы, но ...- он замолчал на несколько секунд - но иногда он любит поесть и мясо, сыр и хлеб.

Я вернулся домой, где меня уже ждали друзья и бабушка.
Увидев моё чумазое от слёз и грязи лицо, бабушка стала причитать и грозиться всё рассказать отцу.
Друзья наперебой спрашивали, как прошла встреча с Дудту и правда ли, что он ест перцы.
Я рассказал всё, как было.
А в конце добавил, что Дудту любит не только перцы, а и мясо с сыром и хлеб.

Бабушка почему-то вытерла передником свои глаза, сказала:
- Аллах, Аллах! За что ты так людей наказываешь - отпустила мне совсем не сильный подзатыльник и отправила умываться.
Когда я уже вытирался полотенцем, бабушка вынесла узелок с продуктами и велела отнести его в каморку Дудту.

Мои осмелевшие друзья захотели пойти со мной, но я потребовал, чтобы они взяли с собой ещё перцов, и мы побежали.

Когда я передавал узелок, а друзья перцы, старик опять прослезился, затем широко улыбнулся своим почти беззубым ртом, потрепал каждого из нас по голове и, под восторженные взгляды детей, с удовольствием, как нам показалось, съел пару очень острых перцев.

С этого дня мы часто приносили Дудту гостинцы от своих бабушек, а от себя мы непременно угощали самыми острыми перцами.
И каждый раз, под наши восторженные взгляды, он съедал целый стручок и непременно плакал при этом.
- Смотрите, в следующий раз обязательно приносите ещё острых перцев! Эти я съем ещё до завтра! - говорил он нам напоследок.

За доброту Дудту частенько, когда он был не совсем трезвым, катал нас с горки на своём ослике.

Иногда, когда его об этом просила бабушка, он привозил нам хлеб.
Она всегда давала ему целые 50 копеек, но сдачу не забирала, оставляя её Дудту на покупку сигарет «Астра».
Когда я однажды шепнул бабушке, что у нас есть две буханки, зачем нам ещё одна, она слегка шлёпнула меня и потребовала замолчать.

А в один летний день я увидел, что около коморки Дудту собрались соседи.

Я подумал, что соседи тоже захотели посмотреть, как старик ест перцы и попросил бабушку собрать для него узелок и пару стручков.
Но она лишь грустно вздохнула и, погладив меня по голове, сказала:
- Не будешь ты больше носить ему узелки и перцы. Всевышний сжалился над ним и забрал его к себе.

Мы с ребятами решили попрощаться со стариком и пришли к его домику.
К нам подошёл соседский мужчина и спросил:
- Это вы ему перцы носили?
Мы ответили, что да, но он их очень любил.
Мужчина грустно вздохнул, зашёл в каморку, вынес оттуда и бросил на землю большой узелок.
Узелок раскрылся, а из него высыпались и покатились к нашим ногам красные и зелёные стручки жгучего перца...
#аланскиехроники

[Митрель]

Dream, спасибо!

[Dream]

Древний поэт описывает нимфу: «Белее творога». «Нежнее, чем ягненок». Стихотворец, понимающий в эпитетах съедобного рода, во-первых, никогда не устаревает, а во-вторых, вызывает острое желание с ним подружиться.

– Мам, ну куда нам столько персиков! – укоряет девушка. – Купи хоть немного нектаринов.
Мама спохватывается.
– Сама не знаю что со мной. Хочу нектарины, а рука продолжает брать персики!

Рыночные прилавки с виноградом расположены друг напротив друга. Один из продавцов начинает певческий агон: берет в обе руки виноградные гроздья и кричит бесплотным и резким, как лезвие, тенором:
– Я – Дионис! И Дионис говорит вам, люди: вставайте с диванов, кроватей и кресел и займитесь настоящим делом! Смотрите, что у меня в руках: это же настоящий янтарь! Сталь! Шедевр!
Все вокруг хохочут над шедевром.
«Дионис» смотрит на конкурента с торжеством победителя: «Парируйте, если сможете».
Конкурент - тихий, неартистичный, но соперник сильный. Выжимает мускулом воли из времени продолжительную искусную паузу. И делает негромкую, но победную схолию:
– Зато у меня без косточек.

Англичанин, длинноногий, как кузнечик, в энтомологической набоковской панамке, рассеянно выбирает арбуз. Но больше, чем арбуз, его интересует разговор с продавцом.

– Вот вы с Пелопоннеса... Я как раз сейчас туда собираюсь в отпуск... Говорят, в этом году там много опасных пауков. Например, «черная вдова». Это правда?
– Конечно, нет! – отмахивается продавец.
– Но почему?
– Да потому что мы их всех давно выдали замуж. Приезжайте!

– Есть анчоус? – спрашивают в лавке рыбника.
– Не. Он в отпуске: купается. Берите сардину. Она такая хорошая, такая хорошая, как... как мама!

Рядом гремит спор о том, какой лимон лучше: летний или зимний. Спорщики в конце концов успокаиваются на максиме, удобной для обоих: любой лимон – от многих болезней врач.

– Здесь плохо пахнет, – тревожно говорит пожилая дама, чья идеальная, без жиринки, фигура и хорошая улыбка говорят о том, что она всю жизнь тщательно занималась собой: не только заботилась о наружности, но и по возможности развивала душу.
– Чем же вам здесь пахнет, мадам?
– Злесь пахнет солнцем!

Солнце меняет и качество звука. Раскаляет голоса, и они, как пожар, обжигают слух.

Рыбник Прокопий сегодня не за дирижерским пультом. Он сидит на поребрике, изрядно уставший от солнца и вина, пытается заткнуть бутылку пробкой. Пробка распухла, как бабушкина нога: никуда не пролезает. Товарищ Прокопия унывает:
– Нет. Точно не сможем закрыть. Неразрешимая проблема.
Прокопий длинно смотрит в небо. Усмехается.
– Ща все сделаем. Так. Чему нас учил Александр Македонский? То, что ты не можешь разрешить, всегда можно разрубить. Давай сюда нож! Подпилим пробку.

Глядя на них, вспоминаю личную молитву Сократа:
– Милый Пан и другие здешние боги. Сделайте меня лучше внутренне. Ведь внешне здесь и так все невыразимо прекрасно!
Е.Фёдорова

[Dream]

Мыла посуду – по старинке, руками: необходимости в этом нет, могла бы запихать все в машину, но я люблю – в охотку, для удовольствия. Долго поливала водой тарелку, чтобы избавиться от синтетического запаха «фейри» и вспоминала, как мыла посуду бабушка в деревне: в тазике.

Сначала кипятила воду, в горячей воде творила мыльную пену, терла своими тяжелыми руками тарелки – так же она драила наши с сестрой спины в бане – дочиста, до скрипа. Потом меняла в тазике воду, наливала свежую, ледяную, которую они с дедушкой по очереди носили из ключа на коромысле. Мне так и не удалось никогда поднять коромысло: а бабушка делала это легко, как будто у двух огромных ведер не было веса. Кроме того, она умела на ходу лихим скользким движением перекинуть коромысло с правого плеча на левое.

Бабушка ополаскивала каждую тарелку, вытирала досуха, и ставила ее, сверкающую, как императорская корона, в старый скрипучий буфет, пропахший изнутри лавровым листом и гвоздикой. Ритуал можно составить из чего угодно, потому что человеку с ним легче жить: это такая же необходимая опора, как привычка.

У меня была обязанность – в восемь утра ходить к бабе Мусе за молоком. Бабушка готовила мне белый литровый бидончик с узким горлом: его эмалированная память хранила воспоминание о мыльной пене, ключевой воде, жестких бабушкиных руках.
Я подходила к Мусиному дому, водружала бидончик на «крыльцы» ( так называлось крыльцо на языке нашей деревни). Муся уходила в темный хлев – и там долго, в храмовой тишине, ритмично прорезаемой острыми, как бритва , звуками струящегося молока, доила корову Розку. Потом Муся процеживала молоко через марлю и выдавала мне бидончик, до краев заполненным теплым, как детская молитва, молоком – бывшим густым соком полевых трав, сохранившим сладость из своего предыдущего метемпсихоза.

Я тащилась домой, медленно, нога за ногу, заворачивая по пути к подружкам – поболтать, стоя возле калитки, – согласно строгому деревенскому этикету для визита домой еще было слишком рано. За опоздания мне регулярно влетало от бабушки ( я задерживала приготовление то каши, то лапши), но я все равно не спешила.
Идти приходилось строго по выбитой ногами предков тропинке – шаг вправо-шаг влево – и ноги по колено мокрые: флегматичное псковское солнце не справлялось с обилием росы на траве.
Рядом с тропинкой располагались вырванные из земли черно-красные комья глины и песка и борозды – такие глубокие, как будто их рыли специально, чтобы сохранить в них позавчерашний дождь: словом, весь этот кошмар, называемый «второй русской бедой», то есть, дорогой, по которой и в 21-м веке может проехать только конный. Я разглядывала вывернутые наизнанку телегами незамысловатые почвы Гдовского района. Дети любопытны бездумно, как муравьи.

Бог знает, что случилось со мной потом, и откуда во мне возникла амбиция первопроходца. Я отважно, как Фернан Магеллан, шагнула в неизведанный разлом, нога поехала по глине, пришлось взмахнуть руками... Восстановив равновесие, я увидела, что безобразные черные глиняные разъемы наполнились моим прекрасным белым молоком. Я разлила весь бидончик – до капли. Возвращение домой с пустыми руками ( а еще и опоздание; воспитания крапивой не миновать!) казалось немыслимым. Не помню, кто меня спас. Кажется, наша соседка, добрейшая баба Нина. Она отвела меня назад к Мусе. Попросила еще литр молока. И проводила домой.
Бабушка не рассердилась: предполагаемая катастрофа не совершилась, и именно поэтому отложилась в воспоминание. Цемент воображения прочнее хлипкого картона реальности.
Поэтому я иногда возобновляю старые ритуалы: мою посуду руками, подметаю пол, взбиваю тесто для блинчиков венчиком; кто знает, что в этот раз они вынесут на поверхность памяти? Возраст – грустная штука, но его можно победить. Вспоминая детство – не вспоминаешь себя, а становишься тем самым ребенком, пусть и на одно мгновение.
Е.Ф.

[Dream]

Коротконогая, как такса, бокастая, как барсук, женщина неопределенных лет, в пышном старомодном черном купальнике платьем, привезла детей на пляж. Плотно села на расстеленное полотенце. И началось.

– Дети! Скорее! Скорее занимайте место под деревом – где тень. Нет, не там! Нет! Нет! Вы не пойдете купаться. Сначала намажьтесь кремом. Георгица, сделай неотвеченный вызов папе, чтоб он знал, что мы добрались. Теодор, сфотографируй сестру! Смотри, какая она у нас хорошенькая! Горгона моя! Георгица, выйди из воды, ведь ты еще не ела. Держи круассаны, это тебе, а это для Теодора. Где моя книжка? Или лучше включим радио на телефоне? Георгица!! Выйди из воды, ведь ты только что покушала. Нет, не надо мне книжки, я передумала, убери, я лучше покурю.

Обмахиваясь упаковкой от круассана (жарко!), расправила рюши купального платья, вздохнула глубоко, закурила, прищурилась на горизонт:

– Как же хорошо на море! Тишина, покой. Не то, что в городе!

... Блаженны ищущие уединения или, напротив, суеты, – блаженны и те, и другие, и все утешатся, ибо от себя все равно не уйдешь.
Е. Фёдорова

[Агидель]

Жизнь в деревне бессобытийна и в то же время забита, как мешок хламом, микроскопическими происшествиями, которые в этом штиле разрастаются до без пяти минут сенсации.
У тети Шуры в теплице выросли горькие огурцы. Все бы ничего, но она угостила ими соседку и та высказала сомнение в способностях тети Шуры к садоводству и огородничеству. "Жопу рылом подотри", – вежливо посоветовала тетя Шура. Назревал скандал, но тут в магазин привезли свежий хлеб и все побежали за кошельками.

Забытый ночью на плите, протух борщ. Наутро что-то в нем возилось, вспучивалось, надменно смотрело в наши ошарашенные лица и в конце концов взбулькнуло совсем уж непристойно. Хочется закончить этот рассказ знаменитой фразой "вот и с людьми так же" (с, Ершова), но приберегу её для более подходящего случая.

В сад повадилась ранним утром прилетать какая-то мелкая птичка и орать что твой недобитый петух. В очередной раз проснувшись на рассвете, я выбралась из дома, подкралась ближе и швырнула в направлении песни незрелым яблоком. В ответ на яблоко из малинника кто-то поскакал прочь, ломая ветки – по звуку конь, но не конь. Загадка. Птичка меж тем орёт ещё трагичнее – кажется, вот-вот испустит дух, но всякий раз у нее находятся силы для новой рулады. Надеюсь, её кто-нибудь сожрёт.

Приехали на реку, взяв с собой тетю Шуру, а там по берегу расхаживает голый человек, подставляя мудя бледному солнышку. "Какая... ээээ... непринужденность", – сказала матушка. Это ж разве непринужденность, возразила тетя Шура, вот видала я однажды в бане такую непринужденность, эх! Она показала руками небольшого сома. Мы с папой загоготали так громко, что нагой незнакомец вздрогнул и поспешно удалился.
А потом по реке прошла баржа, и сначала от нее прибежала к нам маленькая волна, а за ней большая. "Что ни говорите, здесь все-таки хорошо", – сказала матушка, щурясь на высокое небо. Все помолчали. Шумели сосны, катила свои воды бесстрастная река, воздух был чист, и души наши преисполнились благоговением и покоем.
И тут очередной волной ей под ноги вынесло дохлого кота.

Вот и с людьми так же.

Елена Михалкова

[Марфа]

[Dream]

К августу лето стареет, набирается мудрости и зрелости.
Это тебе не юный звонкий июнь с его переменчивой подростковой погодой, который то обидевшись польет тебя короткими летними слезами, то влюбившись в юный месяц будет хохотать резким ветром теплыми длинными вечерами, срывая с тебя легкий летний платок. Июнь подразнит еще кисловатыми твердыми фруктами, насыпет корзинку черешни и обдаст жаром костров Ивана Купалы.
Июль нет, июль надменный и капризный. Он обычно быстро пролетает, не оставляет памяти и забирает с собой холодный ветер.
Степенный август взрывает все вокруг себя запахами. Он взял на себя всю ответственность. Персики тугобокие велюровые нужно непременно сделать сладкими, чтобы разваливались на половинки при легком нажатии. Нужно окрасить чернилами ежевику и приберечь цвета для уже подходящего винограда. Нужно накачать сахаром арбузы, да так чтобы двухзубый малыш кусал и его щеки и пузо всенепременно были облиты арбузным соком. Нужно пересчитать зернышки в кукурузе, чтобы одна к одному. И согреть воду в вечно холодном океане.
К вечеру он устает. И вот уже июньские длинные ночи заканчиваются к половине десятого. Августу нужно спать. Закат уже не светит так долго оранжевым светом мне в окно. Август быстро опускает тень, вызывает оркестр сверчков и выгоняет в прохладу двора: идите, идите, дышите, дышите, я не вечный...
Короткий очень август, похож на февраль. Вроде светлый, но грустный. Лето прощается...
М.Васильева

[Марфа]

Ах, вкусно. Люблю такое.

[Dream]

На развилке два равновеликих указателя. Первый гласит: «К храму св. Георгия». Второй: «К античным саркофагам». Надо ли уточнять, что указатели направляют в одну и ту же сторону.
Современная Греция мало чем отличается от древней. Только разве указателей стало побольше: добавились христианские. Но алтари все те же.

На дворе август – полупьяный, горячий, перегулявший, как наполовину высосанный осами виноград. Ветреный, прекрасный, напряженный, стихотворение без рифм.

Священный август – первый, главный месяц аттического года, гекатомбеон – месяц ста жертвенных быков, месяц великих панафиней. Хмельной, веселый, пенящийся, как штормовая волна в Эгейском море.

Что изменилось с тех пор? Да ничего. Арбуз определяют, постучав пальцами по его верхней части. Если арбуз запоет тенором, а не басом, стало быть, продукт достойный. Надо брать. Да, еще советуют смотреть желтое пятно на арбузовой попе. Чем оно желтее, тем арбуз слаще. Рецепты не меняются сто, тысячу лет. Мед, гвоздика, виноградное сусло, вино из изюма, уксус, соль. картошку разрезать на «игральные кости». Кабачки – полумесяцами.

А современные греки? Чем они отличаются от древних? Да ничем.

Никос и Мэри – владельцы небольшой таверны на десять столиков. Столики стоят прямо на проезжей части: деревня маленькая, движения почти нет. Если кто и приезжает на машине, то едет в таверну к Никосу. Никос как две капли воды похож на Гефеста: хромой, тучный, безобразный, вечно стоит у жаровни с пылающим лицом. Забирает из таза огромные шматки фарша, в два движения лепит эпические бифштексы, шлепает их на решетку могучими руками, раздувает феном искры в углях... Хитон его несть брачен и вечно залит вином.

Афродита, то есть, Мэри, его супруга, – обольстительная, с золотыми, как мед пчелиный волосами; резво перемещается между столиками на котурнах, которые так кстати стала выпускать современная обувная промышленность; у нее тонкий носик, высокие бедра облепляют леггинсы, белая блузка вольно открыта на спине: одежда устроена так, что как будто ее на самом деле нет.

– Вы слышали про миф о том, что Афродита и Гефест были женаты? – спрашиваю у Мэри, когда она принесла салат и присела за наш столик поболтать.
– Какой же это миф. – пожимает плечами Мэри. – Это чистая правда.
– А еще говорят, Афродита не работала и постоянно изменяла Гефесту.
– А вот это уже миф! – отчеканивает Мэри.

Аристидис родом из Спарты, так и хочется добавить – древней. Состоит из воли и мышц. Не перекачанных, не вздутых протеиновыми коктейлями или стероидами, а натуральных, живых. Водит машину и мотоцикл. Занимается древней борьбой панкратион, в которой чемпионствовал в свое время Платон. Знает три языка. Красавец такой, что ему бы под софиты французского кинематографа. Черновик, который набрасывает Бог в отношении любого человека, Аристидис взял и трудолюбиво переписал набело.
На пляже Аристидис не сидит под зонтиком, а прыгает с утесов или заплывает так далеко, что мы теряем его из виду.

– Мы тебя приготовим в глиняном горшке под красным соусом, – говорю ему .
– Почему?
– Потому что ты скачешь по скалам, как горная коза.

В еде и словах Аристидис лаконичен. Никаких тебе креветок, кальмаров и прочих осьминогов. Хоть и не капризный, но не дотронется. Баловство! Мужская еда – это фасоль, хлеб, сыр. Свинина. Вино.
В общем идеальный боец, безжалостный и бесстрашный.

Однажды в дом залетела оса, поднялся переполох. Повынимали мухобойки, газеты.
Аристидис сказал:
– Зачем убивать?
Открыл дверь и вытолкал осу на свободу своей стальной ладонью.
– Как же так, – спрашиваем. – Ты же спартанец. Вы рождались, чтобы убивать, а ты выступаешь, как Лев Толстой.
– Глупости. – отвечает Аристидис. – Спартанцы рождались не для того, чтобы убивать, а чтобы спасать. А эти сплетни афиняне распустили.
Нет, ничего. На этой земле ровным счетом ничего не меняется. И август здесь не август – а златолирный, стоблаженный, праздничный гекатомбеон.
Е.Фёдорова

Сегодня была приятно удивлена, увидев молодых девушек в подносами в руках в соседней деревне.
- Нет, не может быть!
- Será? - мой муж также удивился
Мы оба улыбнулись, что вот оно! Возрождение традиции. Последний раз я видела это в 96 году.
Регион Коимбры является центром этой милой, почти ушедшей традиции, раздачи Arroz doce (сладкий рис) семьей невесты перед свадьбой.
Недельки за 3 до свадьбы семья невесты нанимала специальную женщину, которая следуя своему, единственному правильному рецепту, варила рис в молоке с сахаром и корочкой лимона и, посыпав рис корицей затейливыми узорами, раздавала тарелки молодым девушкам, которые разносили их по домам приглашенных на свадьбу.
За недельку до свадьбы (почти как в той песне) посуда собиралась, но отдавали посудину не пустую, а с денюжкой . Вот и подспорье молодым. Нет, на свадьбу дарили другой подарок, конечно же.
Замечательная традиция, не правда ли? И как здорово, что молодежь похоже её возобновляет!
М. Васильева

[Dream]

Екатерина Фёдорова

Обширная, лирообразная, прелая, как осенняя листва, женщина в старой майке, стоптанных шлепанцах, пофигистичных шортах, высоко застегнутых на откровенном, честном животе, поднимает руку с зажженной сигаретой и кричит хозяину таверны: «Ахиллеас! Два слова. Твои кебабы. Изумительны! Ты меня порадовал! И удивил. Ведь немного осталось в мире вещей, которые мне нравятся, а я их еще не пробовала...»

Горы, кустарники, аккуратные шахматки оливковых деревьев, кругом звезды да волны, сквозной осеннний ветер сдувает горячий синий пар с блюдца Эгейского моря; овцы мимикрировали, трусливо слились с желто-зеленым высохшим быльем, плечом к плечу встали под тень фигового дерева – вместе не так жарко, не так страшно. Можно подумать, что человека здесь не было и нет, если бы не сторожка, выложенная из зеленого эвийского камня, на стене которой какой-то стихийный философ изобразил размашистый силлогизм: «Любовь существует».

В деревне Зарка единственный магазин. Называется он так богато, что хоть на Невский проспект его, в конкуренты «Елисеевскому», – супермаркет «Леонардос». На самом деле это мини-лавочка, сельпо, в котором продается все на свете по мелочи: огромные желто-розовые помидоры, которые повело кракелюрами от долгой жажды, кривоватые огурцы с боками, высветленными пролежнями; баклажаны, зеленые нитки фасоли, которую хорошо замариновать, а потом сделать с ней салат с чесночным соусом; торты, мороженое, печенье в открытых картонных коробках, дешевое вино в баклажках по десять литров, чипсы, сыр фета и сыр гравьера, домашние яйца в корзинке, примусы, чтобы варить кофе, перезревшие персики, заливающие все на свете своим настойчивым сливочным запахом; слипшиеся в комок замороженные креветки, утратившие свою индивидуальность, но сохранившие розовость. Полки стоят вкривь-вкось, приходится тискаться между ними боком; на проходе в пластиковом ящике из-под помидоров мирно спит старый серый кот, у которого нет имени, потому что «имя – это в некоторых случаях не главное. Главное, что у него есть постоянное место жительства». Здешние почитание кошек схоже по накалу с древнеегипетским.

– Мне бы вина,– спрашивает покупательница, англичанка, из тех, кто купили в Зарке дома и живут круглый год, не уезжая на родину даже зимой, – какое посоветуешь?
Леонардос задумывается.
– А тебе какое надо? Вино, чтобы пить или вино, чтобы есть?
Англичанка не понимает.
Гостелюбивый Леонардос терпеливо объясняет:
– Есть вина, которые ты пьешь для того, чтобы побольше выпить. И есть такие, которые пьют, чтобы съесть побольше. Так тебе какое?

Леонардос заворачивает покупки в бумагу и добавляет от себя в подарок – пучок петрушки.
– Петрушку можно класть абсолютно во все блюда, – поясняет Леонардос, – в крайнем случае сплетешь себе венок¸как у древних. Свежую зелень петрушки в душистый венок заплетая, мы посвятим Дионису сегодняшний радостный праздник. Вино-то ты хорошее купила. Не забудь, сегодня ночью у нас панегирик. Наш местный церковный праздник.
– Это в честь Богородицы? Как в деревне Раптеи на прошлой неделе?
– Зачем, как в Раптеях? – обижается Леонардос. – У нас что, в Зарке своей Богородицы нет, что ли?

В порту в кафетерии сидят, в основном, пожилые отдыхающие греки, вырвавшиеся из афинской духовки в островную проветриваемую благодать. Дамы с ярко накрашенными губами, задрапированные парео, в летних соломенных шляпках, мужчины в белых рубашках-поло с короткими рукавами.

Мужчина долго говорит по телефону:
– Да.... Конечно, мой друг... Естественно... Совершенно с тобой согласен... да.. Мда... Кстати. А напомни, пожалуйста, дорогой, как тебя зовут?
Две седовласые леди обсуждают текущие новости.
– Как твои дела, Амалия?
– Плохо. Неделю назад умер мой брат...
– Да что ты говоришь! Я и не знала...
– Ты что, не заметила? Я же надела черный купальник по этому случаю!

– Раньше люди были чище, – заявляет господин в панамке, разглядывая афишу, на которой рекламируется божественная литургия, после которой «последуют народные танцы и угощение в дворе церкви». – Ходили на службу, а затем надо было сначала обязательно посетить всех братьев, потом всех дворюродных. Разговоры, угощение... До дома дойдешь – уже сытый. Обедать не хочется. А сейчас – тупо в церковь, потом кофе в кафе... Разве это христианство? Тьфу!
– Я никогда не купаюсь в порту!
– Да? Почему? Вода здесь чистая.
– Вижу, что чистая... Но это вопрос... вопрос идеологии.

Вечером на площади под платанами не протолкнуться. Столы в тавернах стоят тесно, официанты еле пролезают между ними, высоко, на пяти пальцах перенося обильные подносы. Поодаль тактично тусуются кошки: то и дело им перепадает закуска: кусочек бифштекса, колбаска, свининка, жареная курочка. Одна кошка лежит в стороне от товарищей: она белая, с черным хвостом, круглая-круглая, сыто-спокойная, неподвижная, как колосс. Сложила кулачки, свесила на них серьезный нахмуренный лоб; спит. Мимо нее снует официант, каждый раз уважительно огибая препятствие.
В какой-то момент его кто-то окликает, он поворачивается к колоссу спиной, делает неверный шаг, спотыкается о кошку. Бам! Поднос грохочет оземь,как бомба, пять бутылок пива вдребезги, кошка на космической скорости, как ракета, летит вон с площади, с распушенным от ужаса черным хвостом, куда-то к кипарисам. Общий переполох.
Минут через двадцать все успокаивается. Осколки собраны, клиенты таверны обсушены и успокоены угощением от заведения, воцаряется прежний разговорный ритм. Вдруг все замолкают и разворачиваются: белая кошка возвращается от кипарисов и хладнокровно укладывается на прежнее место.
– Как ей не страшно? Может ли быть что-то сильнее боли? – спрашивают изумленные посетители у официанта.
– Может.
– Что же?
– Например, привычка!

Беспечное летнее время начинает подтекать дождями и сомнениями. У погоды сплин, настроение меняется враз, как у холерика. Конец отпуска. Впереди зима. «Нам становится известным только то, то причиняет боль». Ну, с болью как-нибудь справимся. При помощи привычки. А с неизвестным – тоже сможем жить. Выручит любовь. Которая, как нам сказали, существует.

[Марфа]

Никогда не купаюсь в порту. Именно - вопрос идеологии!

[Марфа]

У мамы сломалась духовка, начала щёлкать и цокать. Так уже однажды было, но с другой духовкой на другой квартире. Тогда пришёл мастер, сказал, что перегорела некая деталь, поменял кучу всего, взял 8000 и ушёл. На этот раз мама тоже подготовила деньги, симптомы у этой духовки были те же.
Пришёл мастер, говорит: «Это частая поломка. Приезжают специалисты, крутят обгоревшими деталями перед носом, мол, надо менять, а люди понимают разве? Я бы раньше тоже с вас взял 8000. А сейчас честно скажу. Это не духовка сломалась, а часовой механизм в ней. Ремонт 500 рублей». Мама говорит: «А почему сейчас честно?» Он: «Да у меня опухоль нашли, я испугался, оказалась, что доброкачественная. Меня Бог наказал, переосмыслил, теперь все честно делаю».

И ещё одна история. Еду с таксистом, разговорились. Он говорит: «Я только по безналу работаю и больше никак вообще». Спрашиваю: «А почему? Не хочется возиться со сдачей?» Он отвечает: «Да нет. Я когда на зоне работал, у нас в отряде было много тех, кто даже за сто рублей убивал таксистов. И я ещё тогда решил: безнал!»

Не связанные истории, но почему-то они у меня связываются. Как некоторые люди приходят к тому, чтобы жить честно и спокойно.
А.Казанцева

[Dream]

Когда дети слишком часто начинают простужаться зимой и весной, то заботливые родители планируют на лето обязательную лечебную поездку на море.
При этом место выбирается не шумное, с максимумом развлечений для детей и минимумом удовольствий для взрослых.

Лет десять назад с целью укрепления иммунитета наша семья посетила отель на турецком берегу с полным пансионом.
Отель был хорошим, с пятью звёздами, прекрасным расположением, чистым собственным пляжем и отзывчивым персоналом.

Первая неделя на море прошла буднично.

Весь отдых был заранее скрупулёзно спланирован матерью наших детей, и с не меньшей скрупулёзностью воплощался на практике.

Мы вставали в одно и то же время, завтракали, обедали и ужинали строго по часам.
Даже плавали в морской воде по секундомеру, чтобы ненароком не переутомить организмы.
Что интересно, большинство гостей нашего отеля были немецкие семьи, которые так же, как и мы педантично отдыхали, улучшая своё пошатнувшееся от тяжёлой европейской жизни здоровье.
По русски они не говорили, а уровень нашего немецкого не позволял вести с ними душевные беседы на вечерних посиделках, поэтому ни с кем из них мы тесно не сдружились.

Нечего и говорить, что через неделю я стал умирать от скуки и от нехватки человеческого общения.

В один из обычных вечеров супруга, зная мой истерический характер, когда дело касается детей, удалила меня из номера, потому что собиралась прижечь зелёнкой мелкому обширную ссадину на лице и всех конечностях - задних и передних - которую он получил накануне, шлёпнувшись об асфальт со всего маху.

Я спустился в лобби бар.

За стойкой сидел грузный грустный мужчина и вяло целил из бокала пиво.

Официант услужливо поинтересовался у меня, не хочет ли мистер что-нибудь выпить.
Немного подумав, «мистер» попросил налить чистые виски.

Три порции.

Через мгновение передо мной стояло три порции виски.
Я слил все три порции в один стакан, сказал фразу из старого советского фильма - «к полумерам не привык» - и залпом выпил.

Мужчина с пивом покачал головой и сказал:
- Гут!

Я выпил ещё три порции.

Мужчина брезгливо отодвинул от себя бокал с пивом.

А когда я выпил третий трёхпорционный стакан, он разразился длинной тирадой на немецком языке, из которой я понял, что его жена продажная женщина, он не намерен это больше терпеть, и что никто не может запрещать ему напиваться.
В конце речи он почему-то добавил по-англо-немецки:
- Фак! Уиски! Зэкс!

Бармен понимающе подмигнул, сказал:
- Ок, мистер! - и налил шесть порций виски.
Немец слил все порции в пивной бокал, сказал «Прост!» и осушил стакан.
Я прикинул, что мы, что называется, уже «в равных весовых категориях», поэтому предложил напиваться совместно.

Моё предложение было принято с большим энтузиазмом:
- Я, я! Натюрлих! - выпалил мой новый друг и представился:
- Гюнтер!
- Алан! - мы пожали руки и немедленно выпили за знакомство по трёхпорционному.

Через какой-то час наш дуэт своими громкими тостами на четырёх языках (Гюнтер произносил преимущественно на немецком, иногда на английском, я же тосты произносил по очереди: один по-русски, другой по-дигорски) привлёк внимание других отдыхающих, и лобби-бар стал быстро заполняться.

Внимание зрителей тешило наше самолюбие.

Мы решили изобрести из имеющегося в баре алкоголя новый, может быть не очень вкусный, но «башнесносящий» напиток.

Бармен предложил 40 градусную местную самогонку - ракию, которая пахла, как валенки дворника Тихона, а на вкус напоминала перебродившую кровь колибри.

Мы решили, что пить просто ракию не интересно, поэтому потребовали смешать её в равных долях с шампанским и назвали это «ракия бум».

Надо сказать, что бармен даже взвизгнул от удовольствия, когда смешивал напитки.

Наконец, перед нами стояло два полных шипящих стакана.

Гюнтер посмотрел вниз, пробормотал какие-то молитвы, перекрестился, хлопнул стаканом об барную стойку и залпом выпил содержимое.
Немецкая часть зрителей (на тот момент у нас уже появились болельщики, которые разделились почти поровну) громкими возгласами восхищения и одобрения поддержали своего соотечественника.

Я поднял глаза к небу, развёл руки в стороны, взмолился Всевышнему, попросив мира во всём Мире, и, хлопнув стакан об барную стойку, залпом выпил.
Русскоговорящие зрители с криками:
- Красавчик! Знай наших! - от всей души поддержали меня.

Надо сказать, что после первого же бокала чудо-напитка мы оба довольно быстро и сильно опьянели, и лучше всего нам нужно было остановиться.
Но беснующаяся фанатская толпа требовала продолжения алко-битвы.
Мы тогда никак не могли их разочаровывать. Это было немыслимо.

Бармен быстро приготовил ещё пару порций.
Мы молча выпили и их.

Через минуту я заметил, что Гюнтер стал частенько раздваиваться, а иногда и четвериться, и мне приходилось то и дело продирать глаза, чтобы вернуть моего соперника из командного в личное первенство.

Немец выглядел гораздо хуже меня, но держался из последних сил, крепко вцепившись в трубу на барной стойке и требовал продолжения.

Я честно отговаривал его.
Говорил ему «аллес, фройнд, аллес!», но он кричал «найн! Дойчланд убер аллес! Нох айн маль!».

Бармен поддержал порыв клиента и со словами:
- Ок, мистер! - немедленно приготовил два стакана адского зелья из ракии.

Я нетвёрдо поднял глаза к небу, и очень сильно, искренне попросил Всевышнего не убивать меня после этого бокала. Но не ради себя, а чтобы Отечество не опозорить.

Мы одновременно выпили.

Ещё через пару секунд Гюнтер обмяк, выпустил из рук стойку бара и вырубился.

Дальнейшие события, да и многое из вышесказанного, я знаю со слов очевидцев.

Похлопав поверженного соперника по спине, я очень неровной походкой дошёл до лифта и даже нажал кнопку вызова.
Лифт приехал и раскрыл мне свои объятия, но я вернулся к барной стойке.
Со словами:
- Мы друзей не бросаем! - я поднял Гюнтера и потащил его к лифту.

В дверях номера нас встретила супруга.
Супруга, уточнив номер немца, вызвала его супругу на транспортировку.
Я же был заботливо уложен на балконе, чтобы не отравлять своими парами нежные организмы домочадцев.

Утро было чудовищным.

Я поднялся на ноги только после громадной дозы обезболивающих и спустился на завтрак.
Супруга всем свои видом осуждала мою вчерашнюю битву с немцем и отказывалась разговаривать, но, правда, я и не настаивал.

Вечером мы всей семьёй пошли на цирковое представление и совершенно случайно расположились рядом с Гюнтером и его семьёй.
С нескрываемым отвращением супруга немца поздоровалась со мной сквозь зубы и с широченной улыбкой, даже с небольшим поклоном с моей супругой.

Мне стало обидно и я встал, решив уйти из места ненависти.

Гюнтер понял мой порыв и со словами:
- Майн фройнд! - так же встал и мы ушли.

Когда мы выходили из лифта, немец протянул руку, с акцентом проговорил «спасибо», затем по-немецки поблагодарил, что не бросил его вчера, поступив, как истинный баварец и настоящий друг.

Отойдя на несколько метров, он немного подумав, твёрдо сказал:
- Дружба!

Из межнациональной вежливости я сжал кулак, поблагодарил его:
- Натюрлих! - и мы разошлись по номерам.

Детки, кстати, после моря долго не болели, а мою битву с немцем супруга с осуждением вспоминает до сих пор...

#аланскиехроники

[Dream]

В младшей группе детского сада в первый день плакал мальчик. Группа из трёхлеток, то есть маленькие. Плакал невозможно, неистово, не помогали никакие уговоры. Он говорил: «Не подходите ко мне, не нужно успокаивать! Понимаете, мне стыдно!» Воспитатель спрашивает: «Почему стыдно-то?» Он говорит: «Мама ушла, хотя она видела, что я плачу, она знает, что я не хочу тут быть! Мне стыдно за неё!»
Алеся Казанцева