О русском языке

Сообщение **Георг** » 26 июн 2010, 02:11

«В языке заложен вектор развития народа» _ Беседа с писателем Василием Ирзабековым

Для Фазиля (в святом крещении Василия) Давид оглы Ирзабекова русский язык стал не просто родным и сферой профессиональной деятельности, а сакральным зеркалом, в котором он рассмотрел великий народ. В своей книге «Тайна русского слова», рекомендованной для чтения в средних классах общеобразовательной школы, Василий Давидович Ирзабеков раскрыл настоящие сокровища «великого и могучего», мимо которых многие из нас проходят безразлично. О том, почему важно хранить чистоту языка, какую роль язык играет сегодня, почему люди должны ему служить, Василий Давидович Ирзабеков рассказывает сайту «Православие.Ru».

***

– Василий Давидович, сегодня русский язык такой же великий и могучий, как он был раньше?

– Конечно, он всегда был и есть такой. С годами к человеку приходит понимание, что с языком на самом деле ничего не происходит. Все изменения происходят с нами, носителями языка. Язык – это такое сакральное зеркало, в котором в каждый момент истории отражаются вся нация и каждый из нас. Еще язык – это имя Бога, как мы читаем в Евангелии: «В начале было Слово», то есть Христос.

Я сам год от года милостью Божией меняюсь. И если раньше, заканчивая лекцию, обращался к своим слушателям независимо от того, какая это была аудитория – школьники, студенты, заключенные, больные, – с призывом защищать и беречь язык, спасать его, то с годами понимаешь, что это он, язык, нас спасает и сберегает. А еще сохраняет нацию и веру. А мы должны служить языку.

– Каким образом?

– Не предавать его. Блюсти чистоту собственной души, а через это чистоту языка. Потому что на том суде, который ожидает всех – и верующих, и неверующих, речь будет идти о сохранности души. И оказывается, что ее чистота неразрывно связана с чистотой языка. И когда в нас звучит чистый язык – это отражение нашей души. Словарный запас отдельно взятого человека тоже замечательный показатель личности человека. Словарный запас А.С. Пушкина составляет 313 тысяч слов, а у М.Ю. Лермонтова – 326 тысяч слов!

– Но мы ведь не знаем, какой словарный запас был у святых, многие из которых были молчальниками. Но они же тоже личности с большой буквы!

– Я тоже задавал себе этот вопрос. Увы, мы часто воспринимаем язык как устную речь. Если святые не произносили слов, то это не значит, что у них внутри не звучала речь. А молитвы? Просто мы не слышим эту речь. Разве глухонемые люди не являются носителями языка?

В силу того, что я принял веру в зрелом возрасте, я часто обращаю внимание на такие вещи, которые другим кажутся привычными. Можно слышать, а можно расслышать. В одной из молитв, обращенных к Богородице, есть такие слова: «Яко Начальника тишины родила еси». Когда я впервые расслышал это, то остановился пораженный. В начале Евангелия от Иоанна Бог именуется «Словом», а тут – «Начальником тишины». Как это состыковывается? Так вот, святые приуготовляют себя к этой Божественной тишине. Просто мы, убогие, часто воспринимаем тишину – даже есть выражение «зловещая тишина» – как смятение, если вдруг на какое-то время перестает звучать телевизор или радио. Точно так же, как моряки боятся на море штиля, потому что он бывает перед грозой. А природа такого восприятия в том, что у нас нет внутренней культуры постоянного рассмотрения сердца, нет вот этого внутреннего непрерывного диалога с Богом. Безмолвие – это божественная тишина. Вот этот феномен, когда человек постоянно с Богом. Но мы утрачиваем это состояние, отсюда и появляются такие речевые обороты, как «я не в духе». А почему ты не в духе? Да вот с утра по телефону поговорил, а чай остыл за это время, а потом вода в душе не такая была… Бред! Для святых быть в духе – это нормальное состояние. А мы швыряемся такими словами и девальвируем высокие понятия.

– Как язык определяет менталитет отдельного человека и нации?

– Я подниму этот вопрос выше: язык не только определяет менталитет нации, в нем заложен код этой нации, ее «путевка». Простите за грубую, но доходчивую аналогию. Водителю выписывают путевой лист, но он может поехать халтурить «налево». В языке заложен вектор развития народа. Русский язык в этом плане совершенно удивителен. Безбожных языков нет, но в мире полно безбожных людей, которые могут быть даже лауреатами Нобелевской премии, выдающимися писателями, абсолютно при этом не осознавая, что этот талант им дал Бог. Святые говорят, что талант – это поручение от Бога.

К примеру, я считаю М. Горького талантливым писателем, а мне возражают, что у него вот такие произведения. Мой ответ: и такие, и иные, не вы будете отвечать за них, а он. Каждый язык дан Богом. Вот есть племена, у которых язык состоит из 400 слов. С нашей точки зрения, это убожество, а для них «выше крыши», потому что там есть все, что необходимо для их жизни. Но поразительно не это, а то, что даже в таком скудном языке есть понятие Бога.

Мой родной азербайджанский язык соткан из Ветхого завета, а русский язык – из Нового Завета. И вот главный вопрос отсюда, оправдает ли нация тот вектор, который ей определен? Мы понимаем, что русские сегодня – это суперэтнос. Но если понятие «русский» замыкается только как биологическое, то это тупиковый путь. О чем тогда говорить? Почему первый и самый лучший толковый словарь живого великорусского языка был создан Владимиром Ивановичем Далем, у которого не было ни капли русской крови? Не случайно «русский» – единственное название национальности в нашем языке, отвечающее на вопрос «какой?», все остальные отвечают на вопрос «кто?».

– Что за процесс происходит, когда носители языка перестают его уважать, начинают его засорять?

– Это всегда неизбежно связано с искажением души народа. Посмотрите, кто так разговаривает! Для меня, как и для многих людей, символом русского интеллигента в чеховском понимании является Дмитрий Сергеевич Лихачев. А.П. Чехов написал, что интеллигентному человеку бывает стыдно даже перед собакой. Вы можете представить Лихачева матерящимся? А он, между прочим, в Соловках сидел. Вот ушел этот человек, и образовалась пустота.

Мне много пишут. Одна женщина написала про свою соседку, которая полжизни просидела в лагерях, но никогда не ругалась матом. Для нее удержаться от сквернословия, сохранить чистым язык было способом не опуститься, сберечь душу. Всегда важен прецедент: один раз – и покатился.

Я не случайно привел в пример Лихачева. Вот Толстой Лев Николаевич, которого очень люблю и жалею. Не мое дело предавать его анафеме. Он сам отделил себя от Церкви, а не она его от себя. У него есть разные произведения: и «Крейцерова соната», и «Война и мир», и «Севастопольские рассказы». Писатель – это зеркало. Толстому поклонялись миллионы русских людей. К.П. Победоносцев в письме С.А. Рачинскому писал, что вся интеллигенция поклоняется Толстому. Не Христу! Как в такой ситуации могла не случиться революция, когда вся нация поклонялась не Христу с его 2000-летней историей на Земле, когда была нарушена заповедь «не сотвори себе кумира»? Поэтому когда Ленин говорил, что «Толстой – зеркало русской революции», то он не просто имел в виду, что он ее предтеча, сделал все, чтобы она случилась. Вот какую силу имеет слово. Чуть-чуть скажи Толстой по-другому, и вектор изменился бы. Вот почему такая большая ответственность лежит на писателях.

Горький в юности очень хотел с Толстым встретиться. Он приехал в Ясную поляну. И вот встреча Горького, который хоть и вышел из низов общества, но всегда преклонялся перед культурой, и графа Толстого. Горькому после нескольких минут этой встречи захотелось убежать, потому что Толстой ругался матом. Рассказывал грязные, похабные анекдоты. Горький, которого этим было не удивить, пишет, что был глубоко оскорблен тем, что Толстой думал, что он не знает другого языка. Вот еще одна интересная функция языка: как я к тебе отношусь, так я с тобой и разговариваю.

Мне много пришлось общаться с богемой. Среди людей искусства, конечно, есть воцерковленные люди, но их все же мало. Когда я в молодости только начинал трудиться, первой моей работой была должность помощника режиссера на телевидении. Я был шокирован, что люди искусства разговаривают, как граф Толстой говорил с Горьким. Потому что вся интеллигенция поклоняется Толстому.

– До сих пор?

– Надо понять период, когда закладывалась нынешняя интеллигенция – еще во времена Толстого. И такое поведение считалось хорошей манерой.

Речь человека – это показатель его истинной культуры. Сегодня утрачен первоначальный смысл слова «культура», а это все-таки миссия. Поэтому когда человек приходит в православный храм, то самую высокую культуру он видит там, потому что там самая высокая миссия.

– Почему раньше носителем языка были книги, и советские люди считались самыми читающими в мире, а сегодня носителем языка является телевизор, откуда ругаются матом?

– Раньше был «железный занавес», который, по сути, был санитарным кордоном. Какие-то вещи не проникали в страну, но и зараза не проникала. А зараза она и есть зараза: есть духовная, есть микробная. Сегодня люди уже боятся селиться в дома, где живут выходцы из Средней Азии, потому что отмечены случаи полиомиелита.

Я не могу согласиться с той небольшой частью православных людей, которые предают телевидение анафеме. Если мы предаем телевидение анафеме, то уподобляемся пензенским затворникам, которые «спасались» под землей. Давайте представим, что какая-то часть православных перестанет смотреть телевизор. Какая это часть? Ничтожная. Я православный, но я смотрю телевизор, и работа моя связана с телевидением. То, что люди во всем мире перестали читать, надо принять как факт. Это данность. И есть понятие картинки, которая востребована. В одиночку не спасаются, поэтому есть только один выход – исправлять телевидение. Телевизор должен стать миссионером и катехизатором. И если несколько лет назад это могло было быть только благими пожеланиями, то сегодня уже есть несколько подобных телеканалов. Вот уже год лично я сотрудничаю с телеканалом «Радость моя», где вышел цикл моих телепередач. Канал вещает 24 часа в сутки, названием взяты слова преподобного Серафима Саровского. Канал существует уже три года, намеренно не называя себя православным, чтобы быть «ловцом человеков». Зайдите к ним на сайт и увидите такой информационный поток! У них большая география и широкая аудитория. Вот пример хорошего телеканала. А есть еще телеканалы «Союз», «Спас». И работать на таком телеканале очень трудно, потому что есть соревновательность между коммерческими каналами, и надо держать планку.

– Слову сегодня очень тяжело конкурировать с картинкой?

– Картинка сегодня занимает очень важное место в нашей жизни. Детский психолог рассказывала мне поразительную историю про один эксперимент. Маленьким детям, нашим, не за границей, предложили на выбор смотреть сказку или мультфильмы без звука или же, наоборот, слушать их без изображения. Догадываетесь, какой был результат? Большинство детей потребовало картинку. Секрет прост: когда мы слышим незнакомый текст, у нас начинает усиленно работать воображение. Это труд, к которому мы привыкли и не замечаем. А мозг нынешних детей не хочет трудиться. Я уже не говорю про клиповое мышление.

Я специально смотрю эти «поганые» фильмы, потому что встречаюсь с невоцерковленными школьниками и студентами – той аудиторией, куда не каждый любит ходить: это все равно что в клетку с тиграми зайти, но это наши «тигры». Они тебя пробуют на зубок, но к ним не надо спускаться, как Заратустра, с высоких гор. Или как Г. Флобер, считавший, что писатель должен жить в башне из слоновой кости. Если так, то тебя не примут, и никакого диалога не получится. Я должен понимать, чем они живут, что считают искусством.

– Каково с молодежью общаться?

– Радостно. Они со мной говорят на другом языке и сами потом это чувствуют. Моя задача – показать им самих себя. В жизни бывают добрые слова, которые никогда не забываешь. Такими для меня были слова знакомого, который вместе с сыном работает на оптовом книжном складе. Он благодарил меня за мою книгу «Тайна русского слова» и рассказал, как она «работает». Его сын, которому года 22, увидел у него эту книгу и попросил почитать. Через какое-то время знакомый услышал, как сын одергивает своих товарищей, которые сквернословили, объяснив им, что такое мат.

– Почему так получается, что слова начинают терять свой смысл?

– Я разверну этот вопрос на 180 градусов. Как я это услышал? Почему это случилось? Потому что я в храм пришел. Вот этот русский язык, о котором я говорю в своих передачах, как Евангелие – я услышал в храме. И был поражен. Я услышал другие смыслы, подлинные смыслы. Не сразу это случилось: надо было научиться ходить в храм, стать из захожанина прихожанином. Я стал замечать такие вещи, которые замечают, как оказалось, не все.

Для меня важна еще одна сторона этого вопроса. Я долго недоумевал, что такое имя? Еще я был поражен тем, что Бог называет Адама. Кстати, по-азербайджански слово «Адам» значит «человек». Как пишет Иоанн Златоуст, Адам – это производное от Эдема, сада, земли. Чтобы он помнил, что из земли, и не возгордился. Поразило меня, что Бог, Который все создал, не назвал животных. Называл Адам по его повелению. Как пишет в своем трактате отец Павел Флоренский, дача имени – это символ власти. Родители дают имя ребенку, и очевидно, что они властвуют над ним. И Господь возжелал, чтобы человек все полюбил, а это возможно только будучи хозяином всего. Это, выражаясь современным языком, очень «экологичное» решение. Вот страстотерпец Николай II в своей анкете в графе «Род занятий» написал: «Хозяин земли русской». Просто у нас очень извратилось это понятие, и хозяин – это тот, кто стоит, растопырив ноги и уперев руки в бок. Ничего подобного! Хозяин – это крест. Если я хозяин стада, и началась буря, то не смогу спать спокойно, пока не спасу стадо. Поэтому человек не только наследует землю, но и через наречение имен тварям должен был полюбить ее.

Вы знаете, что в русских богослужебных текстах нет слова «счастье»: ни в одной молитве, ни в тексте евхаристии, ни в акафистах? Часто встречается «радость», а «счастья» нет. А в миру все друг другу желают счастья.

– А почему все хотят быть счастливыми, а не радостными?

– Потому что часто не понимаем, что такое счастье. Я тоже опешил: как, Церковь против счастья? Но, как говорил Козьма Прутков, зри в корень. У меня были давние догадки, мы еще об этом много говорили с отцом. Еще в детстве я слышал, что счастье – это «сейчас есть». Почему об этом и в храме не говорят, потому что счастье – это пожелание земного благополучия. А храм – это дом вечности, в котором не уместно говорить о земном.

Отец и мой дед, который окончил царскую гимназию, лучше меня говорили по-русски. Мой язык очень пострадал из-за того, что я много лет учил русскому языку иностранных студентов. Вы не представляете, какое это понижение речи!

– Как иностранцы меняются, когда начинают учить русский язык?

– Они становятся русскими, у них нередко появляются русские жены. Они возвращаются, скажем, к себе в Нигерию и говорят, что они там русские, им там борща не хватает. Вы посмотрите на евреев, которые уехали в Израиль. Они жалуются, что, пока жили в Советском Союзе, к ним относились как к евреям; когда эмигрировали, то стали для «своих» русскими. Вообще это отдельная большая тема. Но очень интересно быть русским. Вы посмотрите на генеалогию Толстого, Пушкина, Лермонтова. Шотландцы называют последнего Лермонт, а в Аддис-Абебе стоит памятник Пушкину как «великому африканскому поэту».

– А чем для нас чревата тенденция следования западной моде называть человека просто по имени, а не так, как у нас принято – по имени-отчеству?

– Меня это очень заботит. У нас никогда так не называли раньше людей. Это духовное холуйство – под копирку. А копия – это всегда копия. Вот я приведу в пример атаманов. Есть Пугачев, есть Разин, а есть Ермак. Обратите внимание: первый либо просто Пугачев, либо Емельян, либо Емелька; Разин – это Стенька. Единственный, которого народ называет по имени-отчеству – это Ермак Тимофеевич. Отчество связывает человека с отечеством. Кто из них любил отечество по-настоящему? Народное самосознание четко определило, кто пекся, прирастив его Сибирью, а кто хотел растащить его. Здесь что-то на мистическом уровне.

Когда говоришь о языке, то замечаешь много сакральных вещей. Отчество – это привилегия. Это было очень хорошо заметно в сословной России. Как называли крепостных? Ванька, Парашка, Машка, а не Маша и Ваня. Мне так обидно, что в современной России люди называют друг друга, как крепостных: Димон, Вован и т.д. Огрубление этих имен похоже на лагерный жаргон, который романтизируют. А если ты хочешь привить порок, то для этого его нужно именно романтизировать.

Все, что приходит к нам с Запада, – это возвращение наших явлений. Кто был родоначальником хиппи? Горький, который так талантливо романтизировал босячество. И сексуальную революцию придумал не Запад, а член советского правительства Александра Коллонтай, которая говорила, что половые чувства так же естественны, как желание пить и есть. Нынешняя молодежь, к сожалению, не знает этого, потому что кругозор ее очень сузился.

Что удивительного в России? Она приводит в движение весь мир, питает его своими соками.

Сообщение **Георг** » 26 июн 2010, 21:31

Василий Ирзабеков _ Русское слово – святыня, дарованная Богом

Сегодня наш собеседник – Василий Ирзабеков, автор книги «Тайны русского слова». Весной на конференции в Румянцевской библиотеке он выступил с докладом на тему «Русский язык как фактор национальной безопасности». Мысли, высказанные ученым, его позиция просвещенного современника, любящего Россию, ее веру и культуру, наверняка найдут отклик у читателей

Проблема чистоты русского языка – это не только проблема культуры, эстетики. Это еще проблема национальной безопасности государства Российского. И таковой она стала не сегодня. Еще два века тому назад замечательный сын русского народа, Александр Семенович Шишков предупреждал, что увлечение русских французским языком, отвержение ими своего природного богатейшего удивительного божественного языка не приведет ни к чему хорошему. Он оказался прав. И результатом этого стало декабристское восстание, по сути, мятеж, когда лучшие люди, вышли на площадь, чтобы восстать против своего природного государя. А спустя столетия, произошел октябрьский мятеж, которые некоторые называют «октябрьская революция». Так вот, сегодня мы тоже находимся в ситуации, когда русский язык становится фактором национальной безопасности. Несколько лет назад проходил один из Всемирных русских соборов, посвященный, проблеме демографии. На трибуну вышел один заслуженный священник. И с трибуны – а там присутствовали члены правительства, которые были подвергнуты очень жесткой критике – он заявил: «Братья и сестры, вы критиковали правильно. Только эти хоть по-русски говорят. А во т те, кто придут на смену им, они по – русски говорить не смогут». Эти слова меня смутили. Я думал, о чем же речь. И само время подсказало мне. Дело в том, что мне приходится много ездить по стране. В больших городах, в Москве после каждого выступления, ко мне подходят пожилые люди с просьбой помочь их детям. Это родители или бабушки и дедушки тех, кто отправлен в Великобританию для обучения с младых ногтей английскому языку. Эта страна нынче модна. Раньше был Париж, теперь Лондон. То есть, если у нас с вами первое слово русское, первая колыбельная русская, у них все это первое – английское. А для чего? А для того, чтобы потом обучение им далось легко. И, по сути, у них психология англичан. И я был удивлен, когда узнал, сколько стоит такое образование. Это очень дорого. Достаточно сказать, что сегодня только в одном городе Лондоне официально зарегистрированы триста тысяч русских, которые меж собой называют этот город Лондонградом. Люди такого уровня капитала денег зря не тратят. И деньги, которые они расходуют на своих чад – это инвестиции, которые должны вернуться дивидендами. И они уже возвращаются. Вы спросите как? Весь мир зарабатывает деньги в России. А ни для кого не секрет, что чиновничье кресло является лучшим местом. И эти кресла занимают вот эти внешне русские люди, сердце, душа которых таковыми не являются. Мне приходилось несколько раз с ними общаться. Складывается странное впечатление. На тебя смотрит голубоглазый человек, у которого и фамилия может быть Иванов, Петров. Смотрит и не видит. Кстати, о фамилиях. Мне одна бабушка жаловалась, что внук не только не хочет говорить по-русски, читать русские книги, он вообще не желает называться русским! Он даже окончание своей фамилии привычное русское «ов», пишет «офф», как Смирнофф, Давыдофф. При общении с ними испытываешь холодок, как от алюминиевого крыла самолета. И это беда. Потому что Россия, для них, увы, не родина.

Сейчас воздействуют словом, которое написано. Например, что значит слово «жизнь», ключевое слово? Когда пишут в рекламах слово «жизнь», в каком контексте оно употребляется? « Бери от жизни все». Успей жить. Как надпись на бутылке пива.

«Куда же летит мир?» – думаю я каждый раз, приближаясь к зданию радиостанции, где мы с вами работаем и где вижу теперь памятник Адаму и Еве. И сегодня тоже опять иду и думаю: «Господи помилуй, ведь мы в сердце древней Москвы! Это же святое место – Замоскворечье». Здесь были кладбище, погост, храмы. Каждая пядь этой земли свята в буквальном смысле слова. И здесь поставили памятник – чему? Человеческому грехопадению. А когда же в Москве будет поставлен памятник человеческой святости? Вот так бы в центре Москвы святому бы и поставили памятник!

У нас раньше была Дорогомиловская застава у метро «Киевская». Сейчас там открыли Европейский центр, называется «Площадь Европы». Раньше там нормальные люди ходили с колясками. Сейчас там пройти невозможно. Огромное скопление подростков, молодежи. Курят, ведут себя неприлично.

Но хватит о грустном. Теперь хочу вас обрадовать. Есть такое агентство медицинской информации. В июне прошлого года оно опубликовало в Интернете сообщение под заголовком «Носители русского языка учатся читать быстрее и лучше развивают грамотность». О чем идет речь? Доктор наук Мила Шварц, преподаватель Хайфского университета Израиля описывает свои исследования. Вот что они показали. Дети, родной язык которых русский, проявляют более высокий уровень навыков чтения и лучшую познавательную функцию.

129 первоклассников поделили на три группы: русскоязычные дети из еврейских семей, дети, родной язык которых иврит, и дети из смешанных семей, которые не обучались русскому языку вообще. Оказалось, что школьники, которые приобретали навыки чтения на русском языке перед изучением иврита, показали преимущество перед другими группами в способности различать звуки, быстрее читать и точнее переводить слова.

Кроме того, специалисты оценили знание английского языка у 107 учеников, разделенных на те же самые группы. Как и в первом исследовании, у русскоязычных детей было отмечено значительное преимущество в изучении иностранного языка. Исследователи полагают, что из-за лингвистической сложности русского языка, его изначальное знание дает преимущество при обучении другим языкам. Я вас поздравляю. Приятно, что люди из другой страны признают ту удивительную способность, которую дарует людям наш язык. Я несколько лет работал с иностранными студентами. Скажем, семья живет в Индии или Бангладеш или в Непале. И, оказывается, есть такая традиция: если в семье несколько сыновей – их не посылают учиться в одну страну. Если один, едет в Англию, то другой – в Советский Союз, учиться на русском. Причем учтите, если человек едет в Англию – ему не надо учить новый язык. Второй государственный язык в этих государствах, как вы знаете, английский. Так мне ребята признавались, что по возвращении после окончания учебы домой, они ощущали преимущество в знаниях, в умении мыслить, выходить из критических ситуаций, словом, у них была выше креативность. А ведь русский язык очень трудный. Исследования, которые я хочу включить в свою вторую книгу, показали, что изучение нашими детками церковно-славянского языка дает поразительный толчок, стимул их мыслительных способностей. Это достойно отдельного внимания.

Сейчас падение среднего уровня грамотности очень заметно. Иной раз так непривычно. Я беру сейчас Москву 30-летней, 40-летней давности. Никогда не было ошибок в объявлениях в магазине, в метро, в автобусе. Сейчас это сплошь и рядом. Детки прочтут и подумают, что так и надо говорить.

Как было раньше? Вот, расскажу немного о себе. Я окончил русскую школу в Баку. Избрал себе специальность. Но в единственном вузе, где обучали этой специальности, обучение велось на азербайджанском языке. Для меня это было трагично. Конкурс был 27 человек на одном место. Я и мой друг, одноклассник все лето готовились – и поступили. У нас был преподаватель, он заботился о культурном уровне своих студентов. Он задавал вопросы, касающиеся мировой культуры, литературы, искусства. И получалось, что два человека, которые тут же, вскидывали руку, были я и мой друг. На третьем занятии он вошел в аудиторию и перед тем, как задать очередные вопросы, сказал: «Вот эти двое, которые закончили русскую школу, чтобы рук не поднимали». А вокруг были такие же бакинцы, как мы, но окончившие азербайджанскую школу. Простите, но мы были на целую голову выше их. И в подтверждение я хочу привести одну цитату. Москвичи помнят, что два года тому назад в Москве открывали памятник казахскому просветителю Абаю Кунанбаеву. Приезжал президент Казахстана Нурсултан Назарбаев. Он процитировал удивительные слова этого классика казахской литературы. Вот они: «Нужно учиться русской грамоте. Духовное богатство, знание и искусство, и другие несметные тайны хранит в себе русский язык. Русский язык откроет нам глаза на мир. Русская наука и культура – это ключ к мировым сокровищам. Владеющему этим ключом все другое достанется без особых усилий».

А сейчас в других республиках просто запрещают русский язык. Потому что действительно, оружие, сильное, действенное оружие.

Теперь о сквернословии и матерной брани, которые почему-то считаются, как полагают некоторые, неотъемлемой частью нашего разговорного языка. Дело в том, что часто люди путают сквернословие и мат. Хотя и то и другое мерзость, но все-таки не одно и то же. Мерзкие, скверные, хульные ругательные слова, которые существуют в русском языке – не русские, они тюркского происхождения. Сейчас я вас даже удивлю. Есть несколько неприличных слов в русском языке, их аналоги существуют в азербайджанском языке. Но самое-то поразительное, что в азербайджанском, других тюркских языках эти слова нормальные! Одно из этих слов обозначает слово «жениться». В русском языке оно похабное. А все дело в контексте. Контекст изменился. Дело в том, что всегда агрессия шла на Русь с юго-востока. Русь – уязвимое подбрюшье. И эти обычные слова, которые говорил русскому человеку противник – в его сознании это отпечатывалось как ругань. А низость человеческой натуры заключается, увы и ах, в том, что потом почему-то русский человек начинал адресовать эти слова своему брату, свату, ближнему, оскорбляя его. Что таит в себе слово «оскорблять»? Оскорблять – это наводить скорбь. Можно подумать, что жизнь нас обходит скорбью, что мы еще должны друг друга оскорблять! Совсем другая история – мат. Это упаси Господи. Дело в том, что, покорив территориально Русь, но, понимая, что русский человек не сломлен, захватчики интересовались: а почему? Что есть сила у русского человека? И тогда русский человек исповедовал свою веру. Он молился Богородице, Христу. А для язычника осознание нашего Бога недоступно. Бога, который Сына Своего дал распять ради нас, людей. Язычник думает так: ты мне руку отрубил – я тебе две, ты мне глаз выколол – я тебе два. Это не Ветхий Завет, где око за око. Это гораздо хуже. И вдруг русский человек говорит о Христе, о Богородице. Каждый раз, когда я говорю об этом, у меня сердце сжимается. Чтобы понять, какая мерзость, какой ад есть матерная ругань, надо осознать, на что она направлена. Ведь это имеет отношение к самой, быть может, великой тайне нашей веры, к тайне мироздания. Это Боговоплощение. Святитель Василий Великий писал в своем письме к монахиням: «Как часто мы, люди, говорим Рождество Христово! Нет, нет, это не рождество в нашем понятии, это воплощение, это великая тайна». Посмотрите молитву. Мы говорим, к Богородице обращаясь: «Яко всех Творца недоуменно…»… Я-то раньше думал, что, когда недоумеваешь, это что-то не понимаешь. Да, нет, оказывается, правильный смысл русского слова «недоумевать» – это то, до чего не доходит ум. Это то, что гораздо выше нашего ума. Это тайна, до которой мы всегда должны недоумевать. А язычник смотрит на русского человека с презрением. И говорит: что ты меня за дурака держишь? Тот его учит, что Матерь Бога Приснодева. А тот ему: что я, не знаю, как девушка становится женщиной, как рождаются дети? И язычник теперь знает, в чем основа духовной крепости русского человека. Это его непонятный Бог и еще более непонятная Его Приснодева Матерь. И что он тогда делает? Рушит опору. Богородица же соединила небо и землю. И они бьют по опоре, этой великой опоре. Своими похабными, не хочу говорить устами, какие это уста? – этими губами он измывается, глумится над Приснодевством нашей Богородицы. О нашей Небесной Матери говорит, чтобы плюнуть в душу, чтобы изгадить. Ведь всегда бьют по дорогому. И, конечно, также вели себя язычники из числа русских людей. Но, слава Богу, к тому времени, когда было нашествие, большинство русских были православными и крещеными. Вот, что такое мат. Мат – это глумление над Приснодевством Богородицы.

А как русский человек называет почву, по которой мы ходим? Мать сыра земля. А разве это не святыня? Мы говорим -язычники, монголы. Но знаете ли вы, что у каждого монгольского воина был приторочен к поясу маленький кожаный мешочек? Знаете для чего? Когда ему хотелось плюнуть, он никогда не плевал на землю. Он плевал в этот мешочек, потому что даже для него земля была свята. Посмотрите на нашу московскую улицу – сердце болит. Вся в окурках и заплевана. А земля – разве это не святыня, которая подарила тебе жизнь?

Незнание духовных законов не освобождает от ответственности, как и в уголовной сфере. Но пусть теперь-то знают: мат – это хула на Богородицу. И поэтому я не принимаю это спекулятивное выражение: русский фашизм, русский мат. Еще раз говорю, русского мата, во-первых, нет. Просто нет. Это измышление, причем подлое и низкое. Второе. Русский мат просто русским не может быть по определению. Если ты русский, может кому-то мое высказывание покажется нетолерантным. Но я не хочу считать человека русским, если он не православный. Для меня русский – значит православный.

Теперь о другом. Сейчас идут толки о том, что надо бы менять церковный язык. И тогда, дескать, в наши храмы просто потоком хлынет молодежь. Сломает двери, не успеем удержать. Я хочу сказать, что сам я всегда заходил в христианские храмы, живя в Баку. Даже 7– 8-летним ребенком, а потом уже и школьником, и студентом, и когда был женат. Я ни разу не помню, чтобы я прошел мимо храма. И всегда свечку зажгу, немножко посижу. Я ничего не понимал. (Кстати, этот храм мог быть и армянский, который был в центре Баку). И я все не мог понять, зачем я заходил туда. Что меня тянуло? А сейчас я понял. Меня тянула надмирность и неотмирность храма. Там другая тишина. Там есть картины. Но они другие. Там звучит музыка. Но она другая. Там есть благовоние и аромат. Вы знаете, на Востоке в каждом доме аромат. Но там и ароматы другие, там шорох другой, там свечи другие. У Азербайджанцев есть праздник Навруз, когда дома зажигают свечи. Но в храме совсем другие свечи. Они и пахнут по-другому. Я всегда понимал, что это какая-то сказка. Для меня церковь всегда была как бы машиной времени. Я переступил порог – и я в другом времени. Причем здесь все меняется – а там все вечное. И очень хорошо.

Еще Алексей Константинович Толстой сказал: нельзя служить Богу на ежедневном языке. Пушкин, такая умница, не 37-летний, а 26-летний написал стихотворение «Пророк». Посмотрите, оно просто изобилует церковно-славянской лексикой! А ведь он тогда еще не был в такой степени воцерковлен. А почему же написал? Потому, что Пушкин – гений. Он нам подает подсказку, золотой ключик: с Богом нужно разговаривать только на этом языке. Святые равноапостольные Кирилл и Мефодий создали этот язык. Знаете, чем он отличается от других? У этого языка нет языческих корней. Его создали святые. Он родился в чистой христианской купели. Это же удивительно. Справедливости ради я хочу сказать, что есть несколько слов, которые, может быть, смутят современного человека. Некоторые маститые отцы говорят о том, что назрела реформа. Ну, во-первых, надо всегда бояться прецедента. У нас ведь только только тронь… Но даже не это главное. Главное, что если кто-нибудь, когда-нибудь у нас, и приступит к этой реформе, помолясь, попостясь – то это должны быть люди, равновеликие Кириллу и Мефодию. Такого же масштаба. А по-другому нельзя.

Вообще, простите, это дело Церкви, а не мирян. Но в чем я с вами не могу не согласиться – это в том, что церковно-славянский язык – жемчужина, которую мы должны лелеять и хранить. Это для нас язык, который нам дал Господь, чтобы мы с Ним общались. И не приведи Господи, если в церкви, действительно, начнут служить на ежедневном языке. Хотя иногда тревожные такие вести приходят.

Вот, такой случай рассказали. Один человек потерял дар речи на почве какой-то болезни. С ним начали заниматься, чтобы восстановить речь. Он повторял буквы церковно-славянского языка. И, видно, эти звуки дают такую нагрузку мышцам голосовых связок, что у него восстановилась речь.

Люди, которые ратуют за переход к современному русскому языку, распадаются на две категории. Первая категория – это те, которые хотят умышленно лишить нас этой радости. О них даже говорить не хочется. Бог им судья. Вторая категория – это люди наивные. Это бывшие советские люди, которые идут в храм с целью получить какую-то мистическую, сакральную информацию. Им бы понять, что храм православный не является местом получения информации. Он является местом получения неизреченной благодати Божьей. Поэтому и язык здесь церковно-славянский, к которому я сам тоже не сразу привык. А секрет знаете в чем? Надо часто ходить на службу, из захожанина становиться прихожанином. Я низко кланяюсь тем батюшкам, которые своим прихожанам раздают тексты богослужений. И когда человек вместе со всеми молится, поет – им совершенно по-другому воспринимается церковная служба. Вот собственно, о чем идет речь.

Хочу поздравить нашего удивительного батюшку, который является участником наших радиопередач, протоиерея Александра Шаргунова. В день Иоанна Богослова у него была хиротония. 31 год, как стоит он у престола. Мы знаем его и как удивительного охранителя, подвижника, охранителя русского языка. Уж у него-то речь безупречная. И дай Бог ему здоровья и многие лета, и оставаться таким же подвижником.

Мы сегодня очень плохо говорим. Я любил бывать на севере, и вот почему. Там всегда интересно разговаривали. Там такой удивительный диалект: «быват», «хватат». Я заходил в Архангельске в магазин и задавал какие-то вопросы девушкам-продавщицам, которые были из деревень, из провинции. А задавал с одной только целью – чтобы послушать эту музыку северной речи. А вот недавно был на севере, хотел наслушаться – и не получилось! Там молодежь сегодня разговаривает, как ди-джеи московских радиостанций. А ди-джеи московских радиостанций разговаривают как американцы. Никогда русская речь таковой не была! Если назвать это одним словом – это холуйство. Самая, быть может, отвратительная форма холуйства, потому что она касается величайшей после веры нашей святыни – нашего великорусского языка. К сожалению, это так. Сегодня вы можете поехать на Дальний Восток, в Восточную Сибирь, на север, на юг. Сегодня, к сожалению, уходят диалекты. Прошлым летом я подписывал книгу женщине в Лавре, а она подошла ко мне и начинает с извинений. Василий, простите меня Христа ради. Я говорю: а за что я вас должен простить? Да, вот, я окаю. Я ей говорю, окайте на здоровье. Это такая музыка, ведь красота языка, его диалекта. Окающих тоже становится все меньше.

Мне часто задают вопросы о книге. Я не собирался писать книгу. Книга была послушанием. На мой взгляд, вообще ни один нормальный человек не может сказать: давай-ка, я сяду, напишу книгу. Книга – это всегда дело мучительное. Для меня это было объяснение в любви к России, которой я очень многим обязан. Потому что русский язык мне объяснил, почему я называюсь человеком.

Я начинаю все свои лекции с рассказа из времен моего детства. Я ведь бакинец по рождению. Там люди живут немножко по-другому. Открыты у всех балконы, двери, потому что жарко. И вот соседи купили собачку и ходили с ней, всем показывали. Я думаю, что они с ней ходят? Оказывается, у этой собачки очень интересная родословная, до 25 -го колена. И ее имя образовано не стихийно, а именно так, как положено у породистого животного. Имя складывается из двух половинок, и каждая несет часть имени отца, а другая – матери. Я тогда малыш был. Подумал: Господи, и все этой шавке такой маленькой! Имя не сегодня случилось, а оно случилось вон когда. Вообще тайна человеческого имени – тоже отдельная тема в моей книге. Вот, мы – венец творения Божия, мы называем себя «человек». И я начал ко всем приставать: а что такое человек? И только благодаря Александру Семеновичу Шишкову, а позже уже игумену Пафнутию, протоиерею Георгию Дьяченко с его замечательным «Полным церковно-славянским словарем», я, наконец, понял. Ведь лет 500-600-700 назад в наших землях не говорили «человек», а говорили «словек». А почему? А потому, что мы же единственные во всей Вселенной словесные существа! Единственные. Кроме нас, больше никто не мыслит, не говорит словами. Мне приходилось видеть документальный фильм с мальчиком, уже юношей, который вырос среди волков в Индии. Он уже никогда не станет человеком. У него нет речи. И уже не будет. Речь развивается не так, чтобы можно было новорожденного изолировать, а лет через пять начать его учить языку. Это должно начинаться по рождении ребенка. Вот, он как был волчонком – так и останется. И на это печально было смотреть. Потому что речь – это великий дар. И именно поэтому мы словеки. Мы словесны.

Вот тогда мне стало понятно, почему в Евангелии от Иоанна Христос наш Бог называется Словом. А потому, что к словесному можно придти только Словом. И тогда мне стала ясна эта пронзительная молитва «Отче наш». Единственная молитва, которую нам дал Господь. Все остальное мы придумали сами, наши святые. А одну – только Господь. Ведь Он в ней говорит, что Я ваш Отец. Для вас это может быть, как-то привычно. А для меня, бывшего мусульманина, это как гром с ясного неба. У меня слезы наворачиваются всегда, когда я это слышу.

Только в русском языке тебе дается Божественное достоинство. Господь Христос говорит: Я, твой Отец. А русский язык это подтверждает. Потому, что если Отец – родитель Слова, то Его ребеночек – словек. Посмотрите, во многих. тюркских языках человек – это «адам», в английском – это «мэн». Но это никакого отношения не имеет к самому Богу.

Да, наш язык поистине придает нам достоинство божественное. Вы знаете, почему я об этом говорю. Сегодня молодежь на сайтах в интернете или в компаниях на улицах называет друг друга «чел». Не человек, а чел. В своей книге я сокрушался о том, что сотворили американцы с великим английским языком, языком Шекспира и Диккенса. Обратите внимание, как прощаются англичане. Гуд бай, да? А сегодня же они не говорят «гуд бай». Они говорят «бай». Удивительно, ведь можно был оставить «гуд» – добро. Но отсекли именно его. Отсекли добро. Приходит как-то мне письмо из Америки, с Аляски. Наша русская женщина вышла замуж за американца, родила ему трех детей. Она прочитала мою книгу. Книга в людях пробуждает очень большой интерес к языку. И что меня тронуло, не только к русскому. Ей стало так больно за английский, что она мне прислала по электронной почте статью отца Серафима Роуза, которая у нас не публиковалась. В этой статье он плачется о том, что творится с английским языком. И она пополнила мои знания. Оказывается, не «гуд бай» полная форма английского прощания. Это тоже усеченная форма. А поначалу было «Год бай ю». То есть, Бог с вами. Как мы говорим, «оставайся с Богом». Что было – ушло. Осталось как лай – бай. А у нас это «чел».

О церковнославянском я могу говорить очень долго и с любовью. Но что меня поразило? В начале этого учебного года знакомый алтарник одного московского храма, очень хороший парень Евгений, поступил в одно высшее духовное образовательное учреждение города Москвы, на богословский факультет. Он как раз прочел мою книгу, и был воодушевлен ею. Ему очень понравились рассуждения о церковно-славянском языке. Начался учебный год, встречаю его через неделю. Вижу, что он в недоумении. Я спрашиваю: «Женя, в чем дело?» – «Василий Давыдович, я глянул в расписание – и увидел, что каждую неделю у нас шесть часов английского языка, и только один час церковно-славянского!».

Хочется их спросить: простите, господа, вы что, готовите пастырей для англиканской церкви? А он еще говорит: нам сказали, что так будет первый год, потом уже останется только английский. Церковнославянский? Ну, это на ваше усмотрение, факультативно будете заниматься. Что тут сказать? Вразуми их, Господи…

Подведу итоги. Сегодня вопрос чистоты нашего великорусского языка, вопрос сохранения, сбережения языка церковно-славянского уже давно вышел за традиционные рамки культуры речи. Сбережение чистоты нашей речи, русского языка, нашей жемчужины, церковно-славянского благодатнейшего языка – это защита нашей веры. Мужества и крепости желаю всем нам в защите церковно-славянского языка, в отстаивании православной веры, которые, по сути, теперь слились в одно. И если мы отдадим на попрание эти наши святыни, то мы – христопродавцы. И получим то, что заслужили.

Сообщение **Георг** » 28 июн 2010, 14:33

Василий Ирзабеков
«Русский язык основан на Евангелии» (о подлинном смысле привычных слов)

Участники и гости конференции «Русский язык как духовный и культурный собиратель нации» с интересом ждали выступления известного Православного писателя Василия Ирзабекова. И Василий Давудович не разочаровал любителей его творчества, посвященного новому открытию подлинных значений исконных русских слов.

«Сегодня статистика по семье страшная, – начал он свое выступление. – 80 процентов браков, которые заключаются молодыми людьми, заканчиваются разводом». Наверное, поэтому выступление писателя было посвящено теме семьи и тем важным словам, без которых понятие семьи невозможно.

Не ведающая греха

Несколько лет назад я находился в благословенном Константинове, на родине Сергея Александровича Есенина. Там было очень много молодежи на фестивале, и я задал им вопрос: что ваше русское ухо слышит в слове «невеста»? И девочка из хора отца Виктора Дорофеева, из подмосковного Богородска, ответила: «Невеста – это та, кто не ведает, что творит». Я сказал ей: «Ты не представляешь, насколько ты права. Потому что многие вступающие в брак и в самом деле не ведают, что они творят».

Мне стало любопытно, и я стал собирать версии толкования слова «невеста». В стенах Московской Духовной Академии, где были курсы повышения квалификации преподавателей Основ Православной культуры, мужчина лет пятидесяти мне сказал: невеста – это, вообще-то, неведомо откуда пришедшая. Один мальчик сказал: невеста – это весна. Это была самая красивая версия.

На самом деле невеста – это не ведающая греха, чистая, святая, честная.

«Испорченное» слово

Когда люди женятся, это происходит в загсе, такая необходимая процедура – их поздравляют с созданием новой ячейки общества. Так было и в советское время, так есть и сейчас. Общество, которое отделило себя от Церкви, тем не менее прекрасно осознавало, что семья – это главная ячейка и по-другому быть не может.

Но обязательно среди приглашенных гостей найдется какой-то человек, который, поздравляя новобрачных, скажет эту, с позволения сказать, шутку: «Хорошее дело браком не назовут». И меня, тогда еще светского и советского (вы посмотрите: как слова похожи!) человека, так даже тогда это коробило. Ну как же? Только что сказали, что закладывается новая ячейка общества, и тут – брак. Да, когда испорчена резьба – это брак. Плохо выпеченный хлеб – это брак. И то, что Церковь наша таинственно именует Малой церковью, – тоже брак? Обратите внимание: не маленькой церковью. Малая – это духовное смирение. Так почему и то «брак», и это «брак»?

Слава Богу, что когда-то в России жил и творил удивительный человек, в котором не было ни капли русской крови, Владимир Иванович Даль. Он оставил нам настоящее сокровище – чудный «Словарь живаго великорусскаго языка». Откройте этот словарь. Даль пишет, что, несмотря на орфоэпическое сходство, это разные слова. И происхождение у них разное. Тот брак, который означает некондиционное изделие, слово немецкое. А вот слово «брак», который «семья», – исконно русское.

Все исконно русские слова нам говорят о Христе. А еще каждое русское слово имеет как бы два уровня. Один очевидный, а другой всегда таинственный. Так вот «брак» – это от брашно, яство, питие. Первое, что мы можем предположить, – это пошло из Евангелия. Помните чудо, которое сотворил Господь в Кане Галилейской, одним Своим приходом освятив институт семьи? Второе – это из Таинства венчания. Вспомните, кто венчался, – когда Таинство близится к завершению, священник выносит чашу с вином. И каждый супруг, сначала муж, потом жена, делают по глотку. И это тоже таинственно. Ведь вино в себе всегда сочетает два вкуса – и сладость, и горечь. И чаша тоже символ: отныне все, что жизнь будет посылать супругам, надо делить поровну. И потом никогда никаких «не сошлись характерами» приниматься во внимание уже не будет. Удивителен небесный смысл такого простого русского слова.

Что такое семья?

В Москве уже несколько лет есть такая вещь, как социальная реклама. Пока спускаешься по эскалатору в метро, видишь красочные плакаты, где изображены матрешки, а внизу приведены слова философа Френсиса Бэкона: «Любовь к государству начинается с семьи».

Как вы думаете, сколько матрешек там изображено? Правильно, семь. Вот какой русский язык легкий! Семья – это, оказывается, семь «я». А почему не шесть? Моя семья, например, – всего четыре человека. А те двое новобрачных, которых целый день все поздравляли, это разве не семья?

Это же русский язык! Что такое «семь я»? Это – если меня клонировать и рядом со мной поставить шесть моих клонов, то как раз будет семь я. Но это же русский язык! Он весь состоит из Евангельских понятий! И чтобы понять, что есть слово «семья» в русском языке, наверное, надо открыть Евангелие от Иоанна, глава 12, стих 24, где в притче устами Самого Господа Иисуса Христа звучат эти удивительные слова: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода». Семья русская – это семя, это евангельское семя, которое должно прорасти. А чтобы оно проросло, что нужно? Нужна жертва. Любовь немыслима без жертв. Ибо в русском языке слово «любовь» и слово «боль» – слова одного корня.

Конечно, мы, современные люди, очень боимся боли, боимся страданий. Само слово «жертва» отпугивает людей. Но жертва – это добровольное лишение себя какого-то комфорта. И конечно же, служение ближнему. Вот какие удивительные вещи открываются в словах русского языка!

Двое в одной упряжке

Много лет назад я преподавал русский язык иностранным студентам. И потом из одного иностранного консульства мне пришло приглашение на праздничный ужин. В нем было написано, что приглашается «господин Ирзабеков с супругой». Тогда я по наивности думал, что жена – это, как Алексей Константинович Толстой писал, для ежедневного языка. А вот супруга – это нечто возвышенное. Это потом я прочел Евангелие с этим благоухающим словом. Я его произношу сейчас – и у меня сердце замирает: «Жено». А супруга? Супруги – это, вообще-то, два вола, которые запряжены в одну упряжку. То есть, если перевести приглашение дословно, то получается: «Уважаемый вол, в субботу возьмите свою волицу и приходите к нам на ужин».

Когда я впервые об этом узнал, мне вдруг так стало страшно. Помните строки из «Евгения Онегина»? «Супружество нам будет мукой…». И вдруг – волы. Какие волы, я ее так люблю! Что же это такое? А вы знаете, на мой сегодняшний взгляд, это самый настоящий символ семьи. Это правда. Просто когда только создалась эта семья, повозку сзади никто не замечает. А почему? Потому что оба молоды, здоровы, повозка легкая – ни одного пассажира пока нет. С годами что-то меняется. В повозке появляются первые пассажиры – дети. Но они маленькие. Да еще и родители живы, бабушки-дедушки, нам помогают. Они тоже впрягаются в эту повозку. Но еще далее с годами она становится все тяжелее, идти уже сложнее – появляются болезни, скорби, лишения, предательства. И что тогда? Так вот, если это семя правильно взрастили, если своих «пассажиров» мы правильно воспитываем, то случается чудо. В какой-то момент они спрыгивают с этой повозки и говорят: «Давай помогу». И уже везем повозку все вместе. А есть такие дети, которые скажут: «Папа, мама, остановитесь. Садитесь, теперь мы повезем».

Какой красивый на самом деле символ! И как легко и радостно справляться с ношей, когда есть любовь. Есть одна древняя индийская коротенькая притча. Когда слон целый день перетаскивал бревна, к вечеру ему стало казаться, что он сейчас упадет и больше не поднимется. Тогда подошла слониха и сдунула с него хоботом всего одну щепку. И он воспрянул, почувствовал себя готовым еще сколь угодно долго носить эти бревна. Вот чего мы ждем друг от друга, от семьи – внимания, сочувствия, участия.

Русский народ – одна семья

Русский человек, русское общество может существовать только как семья, иначе оно обречено. Мне, человеку, который «приплыл с того берега», хорошо заметны вещи, к которым вы уже привыкли и перестали замечать. «Лицом к лицу – лица не увидать, большое видится на расстоянии». Так вот, ни в одном восточном государстве народу в голову не придет именовать правителя отцом. Там есть шахи, эмиры, но отцов нет. И даже к муллам, духовным лицам, добавляется слово, которое переводится как «дядя». А в России как мы называем священника? Не просто «отец», мы называем ласково «батюшка»! А ведь было время, когда мы и правителя могли называть Царь-Батюшка. А раз у всех один отец, то весь народ – одна семья.

Служить языку

Сегодня наш святой язык подвергается настоящим гонениям и издевательствам. Раньше я часто говорил, что надо спасать, надо оберегать язык, не понимая, какая это самонадеянность. Нас оберегает, нас спасает сам русский язык. И когда встает задача: а что мы должны и можем сделать для языка, я думаю, самое важное, что может сделать человек, для которого русский язык родной, – это служить языку. А что требуется от слуги? Верность.

И закончить мне хотелось бы строками стихотворения Анны Андреевны Ахматовой «Мужество». Удивительно, что в страшное время войны, находясь далеко от родного Ленинграда, который в то время был в блокаде, она пишет именно о языке. Сотни раз я читал это стихотворение и не слышал этих слов:

Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова,
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки.

И тут вдруг услышал и в какой-то момент понял, что по возрасту мог быть бы ее внуком. Значит, передали, донесли до нас язык. И теперь нам предстоит нести эту почетную ношу. И теперь уже перед моим поколением стоит великая задача не предать свой язык, сберечь его хотя бы для внуков. Ибо защита русского языка, сбережение его сегодня задача не филологическая, не культурологическая и не эстетическая. Сегодня, когда мы охраняем наш язык, мы охраняем нашу веру, нацию, землю и, в конечном счете, великую святую русскую душу.

Сообщение **Георг** » 30 июн 2010, 00:22

Василий Ирзабеков _ «Русское Солнце, или Новые тайны русского слова» (главы из книги)

«Шишков, прости…»

Мы уже упоминали замечательное объяснение слова человек в «Славянорусском корнеслове» Александра Семеновича Шишкова (1754 – 1841 гг.). Но нельзя не сказать хотя бы нескольких слов об этом великом русском человеке, которого называют еще – и совершенно заслуженно – патриархом русской словесности. Адмирал и госсекретарь, один из славных защитников Отечества, верой и правдой служивший четырем царям, министр просвещения и президент Российской Академии наук, он посвятил свою книгу Государю Николаю I. Цель труда всей своей жизни он выразил в следующих словах: «Попытаемся, откроем многое доселе неизвестное, совершим главное дело и оставим будущим временам и народам обдуманное, обработанное и требующее для дальнейшего исправления уже мало попечений».

Человек необычайной популярности, яростный поборник чистоты родного языка, Александр Семенович ратовал за удаление из него вошедших в моду многочисленных иноязычных заимствований, в том числе и связанных с тогдашним засильем французского. Протест его был направлен также и против засилья французских гувернеров, заполонивших Россию, – воспитателей будущей элиты русского общества.

Однако А.С. Шишков находил поддержку и понимание не у многих своих современников, большинство считали иначе, нежели он: «Дитя играючи научится сперва говорить, потом читать, потом писать, и как французский язык необходимо нужен (заметьте это выражение), напоследок будет писать так складно, как бы родился в Париже… В этой-то самой мысли и заключается владычество его над нами и наше рабство. Для чего истинное просвещение и разум велят обучаться иностранным языкам? Для того, чтоб приобрести познания. Но тогда все языки нужны. На греческом писали Платоны, Гомеры, Демосфены; на латинском Вергилии, Цицероны, Горации; на итальянском Данты, Петрарки; на английском Мильтоны, Шекспиры. Для чего ж без этих языков мы можем быть, а французский нам необходимо нужен? Ясно, что мы не о пользе языков думаем; иначе за что нам все другие так унижать пред французским, что мы их едва разумеем, а по-французски, ежели не так на нем говорим, как природные французы, стыдимся на свет показаться? Стало быть, мы не по разуму и не для пользы обучаемся ему; что ж это иное, как не рабство?» И далее: «Я сожалею о Европе, но еще более о России. Для того-то, может быть, Европа и пьет горькую чашу, что прежде, нежели оружием французским, побеждена уже была языком их».

Как же уродливо, только вслушайтесь, звучали в устах русских аристократов и дворян все эти маман` и папа`, Натали` и Николя` с непременным ударением на последнем слоге; и это в то время, когда французское войско уже вовсю катилось страшной своей лавиной по святой русской земле, убивая и сжигая всех и вся на своем пути, оскверняя Православные храмы, превращая их то в стойла для своих лошадей, то в отхожие места, а то и творя на их святых престолах черные мессы…

Вот и в замечательной книге Н. Левитского «Житие, подвиги, чудеса и прославление Преподобного Серафима, Саровского чудотворца», к слову, современника А.С. Шишкова, читаем: «Доброе воспитание детей в вере и благочестии, по наставлению Преподобного отца Серафима, должно составлять священную обязанность родителей. «Матушка, матушка, – говорил святой старец одной матери, заботившейся о светском воспитании своих сыновей, – не торопись детей-то учить по-французски и по-немецки, а приготовь душу-то их прежде, а прочее приложится им потом».

Если вспомнить, сколько усмешек и даже откровенных издевок услышал Александр Семенович в свой адрес лишь за то, что без устали пытался доказать соотечественникам непреложную истину – русский язык достаточно богат и замечательно пригоден для того, чтобы называть на нем многие и многие явления нашей жизни. Но даже и ныне приходится слышать едкую, подчас откровенно издевательскую, уничижительную критику Шишкова за призывы к современникам называть, скажем, тот же бильярд шарокатом, как это глумливо прозвучало в ходе прошлогодних Румянцевских чтений в стенах Государственного дома-музея А.С. Пушкина. Пришлось тогда заступиться за него, а заодно и напомнить некоторым уважаемым профессорам, что не было бы ничего страшного, если б так оно и осталось. Произносим же мы самокат и пулемёт, не заходясь при этом от хохота. А также по-прежнему называем наперекор многим иным народам летательные аппараты самолетами, а не аэропланами, вертолётами, а не геликоптерами. Разве не так?! Впрочем, о самокате совершенно особая история чуть позже. Но прежде несколько слов о небольшом, но занятном эксперименте, который прошел недавно в московском детском доме «Павлин», где автор время от времени проводит с мальчиками беседы о русском языке. Так вот на занятии, посвященном А.С. Шишкову, я предложил им попытаться назвать бильярд по-русски, как если бы предстояло заново, впервые придумать название для этой иноземной игры. Немного подумав, двое из ребят предложили довольно любопытный вариант шаромёт, а вот Добрыня, именно так зовут этого смышленого пятнадцатилетнего подростка, предложил: «шарокат» (!), не ведая о шишковском варианте. Вовсе не «чудил» великий защитник языка русского, как нам до сих пор пытаются это внушить некоторые, с позволения сказать, ученые. Он был, если так можно выразиться, прав на глубинном национальном уровне, который сработал в обыкновенном мальчишке из детского дома через два столетия. Что же касается этих ученых, то автор вовсе не хотел бы ставить под сомнение их научный статус; ученые-то они ученые, да только вот беда – учены не по-русски.

Выступая на тех Чтениях, я призвал присутствующих не смеяться над Шишковым, а плакать о сегодняшнем дне языка нашего, когда порой родители детей своих не понимают. Не миновала эта чаша и меня, когда несколько лет назад моя младшая дочь попросила купить ей – и тут внимание – скутер. Я несколько растерялся, ибо впервые не понял своего ребенка. Когда же с ее стороны последовало объяснение, и я воскликнул: «Так это же самокат!», наступил ее черед выразить свое недоумение: «Что?!» Ибо этим заморским словом, дорогой читатель, российская ребятня именует ныне наш старый добрый самокат. Но почему?! Впрочем, это, как оказалось, вовсе не волнует дам от науки. Им куда важнее глумиться над памятью великого сына русского народа, которого они называют не иначе, как реакционером и мракобесом. А вот многоуважаемый Владимир Иванович Даль вполне резонно полагал, что «от исключения из словаря чужих слов их в обиходе, конечно, не убудет; а помещение их, с удачным переводом, могло бы иногда пробудить чувство, вкус и любовь к чистоте языка». Прошу уважаемого читателя обратить особое внимание на это иногда и сравнить его с тем, что все мы принуждены ныне видеть и слышать.

Да, именно к А.С. Шишкову обращается на страницах «Евгения Онегина» его автор, в который раз используя в тексте романа иностранные слова в оригинале:

Du comme il faut… (Шишков, прости:
Не знаю, как перевести.)

Однако вернемся к теме нашего разговора – о сокровенном значении слов в русском языке. В своей книге прославленный адмирал пишет: «Исследование языков возведет нас к одному первобытному языку и откроет: как ни велика их разность, она не от того, чтоб каждый народ давал всякой вещи свое особое название. Одни и те же слова, первые, коренные, переходя из уст в уста, от поколения к поколению, изменялись, так что теперь сделались сами на себя не похожими, пуская от сих изменений своих тоже сильно измененные ветви. Слова показывают нам, что каждое имеет свой корень и мысль, по которой оно так названо».

Благословите, батюшка!

Высочайшая миссия человеческой речи, самая высокая честь, оказанная нам, людям, есть Богообщение, а человеческого слова – молитва. И именно поэтому все мы, Православные христиане, именуемся еще и словесным стадом. Метко замечено кем-то, что если отнять у нас слово, то мы превратимся в мычащую биомассу. Вообще, слово как таковое есть та таинственная основа, по которой ткется причудливый ковер нашей жизни: неповторимый у каждого как по размеру, так и по количеству и плотности узелков, богатству и красочности узора, но единый именно в этой своей словесной незыблемости. Призванные к жизни Самим Словом, пусть и нередко не подозревая об этом, все мы обретаемся в сакральной стихии Божественного Логоса: от первого крика новорожденного, покинувшего благословенное материнское лоно, до последнего вздоха, последнего слова старца, с мужеством и смирением переступающего порог Вечности.

Вот и мы, едва войдя в храм и завидев батюшку, а то и на улице, привычно тянемся к нему за благословением, за благими, а значит, святыми, словами. И если священник не торопится и мы не суетливы, то ничего не стоит нам расслышать их; осеняя нас крестным знамением, он всенепременно произносит: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа». А иной отец еще нет-нет и добавит: «Не я благословляю, Бог благословляет». Молитв много, но именно с этих благих слов начинается каждая служба, молебны, всякое доброе дело, утреннее и вечернее правило. Этими словами напутствуем мы своих малышей пред тем, как отправиться им ко сну, а когда подрастут и войдут в пору зрелости, – благословляем на брак, осенив особо чтимым образом из домашнего иконостаса.

«С человеческим словом безнаказанно шутить нельзя…»

Вся великая русская словесность пронизана благоговейным отношением к феномену человеческой речи, живого слова, этому чуду из чудес. Как же проникновенно поведал об этом в стихотворении «Слово», написанном в праздник Рождества Христова, Иван Алексеевич Бунин, сорокапятилетний, еще на Родине, в родной дореволюционной Москве, но уже в предчувствии величайшей русской трагедии, «дней злобы и страданья», до которых осталось всего-то два года:

Молчат гробницы, мумии и кости, -
Лишь слову жизнь дана:
Из древней тьмы, на мировом погосте,
Звучат лишь Письмена.

И нет у нас иного достоянья!
Умейте же беречь
Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,
Наш дар безсмертный – речь.

Спустя тридцать лет, в год окончания невиданного по сию пору национального испытания – Великой Отечественной войны – ему вторит Анна Андреевна Ахматова:

Ржавеет золото, и истлевает сталь,
Крошится мрамор. К смерти все готово.
Всего прочнее на земле – печаль
И долговечней – царственное слово.

Но еще задолго до них мудрейший Владимир Иванович Даль в своем знаменитом «Напутном слове, читанном в Обществе любителей русской словесности в Москве, 21 апреля 1862 года» выскажет мысль, и ныне звучащую для всех, кто любит и ценит русскую речь, грозным набатом: «Но с языком, с человеческим словом, с речью безнаказанно шутить нельзя; словесная речь человека – это видимая, осязаемая связь, союзное звено между телом и духом: без слов нет сознательной мысли, а есть разве одно только чувство и мычанье».

«Мы снова говорим на разных языках»

Больно слышать, когда Православную веру нашу пытаются (и попытки эти в последнее время становятся все более настойчивыми) представить всего лишь одной из религий. Можно ли с этим согласиться? Ни в коем случае. Ведь Господь Бог наш, Иисус Христос, в Которого мы веруем, личностен. Именно в этом заключается коренное отличие нашей веры от иных религий. Господь был явлен нам, воплотившись, жил среди нас, учил и исцелял нас, радовался и горевал вместе с нами, принял за нас Крестные страдания. И разве не этим сокровенным делится с нами Апостол Иоанн: «О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни, – ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам, – о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам, чтобы и вы имели общение с нами: а наше общение – с Отцем и Сыном Его, Иисусом Христом» (1 Ин. 1, 1-3). И далее: «Сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие; и знаем, что истинно свидетельство его» (Ин. 21, 24).

Вспомним, любимый ученик Спасителя даже слышал биение сердца своего Божественного Учителя, приникнув к нему во время Тайной Вечери. И если пафосом иных верований является мысль о ничтожестве человека пред лицом Всевышнего, то Священное Писание говорит нам о совершенно ином – что мы созданы по образу и подобию Божию. «Не бойся, малое стадо! ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство» (Лк. 12, 32) – вдумаемся, в этих поразительных словах Сам Господь называет Отца Своего и нашим Отцом! Пречистыми устами Господа Иисуса Христа Священное Писание взывает к нашему с вами Небесному достоинству. «Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный», – читаем в Евангелии от Матфея (Мф. 5, 48). «Посему ты уже не раб, но сын», – вторит Апостол Павел (Гал. 4, 7). Но если Отец наш есть Слово, то рожденные от Него, конечно же, словеки, чловеки, человеки. И это уже родство не только по плоти от ветхозаветного праотца Адама, о котором мы упомянули ранее. Все неизмеримо выше, божественнее, сокровеннее.

И если в российской науке о языке слово все еще традиционно рассматривается не только с филологической, но и с философско-нравственной, мистической, если хотите, позиций, то западный взгляд прямо противоположен. Он заключается в сугубо информационном, рационалистическом подходе к слову как таковому. Дошло уже до того, что некоторые западные лингвисты отказываются от самого понятия слова, воспринимая его лишь как техническое средство, своего рода сигнал или импульс. Письмо, полное боли за язык наш, так перекликающееся с тем, о чем мы сейчас рассуждаем, пришло от доктора филологических наук, заведующей кафедрой русского языка филологического факультета Воронежского государственного университета Людмилы Михайловны Кольцовой: «Много лет по долгу своей профессии и велению сердца, – пишет она, – я занимаюсь делом сбережения, изучения, а теперь – и защиты нашего родного языка от нечисти. Хотя сила Слова такова, что Оно нас защищает и спасает. Ваша книга – поддержка в борьбе с разрушительными силами, в ней есть и истинные для меня открытия: например, я поняла, что смущало меня в песне «Под небом голубым…». Замена «всего» (!) одного предлога (в подлиннике так: «НАД небом голубым…» – ред.) совершенно изменила образ Пространства и Мироустройства. Нет ничего случайного в языке, ничего мелкого и незначимого. Именно поэтому в современной лингвистической науке так настойчиво и целенаправленно идет подмена понятий: вместо слова исследуются так называемые «концепты», духовность заменена «ментальностью», и утверждение о том, что человек мыслит «при помощи универсального предметного кода», уже мало кто осмеливается опровергать, несмотря на естественнонаучное подтверждение тому, что «В начале было Слово…» (Ин. 1, 1)».

Когда-то Господь сурово покарал людей за непомерную гордыню, разделив их именно так – смешав языки. Но и поныне, устав от тщеты доказать кому-либо свою правоту, мы говорим с печальной обреченностью упрямому собеседнику: «Мы с Вами говорим на разных языках!».

.О мистической красоте церковного языка

Древний язык ближе к внутреннему логосу - языку духа, языку религиозной интуиции и молитвенных созерцаний. Это язык не рассудка, а сердца, язык глубоких гностических проникновений, язык напряженной духовной энергии и особой динамики. Древние языки вызывают в человеческой душе нечто вроде припоминаний о потерянной человеком способности внутренних непосредственных передач своих мыслей, восприятия другой души и озарений от Бога.
Есть сокровенный, внутренний язык, который глубже внешнего языка, нуждающегося в форме слова. Профористические (внешние) языки все больше отдаляются от своего центра - духовного логоса, все больше дифференцируются и материализируются. Новые языки обращены преимущественно к рассудку человека - аналитической способности его разума, низшей по сравнению с духовной интуицией. Они способны также выразить эмоциональные и страстные состояния человека; но для той области духа, которая проявляет себя в молитвенном порыве, новые языки оказываются вялыми, бессильными, как мышцы дряхлого старика.
Сторонники языковой реформы богослужения утверждают, что на новом, современном языке литургия будет более понятной. Но литургия, сама по себе, тайна. Она не может стать понятной на вербально - семантическом уровне, иначе можно было бы понять и усвоить литургику с книгой в руках за письменным столом.
Литургия - это не повествование, которое может быть подробно разъяснено, ни загадка, которую можно разгадать, ни задачу, которую надо разрешить. Богослужение – это включенность человека в духовную реалию, а средством для этого является воздействие на душу человека всего духовного поля Церкви: храмовой архитектуры и убранства, иконописи и богослужебных напевов, а самое главное - сила молитв священнослужителей и народа, находящихся в Церкви. Про святого Иоанна Кронштадтского рассказывали, что когда он совершал литургию, или молча молился на проскомидии, люди чувствовали явно, почти физически, силу его молитв и благодатную помощь.
Древней язык ближе к внутреннему логосу, поэтому он имеет большее воздействие на человеческое сердце. Странное явление: иногда фраза на славянском языке, минуя аналитический рассудок человека, струей горячего света озаряет, как будто открывает его сердце, и оно трепещет так, как душа странника, который после дальнего пути увидел огни отеческого дома. Здесь происходит то, что мы можем не вполне точно назвать - припоминанием. Человек вспоминает о потерянном рае и о том языке, которому повиновались все живые существа, как царю земли, на котором он беседовал с ангелами.
Здесь мистика и обаяние языка: древний священный язык трогает человеческое сердце, заставляет звучать сокровенные струны души. Модернисты не знают и не чувствуют этого; они хотят древний язык заменить новыми языками для того, чтобы была понятнее семантика слова, которая не делает понятнее тайну богослужения. Кроме того, в богослужении существует язык обрядов и ритуалов, не менее важный, чем словесный язык. Этот символический язык еще менее понятен, но он служит средством включенности человека в живую реалию происходящих событий.
Если мы хотим сделать богослужение доступным для нашего плоского рассудка, то должны сделать понятными церковные обряды: заменить их словесной интерпретацией или перевести их на язык театральной пантомимы, то есть, превратить обряд из многогранного священного символа, в мимический жест. Что же останется тогда от литургии - назидательное представление? Когда мы говорим, что литургия это выражение земной жизни Христа Спасителя, то мы вовсе не имеем в виду, что литургия - инсценировка Евангелия; литургия - это возможность для человека посредством священных символов самому стать участником библейских событий, внутренне воспринять Голгофскую Жертву, как
Жертву, совершенную лично для него, а Воскресение Христа - как воскресение своей души.
Мы сказали, что древний язык это напоминание сердцу человека о его древнем отечестве - потерянном рае. Современный язык - это язык школы и университета, язык улицы и рынка, фабрики и вокзала. Он не помогает человеку вырваться из плена обыденных повседневных дел, забот и интересов. Напротив, священный язык как бы свидетельствует, что в храме мы общаемся с другим миром, с другой, необычной для нас реалией. Hе только между содержанием речи и чувством, но также самой формой языка и чувством существуют ассоциативные связи. Вообще форма не может быть совершенно абстрагирована от содержания. Новый язык, хотим мы этого дли нет, будет нести в сeбe новое содержание, новую информацию, новый эмоциональный подтекст, выявить и определить которые невозможно нашему логизирующему рассудку.
Проповедь в храме произносится на современном языке. Но молитву нельзя смешать с проповедью или богословием. Проповедь рассказывает о духовном мире, а молитва включает нас в этот мир; богословие указывает путь, а молитва ведет по этому пути.
Мы говорим о красоте древних языков. Что мы подразумеваем под этим? Мы думаем, что это некое тайное созвучие ритмов сердца с ритмами древнего языка и эта гармония воспринимается нами как особая красота языка. Прочитаем вслух внимательно псалмы на новом и древнем языках, какую разницу увидим мы в своем внутреннем состоянии? Новый язык подобен воде, которая может утолить жажду, но оставит душу холодной, а древний язык - вино, которое веселит и радует сердце человека.

© 2003—2010 «Архимандрит Рафаил (Карелин)» http://karelin-r.ru

Сообщение **Георг** » 03 июл 2010, 05:36

Василий Ирзабеков _ «Человек – это звучит…»

Не перестаешь удивляться тому, как в самых разных аудиториях, обращаясь с вопросом: а не приходилось ли вам задумываться над тем, что значит в русском языке слово человек, слышишь, как правило, в ответ, что нет, дескать, не интересовались. А еще нередко тебе же могут и слегка возразить, мол, тут и думать-то нечего, потому как человек – это «чело» и «век», неужели не слышно?! Но чему, собственно, удивляться – разве не так же ответили мне в свое время мой, покойные ныне, отец, а следом и дед, к которым я буквально приставал с этим самым вопросом, помнится, еще ребенком. Но ведь таковое разъяснение не несет в себе никакой смысловой нагрузки, чего попросту не может быть. И порукой тому сам язык наш. Да-да, именно русский язык убедительно свидетельствует о несостоятельности этого, увы, весьма популярного в народной среде толкования. Но, милостью Божией, многое в жизни нашей и языке можно и нужно проверять самим русским языком. Посудите сами, пресловутое чело (лоб) в языке народном вовсе не овеяно таинственным ореолом. Заставь, говорят, дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. Или, потеряв всякую надежду втолковать кому-то некие истины, а порой быть попросту понятыми кем-то, изрекаем сокрушенно: «Что в лоб, что по лбу». Да и верзилу, обижающего малыша, стыдят, как водится, словами: «Ну как не стыдно, а еще здоровый лоб!». Бездельника же, снующего по углам, припечатают как лоботряса. Встречается в классике даже ироничное (да простят меня отцы наши) «поп – толоконный лоб». Невероятно, чтобы слово, означающее в столь богатом языке понятие венец Божьего творения, было случайным набором не стыкующихся меж собой смыслов. Вспоминаю в этой связи, как был участником отпевания блаженного младенца Иоанна, который прожил три неполных дня, но, к счастью, его успели окрестить. Я еще поинтересовался тогда у священника: какие же грехи у этого крошечного создания? И услышал в ответ, что даже новорожденный несет на себе печать первородного греха, – и в этом заключается одна из тайн человеческой природы. Немало повидавший за свои более чем полвека, я не нашел тогда в себе мужества взглянуть на чело этого ангелочка, лежащего в небольшой коробочке, обвитой кружевами. А уж какой там век?! Но Церковь отпевала именно человека!

Так что же значит у нас это удивительное слово – человек?

Интерес к языку возник у меня давно, чуть не с раннего детства. Вспомним, так называемые сложные слова, все эти самолеты и паровозы, пулеметы и самовары, являются таковыми лишь по устроению своему. На самом же деле нет в них главного – тайны, которой так жаждало мальчишеское сердце. Но зато ее таили в себе совсем иные слова, такие простые непростые, как хлеб, небо, дождь. Почему они звучат именно так? В ту давнюю пору никто мне этого так и не объяснил, и лишь гораздо позже, нередко интуитивно, приходили эти маленькие, но от этого не менее радостные озарения. Однако слово человек оставалось для меня в течение нескольких десятилетий главной тайной, оно словно лежало поперек моей жизни непостижимым загадочным сфинксом.

Вспоминаю, как четыре с половиной десятилетия назад соседи наши приобрели маленькую, но, как выяснилось, очень породистую собачку, у которой, к тому же, имелся документ с человеческим названием – паспорт. Но гораздо более внушительный, ибо в нем было зафиксировано своеобразное родословное древо этой шавки, и именно это обстоятельство было предметом особой гордости ее хозяев. Более того, оказалось, что породистое животное вообще нельзя называть произвольно: в его кличке обязательно должна присутствовать память об отце и матери, хоть по буквочке из их кличек. Вот это да! Какое завидное, какое трогательное тщание по отношению к «братьям нашим меньшим». И такое скорбное безучастие, когда речь заходит о нас самих, о нашем общем звании. Еще одно обстоятельство поразило меня: получается, что кличка (по сути, имя) этой крошечной твари вовсе не случайно, здесь не одна лишь прихоть ее нынешних хозяев, оно складывалось десятилетиями (а у иных породистых животных столетиями). К тому времени я уже знал, что лев – это «царь зверей», а человек, как нас тому учили в школе, «царь природы». Но не может же быть такого, чтобы у этого «царя» само название его не таило бы в себе великую тайну?! И мне удалось-таки, правда, много лет спустя, найти ответ на мучивший так долго вопрос. Воистину, «ищите, и найдете» (Лк. 11, 9).

Не «чело» и не «век»

И все же – что все-таки значит слово человек? Не скрою, по этому поводу существует несколько точек зрения, однако мне ближе та, что высказана А.С. Шишковым, возводящим его этимологию непосредственно к понятию слово: слово – словек – цловек – чловек – человек. И дело не только в том (хотя и это немаловажно), что таким образом подчеркивается главное отличие людей как существ словесных, мыслящих словами, от всего живого, сотворенного Богом. Эту же мысль находим мы и в письме ученого схиигумена Парфения (Агеева) к М.П. Погодину, датированном 8 апреля 1869 года: «А от чего произошли слова: словянин, словяне и человек? Это все произошло от слова: словесный, потому что все животные безсловесные. Еще не более 500 лет писали: «словек», и не более 250 лет писали: «чловек»; это видно в требнике Петра Могилы. А потом начали произносить: «человек».

Вот и в известном «Полном славянорусском словаре» протоиерея Григория Дьяченко читаем: «Самое славянорусское название «человек», по исследованию профессора Казанской Духовной Академии А. Некрасова (в «Православном Собеседнике»), образовалось из «селовек» или «словека», т.е. существо словесное, – следовательно, – указывает на дар слова как на отличительную способность человека».

Эта мысль блестяще развита у Шишкова: «Бог сотворил человека бедным, слабым, но дал ему дар слова: тогда нагота его покрылась великолепными одеждами; бедность его превратилась в обладание всеми сокровищами земными; слабость его облеклась в броню силы и твердости. Все ему покорилось; он повелевает всеми животными, борется с ветром, спорит с огнем, разверзает каменные недра гор, наводняет сушу, осушает глубину. Таков есть дар слова или то, что разумеем мы под именем языка и словесности. Если бы Творец во гневе своем отнял от нас его, тогда бы все исчезло, общежитие, науки, художества, и человек, лишась величия своего и славы, сделалось бы самое несчастное и беднейшее животное».

Да, все мы обретаемся в стихии Слова, или Логоса, если называть по-гречески. И даже когда подолгу молчим, не перестаем мыслить, а это происходит – пусть незаметно для нас самих – лишь посредством слова. И не только те из нас, кто привычно эти слова произносят, но даже и лишенные этой способности, орфоэпии, кого называют немыми. Ведь это для них бежит строчка на экране телевизора и так замечательно трудятся сурдопереводчики, а еще не первый век оттискиваются особым образом книги. А как замечательна эта их способность читать по чужим губам.

«Книга Исхода» содержит во многом поучительную для нас сцену безмолвного моления святого пророка Моисея ко Господу и слышащего от Него: «что ты вопиешь ко Мне?» (Исх. 14, 15).

Продолжая, теперь уже самостоятельно, наши размышления в этом направлении, приходим к иному, совершенно потрясающему открытию. Ведь Слово – это прежде всего имя Самого Бога, Имя Христа! На какую же неизмеримую высоту поднимает нас эта мысль, какое высокое достоинство, при таком рассмотрении, придано всем нам. Вспомним первые строки Евангелия от Иоанна, знакомые даже тем, кто ни разу не брал Евангелия в руки: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1, 1). Эта же мысль звучит торжественным гимном в известной молитве Владычице Небесной «Достойно есть»: «Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем».

И еще одна весьма немаловажная деталь. Да, в том же азербайджанском языке человек назван именем первого человека (по-азербайджански «человек» – «адам»), – нашего пусть праотца, но все же человека. Согласитесь, что это родство по плоти, иначе, по горизонтали. В русском же языке запечатлено высочайшее родство человека с Богом, с Самим Христом, по духу, суть, по вертикали. Вектор русского языка мистически устремлен, таким образом, в Небо, а потому он уникален еще и в силу этой своей особенности. Вот и хочется возразить известному горьковскому персонажу, его напыщенной декларации, звучащей так пародийно на самом дне жизни, среди опустившихся людей: «Человек – это звучит гордо!». Да нет, не гордо звучит человек в русском языке, но воистину – божественно!

А потому так понятны встреченные недавно слова широко известного когда-то радетеля русского языка Е.И. Классена: «Беда современного языкознания в том, что во главе угла – человек. Но разве он был вначале? Разве сначала словесное стадо, а затем Пастух, Слово?»

Как же – не в лучшую сторону – должно было сместиться сознание наше, чтобы этим высоким словом стали некогда звать, да нет, что там звать – попросту окликать… официантов?! «Эй, человек…» В нескончаемых интернетовских чатах высокое слово «человек» вообще низвели чуть не до частицы – чел (!). А еще, помнится, не так давно сотням миллионов (!) людей из поколения в поколение само государство настойчиво внушало мысль об их «обезьяньем» происхождении. Русская же поговорка гласит как раз о том, что если, к примеру, человеку раз сорок скажешь, что он свинья, то на сорок первый раз он громко хрюкнет. Что мы и имели возможность наблюдать десятилетиями, да и сегодня лицезреем в безчисленном количестве вариантов. Как прискорбно это свинское отношение к самой жизни, к вере, к таинству смерти, к святыням, и – страшно промолвить! – к Самому Создателю. Да и чего можно ожидать от того, кто ведет свой род, простите, от обезьяны? Посмотрите, словно говорит он нам, кто выстроился нескончаемой вереницей у меня за спиной? Узрели? Так какой же с меня-то спрос? То-то-с…

А вот мнение одного знакомого, очень мудрого человека, которое довелось мне слышать относительно этого вопроса, показалось и впрямь занимательным. Он не отрицает с ходу совершенно очевидную внешнюю схожесть человека и высших приматов. Однако выводы, которые при этом делают, не имеют ничего общего с дарвинизмом. Обезьяны, полагает он, есть, возможно, тупиковая ветвь древних людей, до такой степени погрязших во всевозможных страшных грехах, что неизбежно привело их к этой пугающей мутации. А что, в этом есть резон: как глянешь иной раз на манеры какого-нибудь самодостаточного индивида, всерьез полагающего себя хозяином жизни, у которого «все схвачено», – ну просто осталось сделать пару-другую коротеньких перебежек по направлению к давно заждавшейся его, призывно покачивающейся лиане…

«Отче наш…»

Мы так привыкли к этой молитве, произносимой нами столько раз на дню, что порой забываем о поразительном смысле слов, сказанных в ней Самим Господом. В ней Он повелевает нам обращаться к нему со словами: «Отец наш» (!). И это не мы так высоко о себе подумали, это, повторяю, Он так повелел нам. К тому же молитва эта – единственная из сотен и сотен – заповедана нам Самим Христом. Еще и еще раз хочу обратить внимание на то, что слово Отец здесь вовсе не иносказательно, не «как бы Отец», не «вроде Отца»… припомним, как прискорбно язык наш за последние два десятилетия «обзавелся» всевозможными: как бы, типа того, вроде как. Здесь же все предельно конкретно – Отец. Осознаем ли мы высокую значимость этих двух коротких слов, произнесенных Им в Нагорной Проповеди (Мф. 6, 9)?

Что же касается всего этого нашего мусора, всей этой словесной шелухи, то здесь тоже все непросто. Это ведь вовсе не слова-сорняки, как может показаться на первый взгляд. Редко можно встретить человека, у которого не было бы в речи этих самых «сорняков». Иной раз устану или переволнуюсь, – и давай выдавать это свое «так», попросту, «такать». Жена реагирует мгновенно: «Так не так, перетакивать не будем!» И как рукой сняло! Здесь же случай иной. И вот почему. Как-то раз молодая женщина подводит меня к молодому же мужчине, говоря при этом: «Знакомьтесь, это как бы мой муж!». Ну, думаю, сейчас грянет скандал, даже сжался внутренне. Да нет, ничего подобного, гляжу – «как бы мужа» такое положение собственного статуса нисколько не оскорбляет. Ну, думаю, ладно. Сам-то я давно уже женат, а потому что такое муж знаю наверняка; заодно осведомлен о нескольких вариантах того, что не муж. А потому до сей поры пребываю в неведении, – кому же это меня представили? А в одной организации, куда был приглашен для чтения лекции, мужчина, встретивший меня у входа, представился, согласитесь, довольно странно: «Я здесь типа директор». Ничего себе! Можно быть заместителем директора, просто исполняющим его обязанности, но – «типа»?! Это уже слишком. Можете представить себе ситуацию, чтобы, придя в Православный храм, услышать из уст батюшки о том, что он-де здесь «как бы настоятель» или же «типа настоятель»?! То-то же… Господи, помилуй!

Однако, поразмыслив немного, я, как мне кажется, понял, в чем тут дело. Вспомнил вначале первого молодого мужчину повнимательнее и понял, что и в самом-то деле он «как бы муж», спутница его нисколько мне не соврала. Да и другой был «типа директор». Это я выяснил позже. Речь в данном случае идет о наших весьма своеобразных портретах, незаметных для непосвященного взгляда. Сотворенные Самим Словом, мы – пока храним в себе Образ Создавшего нас – пребываем в этой жизни отцами, мужьями, директорами… Когда же Образ Божий в нас размыт, то и словесное наше наполнение размывается, как в нечетком фото; отсюда эта приблизительность, как печальная примета нынешнего времени. Вот и ходят по земле нашей как бы мужья, типа отцы, вроде как матери и дети… типа того!

…А еще при упоминании этой удивительной молитвы нередко вспоминаю школьные свои годы, когда, стоя у доски и не зная каких-то очевидных вещей, скажем, количества материков или температуры кипения воды, неизменно слышал от учительницы, что это надо знать как «Отче наш»! Вы представили себе живо, осознали – кто, когда и кому это говорил? Поразительнее всего, однако, было то, что я, хлопая глазами, неизменно соглашался с этим доводом. Да, качал я послушно повинной (октябрятской, пионерской, комсомольской) головой, все правильно, надо знать как «Отче наш». Держу пари, что недавняя прилежная выпускница советского педагогического вуза сама имела весьма приблизительное представление о продолжении этого словосочетания, если вообще таковое имела, что вряд ли. Парадоксальность, впрочем, как и комичность, ситуации заключались именно в том, что мы оба (согласно обоюдной негласной договоренности!) были убеждены в том, что, скажем, формулу воды или форму земного шара следует знать, конечно же, как «Отче наш». Так невидимо, упрямо преодолевая заслоны, жестко возводимые безбожными властями, к нам приходило, вернее, нас не покидало религиозное сознание. Таким было то время, так несхожее с нынешним. А вот, на мой взгляд, грустная современная история.

Младшая дочь моя, ученица девятого класса обычной московской средней школы, поведала нам занимательную историю, которой хотелось бы поделиться с вами. Учительница литературы предложила всему классу прочесть на память молитву «Отче наш». И в результате (весьма печальном) из двадцати восьми учеников, двадцать из которых природные русские люди, только двое, как выяснилось, знали Господню молитву. И это в Москве, призванной стать Третьим Римом! Самое же интересное случилось позже: как только прозвенел звонок с урока, товарищи окружили этих двух с просьбой переписать для них эту молитву. Не могли не откликнуться детские сердца! И в то же время какая поучительная для всех нас история. В течение многих и многих веков выражение «знать как «Отче наш» стало нарицательным на Руси. Еще бы, ведь из сонма христианских молитв эта – единственная, дарованная нам Самим Христом, и именно потому Господня, в который Творец всего сущего называет нас с вами Своими детьми. Этого нет ни в одной другой религии! Господи, в который раз убеждаешься в том, что не полюбить Тебя просто невозможно! Можно не знать Тебя.

Вдумаемся, привычное питание человека воспринимается нами как насущная потребность, не подлежащая никакому сомнению. Но что же тогда есть воспитание? Наверняка такая же, как между хождением и восхождением. И вправду, если результат питания, простите великодушно, привычно устремлен банально вниз (вспомним классическую иллюстрацию процесса пищеварения из школьного учебника биологии), то вектор подлинного воспитания, напротив, направлен к Горнему. Справедливости ради следует отметить, что бытует еще мнение о том, что воспитание – это восполнение питания, дополнению к естественному питанию плоти, памятуя о двухсоставности человека. Полагаю, что оно никак не противоречит первому.

У меня же после рассказа дочери, помню, возникло острое желание посмотреть в глаза родителям этих мальчиков и девочек, ее одноклассников. Наверняка они немало пекутся о питании своих любимых чад, да чтоб компьютер не хуже, чем у других, и обувка, и одежка…

Сообщение **Георг** » 03 июл 2010, 20:23

Василий Ирзабеков _ «Русское Солнце, или Новые тайны русского слова» (главы из книги) _ 2

«Говорите-говорите, я вас не слушаю!»

Не могу не поделиться с тобой, мой добрый читатель, одной болью. Один из самых мудрых людей, когда-либо живших на нашей земле, философ Сократ справедливо полагал величайшим на земле блаженством беседу умных людей. Почему я вдруг вспомнил эти слова великого грека? В том-то и дело, что не вдруг; хочу обратить внимание на то, что, как правило, остается за рамками нашей речи, а именно - как мы разговариваем друг с другом. Исконное русское слово наука по Шишкову значит на ухо. Интересная версия, и если следовать ей, то выходит, что давным-давно русский человек понял, осознал: воистину просветить, умудрить человека может удивительная способность слышать другого. Да-да, как и многое в русском языке, это тоже связано со Христом, с Его звучащим рефреном сквозь два тысячелетия Евангельским назиданием: «Кто имеет уши слышать, да слышит!» (Мф. 11, 15; 13, 9, 43; Лк. 8, 8, 15; 14, 35). Заметьте, именно слышать, а не помногу говорить (что нередко называют еще пусть едким, но таким точным словом умничать) или же много читать. Разве не встречаются нам люди, прочитывающие «запоем» горы всевозможных книг, но не приобретшие не только твердых основ каких-либо знаний, но даже навыков нормального человеческого общения? Есть, правда, иная небезынтересная версия, объясняющая происхождение этого гордого слова от глагола научаться. Но, согласитесь, и тут слышится все то же ухо.

…Во время ссылки на Кавказ Михаил Юрьевич Лермонтов проживал, в том числе, и в Азербайджане, где в горном районе, который и по сей день называется Гусары (потому как там некогда квартировал гусарский полк), сохранился его домик, давно ставший музеем. Современники свидетельствуют, что великий поэт живо интересовался историей и культурой моего народа, и плодом его стараний стала знаменитая поэма «Ашик-Кериб». К слову, неизменно с благодарностью вспоминаю выдающегося режиссера, тбилисского армянина Сергея Параджанова, с трогательной бережностью подошедшего к экранизации этого шедевра и создавшего, в свой черед, шедевр кинематографический - ведь у него герои за кадром говорят на азербайджанском языке.

Так вот, Михаил Юрьевич, как свидетельствуют современники, не терял времени даром и довольно сносно овладел местным языком, даже заучивал пословицы и поговорки, любимая из которых нравилась ему своей звукописью. Не возьмусь перевести ее именно по причине непереводимой игры слов. Смысл же состоит в том, что если ты молвил одно слово, другое обязательно выслушай. Иначе, чередуй говорение со слушанием собеседника. Предпочтение гения кажется мне весьма закономерным, до того трепетно относился он в своем творчестве к каждому слову.

А теперь давайте-ка припомним, как общаемся, как беседуем порой друг с другом сами. Причем непринципиально, происходит ли общение по телефону или в уличной толчее, за праздничной трапезой или в вагоне метро. В любом случае, это надо слышать! Итак, двое вступают в беседу, но не успевает начавший договорить свою фразу, как другой перебивает его. И знаете почему? А потому, что он ведь не дурак и сразу понял то, о чем ему собираются так долго (а время-то ныне - деньги!) и нудно втолковывать. Но первый собеседник, конечно же, не дает ему договорить, потому как разгадал, похоже, мысль другого; и до того ему обидно, что его сообщение сочли таким примитивным. А потому с удвоенной силой он будет теперь доказывать, что нет, он вовсе не так прост, как показалось его приятелю (приятельнице). Надо видеть противоположную сторону, которая из мирного собеседника по мере общения превращается в разобиженного оппонента, тщательно, впрочем, скрывающего свою досаду (а то подумают еще, что некультурный человек). Теперь его задача (или, вернее, сверхзадача) состоит в ином: надо как можно скорее дать понять этому болтуну и пустобреху… дальше продолжать или не надо? Одним словом - молчи, когда мы с тобой разговариваем! Да и тебе, дорогой читатель, - я просто уверен - картина эта знакома до боли. Как же это модное ныне пресловутое «общение» не похоже на традиционное русское: «Наговорились, как меда напились»...

Когда-то аристократы обучали своих отпрысков искусству (!) беседы и риторики, в среде же простого народа залогом достойного словесного общения служило почитание старших, воспринятое чуть не с молоком матери. Поразительно, но ныне между говорящими часто нет никакого различения возраста и пола. Чтобы убедиться в этом, достаточно побывать в любой - на выбор - средней общеобразовательной школе или высшем учебном заведении и стать свидетелем таких словесных баталий между учителями и учащимися, преподавателями и студентами, девушками и юношами, о которых лучше и не упоминать. Вспоминаю в этой связи рассказы покойного деда о порядках в «царской» гимназии, где директор этого учебного заведения (в отличие от нынешних, лицо очень влиятельное) даже к учащимся из нулевого класса (!) обращался исключительно на «вы». Наверняка великий Сократ, наслушавшись всевозможных современных нам «базаров», «терок» и «толковищ», изрек бы горестно: «Ну нет, уважаемые, я имел в виду совсем иное…»

«Над небом голубым…»

Не знаю, знаком ли был Николай Васильевич Гоголь с мыслями Шишкова и схиигумена Парфения (Агеева), но как проникновенны его слова из «Выбранных мест из переписки с друзьями»: «Нужно вспомнить человеку, что он вовсе не материальная скотина, но высокий гражданин высокого небесного гражданства. Покуда он хоть сколько-нибудь не будет жить жизнью небесного гражданства, до тех пор не придет в порядок и земное гражданство».

Кстати, нелишне будет поведать о той печальной метаморфозе, которую претерпело само это слово гражданин в советский период нашей истории. Ведь именно тогда оно стало ассоциироваться с понятием казенщина, более того, с весьма специфичным понятием общения с «гражданином начальником». Вспомним, будучи заподозрен в чем-то противоправном, человек из дружественного разряда «товарищей» автоматически переходил в печальную группу изгоев - «граждан». А ведь изначально слово это означало высшую похвалу и пожелание Православному человеку стать по завершении земного бытия насельником Небесного Града Иерусалима, и именно от этого Града ведет свое происхождение высокое слово гражданин. Не потому ли так нелепо звучат для нас, нынешних, бывшие некогда хрестоматийными строки: «Смотрите, завидуйте, я - гражданин Советского Союза!»

Как известно, памятник гражданину Минину и князю Пожарскому, воздвигнутый в 1818 году на Красной площади, стал первой скульптурной композицией в Москве. В книге В. Муравьева «Московские слова, словечки и крылатые выражения» читаем: «В ту войну имена героев XVII века были символом освободительной борьбы и ее знаменем: царский манифест о народном ополчении, приказы главнокомандующего призывали народ к тому, чтобы враг и ныне встретил в каждом дворянине Пожарского, в каждом гражданине - Минина».

Вот и в популярной песне в исполнении Б. Гребенщикова «Под небом голубым» (авторство его кажется весьма сомнительным) всего из-за одного единственного предлога искажен ее сокровенный смысл. На самом деле стихотворение это звучит несколько иначе: «Над небом голубым есть Город Золотой…» Ведь песня эта повествует нам все о том же Небесном Граде Иерусалиме.

Радостное созвучие этим мыслям автор обнаружил в одной из статей иеромонаха Серафима (Роуза): «Мы знаем, что с момента первой проповеди Евангелия до сего времени со всех концов мира собираются граждане одного и того же града, чтобы сделаться сынами Царствия Небесного. Все граждане этого града говорят на одном языке, все знают друг друга, потому что они прошли одну и ту же жизнь в Православии; прошли через одну и ту же борьбу по законам духовной жизни».

А взять, к примеру, слово славяне - по Шишкову, это люди, одаренные особым даром слова. И это правда: ни у одного народа в мире нет больше такой великой литературы, каковой является русская словесность. Конечно, есть множество народов, литература которых насчитывает не одно столетие и даже тысячелетие, но дело не в возрасте. Хотя по историческим меркам русская словесность еще достаточно молода в силу юности нации, главное ее отличие от всех иных прежде всего в том, что в творениях ее классиков, как ни в какой иной литературе, показана вся глубина, все неуловимые оттенки движения души человеческой - ее ангельские лучезарные взлеты и тяжкие мрачные падения. Никогда и нигде не ставились доселе так властно и с такой пронзительной любовью и болью «проклятые вопросы» человеческого бытия. А потому, отмечая то огромное влияние, которое она неизменно оказывала на весь строй души русского человека, его умонастроения и, в конечном итоге, на судьбы нации, находившийся в эмиграции Иван Алексеевич Бунин в 1925 году горько констатирует: «Нынешнему падению России… задолго предшествовал упадок ее литературы».

Известный академик О.Н. Трубачев предположил, что славяне - это «ясно говорящие, понятные друг другу». Ведь, как известно, немцами поначалу и в течение довольно длительного периода на Руси называли вообще всех иностранцев-европейцев, потому как те не говорили по-русски, ну совсем как немые. Правда, довелось познакомиться и с иной версией происхождения этого слова, согласно которой немцы - это те, кто не мы.
Вспоминаю, как покойный дед мой, окончивший классическую гимназию, а позже преподававший в ней, неизменно называл литературу словесностью. Невольно задумываешься о том, как же правильно обозначали наши воистину просвещенные предки важнейшую область человеческой деятельности, более иных связанную с человеческой душою: именно словесностью, а не литературой, где литера - всего лишь буква. Воистину, «имеющий ухо слышать да слышит…» (Откр. 2, 17).

Сообщение **Георг** » 07 июл 2010, 20:35

Василий Ирзабеков: «Русское слово свидетельствует о Боге» (интервью)

: О русском языке - 1.gif (37.1 КБ) 16723 просмотра

– Я люблю здесь сидеть, – говорит Василий Давудович. – Последние страницы книги дописал на кухне, к окну подошел, светало. Все набирало силы, зарождалось, как только что родилась моя книга. Я почувствовал такое облегчение, как, наверное, женщина после родов, и даже слезы на глаза наворачивались. Пока писал, книга меня так мучила, вот сидела во мне и мучила. И когда дописал, то почувствовал облегчение. Я же человек южный, немного ленивый, я бы целый день сидел за этим столом, пил бы чай, заваривал бы и опять бы пил. Азербайджанцы любят чай горячий, они остывший чай не пьют. В Баку пьют чай из особого стакана – армуды, что значит груша. Верх открытый, и чай немного остывает, а вот перемычка посередине стакана не дает чаю остыть внизу стакана. Я бы сидел и пил чай здесь, на кухне, выступал бы с лекциями о русском языке на различных Православных мероприятиях, как уже это делаю последние шесть лет. Но писать книгу – для этого нужна дисциплина. Везде, где бы я ни выступал, подходили священники и говорили: запишите все в книгу. Мне не хотелось. Когда я выступаю, то это живое слово, импровизация. Это такая стихия, которую нельзя записать. Нет двух похожих выступлений, каждая минута общения с аудиторией диктует что-то новое. Мне казалось, что книга потеряет все очарование по сравнению с устными выступлениями. Но в одном городе на Православных чтениях вдруг сам Владыка этой епархии в конце работы заседаний поставил в резолюции: обязать Василия Ирзабекова написать книгу. Все, о чем рассказал, записать и издать книгу. Так что выходит – сесть писать книгу стало моим послушанием.

Писал, боялся расплескать и уйти в формализм, я даже после выхода книги не мог ее читать. Думал, что разочаруюсь, что не будет той книги, которую хотел бы услышать. Но летом возвращались всей семьей с моря, с Анапы. На дороге машины стояли в огромной пробке. Я за рулем, без смены. И в этот момент захотел послушать свою книгу. Она вышла не только в печатном экземпляре, но и на диске. Говорю дочке, чтобы она включила послушать. Пять часов MP3 с музыкой, с текстом, который я уже сто лет не слушал, и я даже немного удивился. Было красиво, я даже немного растрогался, и сразу исчезли все сомнения. Мне удалось передать все, что хотелось передать. Сейчас уже хочется сказать большее, и есть задумка еще написать книгу.

– Православное воспитание вы получили в семье?

– Нет, я ведь родился в мусульманской семье в Баку. Моя любимая бабушка, которая заменила мне мать и отца, фактически была моей семьей. Она была мусульманкой и привела меня в мечеть. Отец бабушки был купец первой гильдии, потом нефтепромышленник, а потом советская власть все конфисковала. Бабушка была удивительным человеком, обладала многими талантами. Могла проснуться и сказать: надо идти купить мясо, сегодня будут гости – и правда приезжали гости. Она могла предвидеть какие-то события и очень любила меня. Я был школьником, мусульманином, но когда проходил мимо Православного храма, всегда туда заходил. Я мог мороженое поесть, зайти в храм и там со сдачи, на оставшиеся копеечки купить свечку. Любил ставить свечки, помню, подсвечника не было, в песок ставил. Не могу сказать, почему мне это нравилось, почему я приходил и сидел в храме. Но я так делал. И всегда еще школьником хотел стать священником. Не муллой, а священником. Видно, я об этом что-то говорил своим друзьям, или они сами замечали мою любовь к храму, но ко мне прилепилось прозвище «митрополит». Бабушка более сорока лет проработала в школе учительницей начальных классов. Была человеком сильной воли и строгой дисциплины, чего мне порой не хватает. Она умерла за составлением плана уроков на завтрашний день. Какой ей план составлять, с ее-то опытом! Но она была настолько дисциплинированный человек, что все равно писала план на каждое занятие. В 65 лет бабушка умерла, она тогда была уже на пенсии, но все работала. И ушла так быстро, как на бегу. Я остался один, учился и пошел работать. Бакинская среда – это сплав азербайджанского и русского, а также и других национальностей, которые там проживают. Учился один год на театральном факультете в Баку, но потом решил быть как бабушка, учителем.

– А как произошло ваше крещение, что стало толчком в переходе от мусульманской к Православной вере?

– Я учился на последнем курсе института, был комсоргом курса, но душой стал искать Бога. И как диктовала вера, в которую меня привела традиция нашей семьи, пошел в мечеть. В отличие от церкви, мечеть ночью не закрывается, она открыта круглосуточно. Ночью украдкой я подходил к ее стенам, трогал рукою и целовал. Это не были стены мечети, это были стены двора мечети. Восточная архитектура «трехмерная» – дом, двор и улица. Так вот я целовал стены двора мечети. Мне хотелось какой-то святости. Хотелось чего-то настоящего. Потом я входил в мечеть и читал Коран, но для себя там я ничего не нашел. Сердцем я там ничего не вычитал.

Потом уже я приехал в Москву и устроился на работу. Мой начальник оказался человеком совсем не формальным и любил работать у себя дома. Звонил и со всеми бумагами приглашал меня в гости, там вместо душного офиса, за чашечкой чая, мы с ним разбирали какие-то текущие дела. Я шел к начальнику всегда одним маршрутом. Проходил по улице Никольской, спускался на улицу 25-го Октября, потом Театральная площадь, поднимался по Петровке и сворачивал на Крапивинский переулок, где стоял храм. Это храм во имя Преподобного Сергия Радонежского, он только что был возвращен государством Церкви. Его только открыли, и в этом он был в чем-то так похож на меня – своим становлением. И когда я шел к начальнику, то всегда заходил в этот храм. Я ставил свечи, целовал святыни, а в этом храме святыня – Кийский Крест. Такая святыня в мире одна. Она с частицами мощей более трехсот святых. Крест сделан по благословению Патриарха Никона в память о его чудесном избавлении от смерти.

– Но разве можно было вам, мусульманину, это делать? Что бы сказали ваши родственники и друзья – мусульмане?

– Когда я переехал из Баку, то все связи оборвались. Это случилось помимо моей воли. Слышал, что родственники мои не в восторге от моих духовных поисков, но я нередко совершал поступки, которые не сверял с мнением других. Часто люди смотрят – понравятся они тому, или тому, совсем забывая, понравится ли их поступок Богу. У нас, у Православных, есть одна беда. Мы хотим нравиться всем, мы всех боимся обидеть, только порой не боимся обидеть Господа нашего Иисуса Христа. И делаем это постоянно. Так вот еще задолго до крещения я побывал во многих храмах Москвы, отстаивал всегда Пасхальные службы, но только к храму во имя Преподобного Сергия Радонежского в Крапивниках я прикипел всем сердцем. Тогда там на службе стояло всего шесть человек, все в храме только-только создавалось, как и я создавался. Когда решил креститься, то пошел именно в этот храм. И какая радость, какое счастье, что Господь привел меня сюда! Я попал к тому священнику, который нужен был мне. Я человек южный, горячий, чуть что не по мне, сразу вспыхиваю. Но, слава Богу, батюшка мудрый и все про меня понимает. Я помню его широкие глаза, когда я сказал, что хочу креститься.

– А вы кто? – спросил он меня.

– Я азербайджанец.

– Так это же русская церковь…

– Вы не представляете, как меня это сильно радует, – ответил я батюшке.

И через несколько дней меня окрестили. Началась совсем другая жизнь. Пришлось менять многие привычки. При крещении я купил молитвослов, стал общаться с Православными и стал видеть, как они молятся и живут. Стал приучать себя жить как Православный человек. Поститься, вычитывать правила, учить молитвы. Не заметил, как на Литургии стал подпевать певчим и не только понимать церковнославянский язык, но и ощущать его святость каждой клеточкой своего тела.

– А вот сейчас многие в прессе выступают за проведение служб в храмах на русском языке. Не понимают молодые люди, о чем поется на Литургии. Поэтому, чтобы не оттолкнуть их непониманием, предлагают перевести все на русский язык.

– После крещения во время Богослужений долгое время было мне тяжело. Будучи по образованию учителем русского языка и литературы, я знал старославянский, но тем не менее… Со временем я не стал утруждать себя толкованием каждого слова, но с Божьей помощью я стал чувствовать слова. Я их прочувствовал и услышал. Но не ушами, а сердцем. Вводить русский язык вместо старославянского – это лишать службу таинственности языка Святого Писания.

: О русском языке - 2.gif (34.8 КБ) 16723 просмотра

– Как получилось, что именно вам, азербайджанцу, удалось создать популярную книгу о русском языке? Может быть, большое видится на расстоянии? Или мы плохо изучаем свой язык?

– Русский надо не изучать, а любить. Мы часто говорим: я его люблю, или ее люблю, но часто это не любовь. Вот с годами понимаешь, что любовь проявляется только в том случае, если бережешь того, кого любишь. Так и с языком, и с Родиной, и с человеком. А не бережем, потому что думаем, что все будет вечно. Так и я к своей бабушке относился, не берег ее, думал, что будет она всегда… И к языку у многих такое отношение.

Вера русская Православная – она многонациональная, многие иностранцы приходят к вере благодаря изучению русского языка. Даль был немцем, всю жизнь занимался составлением словарей. Русский язык стал для него как родной, и умер он как русский человек. За несколько лет до смерти принял Православную веру.

А многие русские, с младенчества крещенные, наоборот, отходят от Бога, забывая свой язык, который свидетельствует о вечности и Царстве Божьем. Была у меня проблема с компьютером, пошел поработать в интернет-кафе. Там сидят молодые парни, играют в игру и все ругаются матом. И никто им не делает замечания. Я встал, как рявкнул на них. Это что, говорю, за язык, на котором вы разговариваете? – нет такого русского языка. Говорите на русском, вы же русские люди. Ребята больше не матерились, и мне показалось, что как-то с уважением посматривали в мою сторону. Часто говорю о мате, когда выступаю перед работниками тюрем. Объясняю, что не следует с заключенными разговаривать матом. Ведь каждый человек – это икона, только иногда разрушенная, порой почти совсем разрушенная. Но не надо эту икону разрушать до самого конца, не надо кричать на заключенных матом, потому что мат имеет страшную разрушающую силу. Ругань именуется инфернальной лексикой, а инферно по-латыни означает «ад». Так кого вспоминают любители крепких словец, к кому они обращаются бранными словами?

После поездок с выступлениями и лекциями о сквернословии я приезжаю домой и сразу заболеваю. Чем сильнее и интереснее проходит лекция, тем я сильнее заболеваю. Вот будто нельзя браться за эту тему и остаться не побитым. Вот какая это мерзость – матерщина. «Благословением праведного возвышается град, а устами нечестивых разрушается» (Притч. 11, 11). Что это, преувеличение мудрого Соломона или подлинная и глубокая истина? Ни одно слово, исходящее из человеческих уст, не теряется в пространстве безследно. Оно живет среди нас и действует на наши сердца, ведь в слове содержится великая духовная энергия – либо энергия добра и любви, либо богопротивная энергия зла. Устами нечестивых разрушается град, потому что злая энергия безудержного языка проникает в сердце и отравляет его. Любой человек, говорящий нецензурно, призывает зло и поклоняется ему. Вот почему в своей книге я написал: «Мат – это молитва демонам».

– Вы много выступаете с лекциями о русском языке, – а бывает такая аудитория, что ее «взять» невозможно, нет никаких способов достучаться до их сердец?

– Недавно мне звонят и спрашивают, не боюсь ли я выступить перед пятнадцатилетними ребятами. Я дал согласие на встречу. А когда вышел на сцену, то некоторое время у меня были сильные сомнения, поймут ли меня. Большой зал – не класс, не комната, а огромный зал, заполненный подростками. Сидят вразвалочку, жуют жвачку, у кого где серьга повешена. Кто на телефоне играет, кто болтает с соседом, и у всех немой вопрос – ну и что ты нам такого скажешь? И я сам тоже думаю: что же мне сказать, чтобы включить их в беседу, а не оттолкнуть? Я выступаю в подряснике, у меня есть благословение на его ношение. Когда я надеваю подрясник, то для меня это очень важно, я немного меняюсь и проникаюсь большой ответственностью за свое выступление. И вот я собрался и начал свое выступление так: «Я пришел напитаться от вас радостью, чистотой и святостью». У них в глазах засветился интерес и возник вопрос – как так, стоит в рясе, а хочет от нас напитаться святостью. И дальше я начинаю объяснять: мне много лет, я уже много согрешил, и у меня мало времени на покаяние. А у вас, ребята, все наоборот. Грехов еще мало, а времени много. Вы не представляете, какие они хорошие, эти наши русские ребята!.. Да, они с проколотыми пупками и страшной напускной вульгарностью, но им так интересно знать о Боге. И они хотят говорить о Нем, только им никто не рассказывал – родителям некогда, в храм к батюшке никто из них сам не пойдет. Вот и живут в своей какой-то жизни, но они очень открыты и сердцем чисты, и жаждут именно живого слова. Живое слово о любви к Богу никого в этом большом зале не оставило равнодушным. Мы говорили пять часов и сорок минут, пока охранник не пришел и не сказал, что закрывает помещение, – у нас бы все длился разговор. Нет таких людей, которым о Господе нашем Иисусе Христе было бы неинтересно узнать. Есть другое: те, кто говорит о Боге с аудиторией, считают себя лучше других, лучше аудитории. Вот когда себя считаешь лучше, откровенная беседа вряд ли получится. Многие, надев подрясник, начинают считать себя лучше других, но каждый из нас грешен и должен считать себя хуже всех.

Самая младшая аудитория была у меня в Братске – с первоклассниками говорил о Христе, потом присоединились родители.

Запомнилось одно выступление в роддоме. Сидели нянечки, врачи, мамочки и беременные женщины. Мне кажется, что самые красивые женщины – это беременные, пузатые. Надо об этом говорить каждый день, чтобы знали, что самые красивые не фотомодели, а беременные. Так вот беседа шла так интересно, рассказывал в том числе о жизни Святителя Луки Крымского, и за три с половиной часа в детском отделении – чудо – никто не плакал. Как потом я пошутил, видно, Святитель Лука детишек качал, чтобы мы могли поговорить.

– Как вы считаете, что составляет сейчас угрозу для русского языка?

– Угрозу составляют некоторые русские писатели, они язык так портят, что просто страшно становится при мысли, что оставим в наследство нашим детям. А русский язык творили святые, и слова русские свидетельствуют о Боге. Вы не замечали, что все слова в русском имеют бытовой и небесный подтекст? Нет вещи насущной, чтобы она не была связана с верой. Стол – вещь насущная, но связана тесно с верой – Престол. Кто может положить ноги на стол, для того и Престол не Престол. Он и туда ноги положил бы… А у некоторых иностранцев есть отвратительная привычка класть ноги на стол… Во всех языках есть слово столица, но только в русском столица имеет значение и небесное – это Первопрестольная. Русский язык вырос из Православия и в нем живет само Православие, и когда оно истребляется из языка, это страшно. Тем более, если это делают писатели, которые по своему призванию должны язык приумножать, но пусть не приумножать – хотя бы не истреблять его.

Русский язык – это великая тайна, через него можно познать весь мир. Так, недавно, выступая в школе моей дочери Лады, через русский язык подвел разговор к сотворению мира, и детей потрясло известие, что они произошли от Бога, а не от обезьяны, как по программе в школе проходят. Даже самый главный хулиган школы сидел тихо-тихо и задавал такие умные вопросы, а потом был так озадачен тем, что он ребенок Бога.

Сообщение **Георг** » 09 июл 2010, 01:07

Василий Ирзабеков _ О духовной глухоте.

«КАК БЫ МУЖ»

Как-то одна молодая женщина, знакомя меня с молодым же человеком, представила его неожиданным образом: «Знакомьтесь, это как бы мой муж!» Признаюсь, я замер, ожидая от «как бы мужа» взрыва негодования. Да нет, он улыбался мне как ни в чём не бывало, похоже, всё его устраивало.

Нескольким днями позже, придя по приглашению в одну организацию, был встречен у входа представительным мужчиной, который приветливо протянул мне руку и на вопрос, с кем имею честь, ответил, улыбаясь: «Я здесь типа директор». Я внутренне обмер, стараясь не подавать вида. Представил себе ситуацию, когда бы какой-нибудь священник, благословляя, представился подобным образом: «Я здесь типа настоятель». Даже замотал головой от абсолютной немыслимости подобной ситуации. Всё, это стало последней каплей, потому как сил не было (да и сейчас нет) слышать эти звучащие отовсюду: «типа того», «как бы», «как бы»… Правда, многие принимают их за слова-сорняки. Думается, что это не совсем так. Давайте-ка припомним, ещё два десятилетия назад не было в нашей речи всех этих выражений. Дело в том, что каждый человек независимо от национальности и веры призван к этой жизни Самим Христом, а потому есть живая икона Божия. И пока образ Божий в нас ясен и чёток, наше с вами словесное содержание так же чисто и незамутнённо. И тогда мы мужья и директора без всяких там «типа» и «вроде как». Когда же образ Его в нас расплывается как фотография, снятая не в фокусе, тогда и слово наше как главное внутреннее содержание, суть словеков-человеков, мутно и лишено подлинного смысла. И тогда в Отечестве нашем плодятся во всё угрожающей численности «типа директора», «как бы мужья» и «вроде как жёны», у которых и детки соответствующие, «ну, типа того»…

ТВЁРДЫЙ МЯГКИЙ ЗНАК, или ПАМЯТНИК БУКВЕ «Ё»

Вот мы всё о словах да о словах, но, может, поговорим о букве? Да-да, обыкновенной русской букве из привычного алфавита. Так что не удивляйтесь, речь и в самом деле пойдёт о букве. Более того, она о букве, которая и вовсе не звучит; да-да, о мягком знаке. Почему именно о нём? Поясню. На днях увидел на полке хозяйственного магазина целую пирамиду рулонов (простите!) туалетной бумаги, которая буквально ошарашила меня своим названием: «Мягкий знак». Что и говорить, создатели бренда (есть теперь и такое слово в нашем языке) всё рассчитали правильно, мимо этой этикетки и в самом деле трудно пройти, не обратив на неё внимания. Только вот что смущает: отсутствие звучания у этой буквы вовсе не означает отсутствие её роли в языке, как это может кому-то показаться. Между прочим, далеко не всякий алфавит может похвастать такой интересной буквой. Нет его, к слову, и в азербайджанском алфавите, просто согласные буквы на конце слов часто произносятся мягко. А между тем функция мягкого знака в языке нашем воистину уникальна. Посудите сами: одно из самых высоких понятий воплощено словом «мать», но стоит лишить это слово мягкого знака – и получим одно из самых низменных понятий (есть ещё, правда, спортивный инвентарь). Не хочется думать, что потуги авторов названного товара были вызваны сознательным глумлением над русским алфавитом, но с употреблением его в качестве наименования столь не престижной товарной позиции можно было бы и подумать.

Как-то довелось прочесть о том, что во время Великой Отечественной войны И.В. Сталин сравнивал карты России, выпущенные в стране и за рубежом. Оказалось, что в картах, изданных в гитлеровской Германии, написано «Орёл», в отечественных же значился «Орел». Вот и получается, что захватчики отнеслись к нашему национальному языку с большим уважением, чем сами русские люди. Тогда Сталин настоял на возвращении к жизни гонимой буквы. А теперь её вновь исключили из русского языка издатели книг. Вы представляете, что это значит, когда в детской книжке такой буквы нет? И вместо слова «ёжик» написано «ежик»? Как ребёнку это читать?

А вот пришло известие, что в одном из российских городов собираются поставить памятник… букве Ё. Ну что ж, возможно, это хоть как-то послужит «спасению» одной из русских букв, вот уже которое десятилетие планомерно «вымываемой» из нашей письменной речи. И будем помнить, что творцами нашего алфавита являются равноапостольные святые, чем могут похвастать далеко не каждая нация и язык.

«УЖ СКОЛЬКО РАЗ ТВЕРДИЛИ МИРУ…»

Прислушайтесь, пожалуйста, какой из двух синонимов: «больница» и «лечебница» – вам приятнее на слух? Что касается меня, то я, скорее, отдам предпочтение второму, и по той очевидной причине, что в нём слышится, возможно, поболее надежды на излечение, нежели в первом, где очевидный корень «боль». Ведь и медленно уходящее из языка нашего замечательное слово «лекарь», всё чаще заменяемое на «доктора», таит в себе столько мягкости и тепла! Словно уверены мы, как дети, что лекарь не может не излечить; доктор же может статься вообще физико-математических наук, а то и юридических. Вообще, как мне кажется, если в слове укоренена эта самая боль, то в предмете или явлении, учреждении, им обозначенном, не может не преизобиловать любовь. Может, оттого и становится так горько, когда нет-нет да и сталкиваешься с оскудением этой самой, такой необходимой всем нам, любви в стенах, куда люди приходят нередко именно с болью, как телесной, так и душевной: всё чаще в больнице и (что греха таить!) пусть изредка, но даже в храме.

Стоит нам завидеть крепкого румяного малыша, как спешим назвать его очаровательным. А теперь спросите самого себя, прислушайтесь к самому себе: можно ли назвать очаровательным кого-либо из сонма наших прославленных святых, любимого батюшку? Точно, язык не поворачивается. И если это так, то язык наш ещё не безнадёжен. В чём тут дело? Наверное, в том, что изначально «очаровательный» – это наделённый чарами. А раз так, то о какой святости вообще может идти речь? А потому, глядишь, бегает знакомый «очаровательный» малыш, все им любуются, восторгаются, бабушки с дедушками не нарадуются; но вот «очаровашка» подрос – и куда что подевалось?! Знакомые и родня, как говорится, в шоке. А может, всё оттого, что чары имеют обыкновение улетучиваться? Стоит, однако, признать, что искоренить употребление данного слова в этом смысле, судя по всему, увы, не удастся. Сам Пушкин обессмертил его в ставших хрестоматийными строчках: «Осенняя пора, очей очарованье…»

«Восхитительное платье!», «восхитительный вкус у этой колбасы!», «я просто в восхищении от вашей дачи»… Как часто слышим мы подобные фразы и даже сами повторяем их, так и не потрудившись услышать: о чём это мы, собственно? А между тем восхищение как таковое есть воспарение, оно знаменует собой некую оторванность от грешной земли. Неужто это под силу колбаске или пусть даже очень красивой, но всё же, простите, тряпочке? А между тем в тексте Священного Писания содержится уникальная информация о таинственном восхищении Святого апостола Павла. Впрочем, по великому смирению своему он не указывает на себя прямо: «Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет, – в теле ли – не знаю, вне ли тела – не знаю: Бог знает, – восхищён был до третьего неба. И знаю о таком человеке, – только не знаю – в теле, или вне тела: Бог знает, – что он был восхищён в рай и слышал неизречённые слова, которых человеку нельзя пересказать. Таким человеком могу хвалиться; собою же не похвалюсь, разве только немощами моими» (2 Кор., 12:2–5).

«Куда-куда, – переспросит какой-нибудь докучливый обыватель, – на какое такое небо?! И будет по-своему прав. Да и многие из нас, если возьмёмся всерьёз порассуждать о Небе, дальше известного вращающегося ресторана «Седьмое небо», что разместился на игле Останкинской телебашни, не воспарят. А вот автор «Мастера и Маргариты», похоже, совсем неплохо разбирался в этих смыслах, и потому так режут слух эти рефрены, эта извечная мартышечья гримаса, эта пародия на Создателя, что усердно талдычит Коровьев на балу у сатаны, понуждая к тому и его королеву: «Мы в восхищении! Королева в восхищении!» А между тем там восхищений попросту не может быть…

И ещё мы давным-давно привыкли называть что-либо особенно полюбившееся нам словом «прелестный». Нам словно невдомёк, что слово это вовсе не безобидное. Ведь словом «прелестник» – и тут, возможно, кто-то неподдельно удивится – в языке русском называли дьявола. Вслушайтесь, корень этого слова – «лесть», само же слово представляет собой – если можно так выразиться – лесть в превосходной степени, а именно поэтому один из непременных инструментариев арсенала самого нечистого. Вот и о человеке, вдруг возомнившем о себе, пребывающем в противоестественном состоянии внутренней экзальтации, слышащем и видящем то, что нормальный человек не видит и не слышит, принято говорить в Церкви, что он, бедняга, находится в прелести, а потому нуждается в серьёзном духовном излечении. Вот и в Святом Евангелии читаем грозное предупреждение: «Иисус сказал им в ответ: берегитесь, чтобы кто не прельстил вас; ибо многие придут под именем Моим и будут говорить: «я Христос», и многих прельстят» (Мф., 24:4–5). Приходит время, и Святой апостол Павел, обращаясь к коринфским христианам, вторит им слова своего Божественного Учителя: «Но боюсь, чтобы, как змей хитростью своею прельстил Еву, так и ваши умы не повредились, уклонившись от простоты во Христе» (2 Кор., 11:3). Ему вторит в Апокалипсисе Святой апостол Иоанн, говоря о том, что Сатана есть и обольщающий всю вселенную (Откр., 12:9). Слышим ли мы сегодня эти слова? И как не вспомнить тут добрым словом мудрого Ивана Андреевича Крылова: «Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок…»

Сообщение **Георг** » 10 июл 2010, 02:52

Василий Ирзабеков _ Грамотность или образование?

В свое время мною было сделано невольное открытие, которым я и спешу поделиться с вами. Оказалось, что образование и грамотность, которые мы привычно считаем чуть ли не синонимами, на деле таковыми не являются. Достаточно вспомнить печально известное письмо десяти российских академиков, в числе которых значатся даже нобелевские лауреаты (?!), к тогдашнему президенту страны с требованием воспрепятствовать преподаванию в российских школах такого замечательного предмета, как «Основы православной культуры». Как и в былые, недоброй памяти, времена призывы остановить «мракобесие». Ну никак сии «ученые мужи» не могут (или не желают) взять в толк ту очевидную истину, что у русского народа с его тысячелетней христианской историей попросту нет иной культуры. Та, что есть, – православная. Так было и, хочется надеяться, будет всегда. Что они, собственно, предлагают упразднить: изучение русскими (и не таковыми) детьми, проживающими в России, основ традиционной русской культуры? Но тогда так и надо было откровенно заявить, а не упражняться в словоблудии. Во всяком случае, честнее. Вот и получается, что такие грамотные и даже высокограмотные (и, что немаловажно, каждый в своей конкретной области знаний) люди оказались попросту необразованны в том главном, сокровенном смысле этого слова, что несет в себе наш мудрый язык. И не о таковых ли поется в акафисте Матронушке, блаженной московской старице: «Радуйся, слепотствующих умом мудрецов века сего посрамляющая» (Икос 1).

Помнится, авторы сего дерзкого послания (а по сути, ультиматума) главе нашего государства даже как-то гордились эдакой своей светскостью, педалировали на собственный атеизм, как твердую гарантию их некоей объективности. Не хочется даже комментировать этого, позволю себе лишь сослаться на известные слова из Священного Писания: «Сказал безумец в сердце своем: «нет Бога» (Пс. 13, 1). Да еще напомнить «мудрецам века сего» слова воистину премудрого Соломона: «…право мыслите о Господе, и в простоте сердца ищите Его, ибо Он обретается не искушающими Его и является не неверующим Ему. Ибо неправые умствования отдаляют от Бога, и испытание силы Его обличит безумных.

В лукавую душу не войдет премудрость и не будет обитать в теле, порабощенном греху, ибо святой Дух премудрости удалится от лукавства и уклонится от неразумных умствований, и устыдится приближающейся неправды» (Прем. 1, 1–5).

И не об этой ли великой тайне Христовой благовествует святой апостол Павел, обращаясь к первым христианам: «Посмотрите, братия, кто вы, призванные: не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных; но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, – для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом… чтобы было, как написано: хвалящийся хвались Господом» (1 Кор. 1, 26–30, 31).

Как важно, наверное, вникать в подлинный смысл привычных слов, не сулящих, казалось бы, никакой новизны. Известно, что восприятие какого-либо предмета или явления во многом зависит от того, с каких позиций мы их воспринимаем. Меняется ракурс – и тогда слова, привычные слуху и не сулящие, казалось бы, ничего нового, приобретают совершенно иной смысл. Блистают – как дивной красоты алмаз – многоцветием граней. И тогда по-новому осознаешь, кажется, давно известное: что в том же слове образование содержится очень важная для всех нас – и тех, кто учит, и тех, кто учится – информация. Ведь корень этого слова – образ, то есть икона.

Сам язык наш многомудрый подсказывает нам, тугоухим, что самое главное для «образователей» всех ступеней вовсе не передача суммы неких знаний. Это подразумевается само собой. Куда важнее, оказывается, восстановление в человеке образа Божия. Да-да, извечное христианское стремление вернуть человеку, созданному по образу и подобию Божию, иконичность, некогда им трагично утраченную. Нам, Иванам, не помнящим своего высочайшего родства, русский язык настойчиво напоминает о нем, зовет прежде к постижению – еще до законов физики и химических формул, до математических уравнений и правил грамматики – именно этого совершенства. А потому безобразие – есть именно потеря образа Божия. И как же понятна становится наша любовь к иконам, трепетное к ним отношение, ведь образ всегда стремится к первообразу.

Вдумаемся, привычное питание человека воспринимается нами как насущная потребность, не подлежащая никакому сомнению.

Но что же тогда есть воспитание? Какая между ними разница? Наверняка такая же, как между хождением и восхождением. И вправду, если результат питания, простите великодушно, привычно устремлен банально вниз (вспомним классическую иллюстрацию процесса пищеварения из школьного учебника биологии), то вектор подлинного воспитания, напротив, направлен к Горнему. Справедливости ради следует отметить, что бытует еще мнение о том, что воспитание – это восполнение питания, дополнение к естественному питанию плоти, памятуя о двухсоставности человека. Считаю, что оно никак не противоречит первому.

Младшая дочь моя, ученица девятого класса обычной московской средней школы, поведала нам занимательную историю, которой хотелось бы поделиться с вами. Учительница литературы предложила всему классу прочесть на память молитву «Отче наш». И в результате (весьма печальном) из двадцати восьми учеников, двадцать из которых природные русские люди, только двое, как выяснилось, знали Господню молитву. И это в Москве, призванной стать Третьим Римом! Самое же интересное случилось позже: как только прозвенел звонок с урока, товарищи окружили этих двух с просьбой переписать для них эту молитву. Не могло не откликнуться русское сердце! И в то же время какая поучительная для всех нас история. В течение многих и многих веков выражение «знать как «Отче наш» стало нарицательным на Руси. Еще бы, ведь из сонма христианских молитв эта – единственная, дарованная нам Самим Христом, и именно потому она – Господня: в нейТворец всего сущего называет нас с вами своими детьми. Этого нет ни в одной другой религии! Лично у меня после взволнованного рассказа дочери возникло острое желание посмотреть в глаза родителям этих самых детей. Наверняка, они немало пекутся о питании своих любимых чад, да чтоб компьютер не хуже, чем у других, и обувка, и одежка…

Такого же подхода ожидает от нас и слово наказание. В процессе образования и воспитания без него, и в самом деле, никак не обойтись; однако понимать его нужно не как истязание, а как дачу наказа, то бишь наставления. Словом, наказание есть не что иное, как важная органичная составляющая этого процесса. Как же мудро поведал об этом преподобный Амвросий Оптинский: «Еще в Ветхом Завете сказано: Сын ненаказанный – скорбь отцу и печаль матери (Притч. 17, 25), то есть сын, не наставленный в страхе Божием и законе Господнем. В настоящее время многие родители детей своих учат многому, часто ненужному и неполезному, но не радят о том, чтобы наставлять детей страху Божию, и исполнению заповедей Божиих, и соблюдению постановлений Единой Соборной Апостольской Церкви, отчего дети большею частию бывают непокорны и непочтительны к родителям, и для себя, и для отечества непотребны, иногда зловредны». Господи, до чего же современно!

В замечательной книге Н. Левитского «Житие, подвиги, чудеса и прославление преподобного Серафима Саровского читаем: «Приехал в Саров помещик Теплов с женою и двумя детьми, из которых старший сын особенно любил заниматься чтением священных книг. Ласково принял отец Серафим всю эту семью, всех благословил, причем старшего сына называл «сокровище мое» и давал наставление матери не торопиться учить детей наукам, а «приготовить душу-то их прежде». – Какая заботливость отца Серафима о добром, христианском воспитании детей!». Пройдет около двух столетий, и православный американец, иеромонах Серафим (Роуз), избравший своим небесным заступником и ходатаем богоносного отца нашего, в одном из писем своему крестнику напишет удивительные слова-пророчества: «Не доверяй своему уму, он должен быть очищен страданиями, иначе он не выдержит испытания нашего жестокого времени. Я не верю, что «логичные» пребудут со Христом и Его Церковью в наступающие грозные времена, ибо будет слишком много «различных причин», препятствующих этому. Те, кто доверяют своему разуму, убедят себя уйти».

Что же касается пресловутого атеизма, то вот какая незадача: в № 6 за 2007 год нашего журнала напечатано занимательнейшее фото, на коем запечатлен один из подписантов, приобретший печальную известность своими яростными нападками на Русскую православную церковь, академик Гинзбург. Но – как?! Улыбающийся самой широкой голливудской улыбкой в момент совместного возжигания ханукальной свечи на религиозном празднике в синагоге в паре с главным раввином России Берл Лазаром. Позвольте, господа хорошие, но это вовсе не то место, не тот повод и не та компания, которая приличествует атеисту. Или атеизм у этого, с позволения сказать, господина просыпается лишь в те моменты, когда речь заходит о Русской православной церкви и русской же православной культуре?! Ну как не вспомнить слова святого апостола Павла: «Ибо написано: погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну. Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?» (1 Кор. 1, 19–21).

Для автора этих строк совершенно очевидно, что совершающие злобные нападки на православную культуру и православных же церковнослужителей не являются русскими людьми. И дело не в их фамилиях. Родившись в России, проживая в ней, они, на удивление автора, не русские в главном – именно по духу. И не о таковых ли говорит герой романа Ф.М. Достоевского «Бесы» Ставрогин: «Атеист не может быть русским. Атеист тотчас же перестает быть русским».

Слава Богу, что последовал адекватный ответ других российских ученых. Мне же вспоминается в этой связи бесхитростная история, рассказанная одним молодым священником, получившим приход в небольшом селе, где одна старенькая бабушка, по его словам, поначалу (пока не попривык) мешала ему служить. Выражалось же это в том, что она, привычно выстаивая в течение своей жизни все службы, не просто знала назубок Евангелие, но и зачала, с которых оно оглашается в строго определенном порядке в годичном богослужебном цикле. Причем всякий раз чуть, на самую малость, опережая самого батюшку. Комизм ситуации усиливался еще и тем обстоятельством, что, будучи в силу возраста изрядно глуховатой, говорила довольно громко, наивно полагая, что шепчет их. И лишь раз ошиблась, – когда произнесла слова о том, что «во время оно прииде Иисус во Иерусалим», в то время, как на сей раз речь шла о Еммаусе. И чем доставила, по словам рассказчика, ему неподдельную «мстительную» радость. Ну что ж, как говорится в замечательном словаре В.И. Даля, «у всякой старушки свои прорушки». «Понимаете, – недоумевал батюшка, – заявление в сельсовет самостоятельно написать не может, меня попросила, а всю службу – надо же – назубок!»

Такая вот, милая моему сердцу, русская бабушка. Правда, почти неграмотная, но так чудно образованная – Самим Христом. Так и хочется воскликнуть словами грибоедовского героя: «Блажен, кто верует! Тепло ему на свете». Да и то сказать, что неграмотный – он не только заявление в сельсовет (конечно же, к сожалению), но и поганую – недоброй памяти советских времен – анонимку на ближнего не напишет. Воистину, «мудрость мира сего есть безумие пред Богом…» (Кор. 1, 19).

«ОБРАЗ ЕСМЬ НЕИЗРЕЧЕННЫЯ ТВОЕЯ СЛАВЫ…»

Так и слышу возражения: это как же всякий человек есть икона?! А как же убийцы, террористы, воры, всякого рода проходимцы, которым несть числа. Парадоксальность (но только внешняя!) заключается именно в том, что и они, так страшно распорядившиеся данной им божественной свободой воли, – тоже созданы по образу и подобию, тоже иконы, только сильно поврежденные, порой до неузнаваемости.

Восстановить же утраченную иконичность под силу ее Создателю, которому, в отличие от человеков, все возможно. Это происходило в истории христианства со многими святыми. Как случилось и с Савлом, который непостижимым для нас Промыслом Божиим из неистового гонителя христиан превратился в святого первоверховного апостола Павла. Так случилось в одночасье на Голгофе с благоразумным разбойником, который принес искреннее покаяние и первый последовал вослед за воскресшим Спасителем в рай. Да и в отечественной истории отыщем мы немало подобных примеров, наиболее известным из которых стал подвиг Опты, разбойника с большой дороги, позже покаявшегося и принявшего постриг с именем Макарий. Плоду его деятельного покаяния – иноческой обители – уготована была дивная участь жемчужины российской духовности, снискавшей в веках неувядаемую славу всемирно почитаемой Свято-Введенской Оптиной пустыни.

А мы нередко бываем так прискорбно поспешны, с суровой безоговорочностью судий определяя конечную участь пусть заблудших, но пока еще живых (!) людей: «Этот все пьет? Все гуляет? (и так далее и тому подобное). Ну да конченый он человек!» Да нет, не конченый он, жив еще! А там посмотрим, как Господу будет угодно. Этот «конченый» на самом-то деле бесконечен. Как и мы с вами.

Вслушаемся же в слова панихиды, где священник воспроизводит обращение самого усопшего к Создателю: «Образ есмь неизреченныя Твоея славы аще язвы ношу прегрешений». То есть, несмотря на признание собственной греховности, осознаю-таки себя носителем Твоего Божия, пусть помраченного, искаженного, поврежденного, но все-таки образа, иконы Бога, иконы неизреченной Божественной Любви.

Во мне живет воспоминание об одной из встреч с моими дорогими слушателями курса «Русский язык как Евангелие», случившейся на четвертый день после печальных событий в Беслане, при одном упоминании которых и ныне стынет в жилах кровь и больно сжимается сердце и когда осознаешь, что грозное слово трагедия блекнет в этом жутком контексте. Похоже, эта рана не заживет никогда.

Я запомнил ту тишину, установившуюся в аудитории после моих слов о том, что всякий человек есть икона Божия. Пришлось объясняться, и, как мне кажется, мы поняли тогда друг друга, хоть это и было непросто. И не раз, и не два повторялась эта ситуация; более того, случилось как-то держать ответ и перед выходцами из Осетии, перед их таким закономерным вопросом: почему и как такое могло быть попущено? И тогда (как и сейчас) предлагал совместно порассуждать, попытаться дать ответ на иной вопрос, которому почти две тысячи лет: как же, дорогие мои, могло быть попущено, как могло случиться, что были умерщвлены на глазах обезумевших матерей две тысячи (!) младенцев? За что?! В чем их вина?! И в чем, ответьте тогда, вина Того Единственного Младенца, которого с таким остервенелым ожесточением искали среди этих деток?! И только когда поймем мы, наконец, причину той давней резни малышей, то в ней, возможно, будет сокрыт ответ и на нашу непроходящую сердечную боль и душевную муку.

А ведь трагедия в Вифлееме – не миф и не легенда! Мне доводилось не раз и не два прикладываться к иконе с их святыми мощами, обретенными в свое время на Святой Земле.

Многое, обидное для кого-то, наверное, можно и нужно сказать по этому страшному поводу, но одно для меня неопровержимо: всегда, когда глумятся над детьми, избивая и убивая их, невинных, – глумятся, избивают и пытаются, безумные, убить – в который раз! – самого Христа.

Сообщение **Георг** » 11 июл 2010, 00:02

Василий Ирзабеков (главы из будущёй новой книги)

В 2007 году вышла из печати и получила широкий читательский отклик книга руководителя Православного Центра во имя Cвятителя Луки (Войно-Ясенецкого) Василия (Фазиля) Давудовича Ирзабекова «Тайна русского слова. Заметки нерусского человека». За истекшее время автор получил и продолжает получать множество откликов не только из России, но из стран ближнего и дальнего зарубежья. В том числе из Канады, Америки и даже Австралии. Около года назад В.Д. Ирзабекова пригласили работать литературным редактором журнала «Шестое чувство», на страницах которого появляются его эссе и очерки, рассказы. Предлагаем главки из будущей книги Василия Ирзабекова «Русское Солнце, или Новые тайны Русского Слова»

Трусливый хакер

В том же интернете молодые люди отныне не общаются друг с другом, а чатаются. Да здесь у человека вообще нет имени, данного ему при рождении родителями. Вместо него – ник. А это, если кто посвящен, ничего общего с привычным человеческим именем не имеет вообще. Ведущий себя, как принято ныне выражаться, неадекватно, именуется здесь крезанутым, от английского crazy, означающего безумие. Словом, абсолютно чуждый русскому уху сленг, в котором русские корни отсутствуют напрочь, перекочевал в повседневную речь молодежи, нагло потеснив слова родного языка. Дошло до того, что иные печатные издания даже публикуют время от времени некие толковники с русского на русский, дабы помочь родителям этой самой молодежи в элементарном понимании своих чад. Быть может, впервые за тысячелетие существования русской нации возникло реальное разделение отцов и детей, но уже не по идейным или нравственным критериям, как об этом блистательно поведала некогда великая русская литература, а по причине банального неразумения самой речи.

Для пущей наглядности приведу лишь некоторые выдержки из словаря компьютерщиков:

Винчестер – жестянка, блин
Монитор – моня
Парень – перец, крендель, пельмень, чел
Отрицательные эмоции – отстой, шняга, гимор
Положительные эмоции – колбасит, кул, зашибись
Играть – рубиться
Игра – гамес, игруха, гама
Действие хакера – хачить, крякать
Деньги – лавэ, бабло
Развлекаться – угорать, торчать, кайфовать, колбаситься, оттягиваться
Необычное – фенька, феня
Прозвище – кликуха
Доллары – баксы, грины, баказоиды, крокодилы
Не работает – глючит, бажит, кирдыкнулся
Встретиться – сконнектиться, законнектиться
Старый – юзаный
Кнопка – батон, кей

Еще полбеды, если б этот совершенно жуткий жаргон с почти полным отсутствием русских корней оставался бы языком общения «продвинутых инетщиков», как они – не без гордости – себя именуют. Так нет, ему сегодня старательно подражает (дабы не быть заподозренной в некоей отсталости) весьма значительная часть нашей молодежи, в том числе, и учащейся. Интересное, на мой взгляд, психологическое наблюдение приводится в статье А. Замостьянова «Рыцари виртуального образа», опубликованной в № 4 за 2007 год упомянутого чуть ранее журнала: «Вы обратили внимание на поразительное сходство виртуального сленга с жаргоном циничных уголовников? Отчего такой парадокс? Известно, что эти растущие мальчики-интеллектуалы, виртуальщики «инета» больше всего на свете боятся армии и того же лагерного барака. Тем не менее, дробно выстукивая тонкими пальцами по «клаве», они цинично переговариваются на упомянутом заимствованном сленге и чувствуют себя «крутыми кренделями». Этот имидж – иллюзорный. Виртуальщики такого рода совершенно не приспособлены к жесткой действительности, которую представляет собой их сленг, и моментально теряются при первом же соприкосновении с реальными жизненными обстоятельствами. Однако слово само по себе обладает внутренней силой – как созидательной, так и разрушительной. И хакеры это знают, а точнее, интуитивно чувствуют. Воровское арго создает у них иллюзию власти над миром, уверенность в своей грозности, значимости и жестокости. Все это – типичный пример подросткового комплекса неполноценности, компенсируемого развитием техники и новым возможностями влиять на людей и обстоятельства через систему клавиш, без всякого общения с «неприятными» людьми. Плюс к этому – чувство полной безнаказанности и способность моментально исчезнуть, не оставив за собой никаких следов преступления. В лагере, из «крутого замеса» которого они черпают стиль жизни, их сразу бы окрестили «доходягами». «Инетщики» подобного рода – первые гости бесчисленных порно– и садомазохистских сайтов, отчего у них наступают дополнительные сдвиги в психике. Можно только догадаться, каких глубин нигилизма и сатанизма достигает подчас их мораль. А возраст-то еще ломкий…»

Не секрет, что сленг и жаргон существовали во все времена. С незапамятных времен на Руси существовал «кастовый» язык коробейников, так называемых афень, что позволяло им, разговаривая вроде бы русскими – на слух непосвященного человека – словами, договариваться о ценах, не посвящая в предмет своего общения посторонних. А потому и наше время вовсе не является каким-то исключением. Проблема видится в ином: традиционно ареалом низкого стиля устной речи была грязная подворотня и прокуренный шалман. Там ей и место. Ныне же уголовная шпана, школьники и даже студенты университетов – будущие русские интеллигенты – нередко говорят, по сути, на одном наречии. Сегодня криминальная лексика в молодежной среде есть предмет престижа и некоей бравады. Когда такое было в России?! Для полноты картины достаточно даже поверхностного ознакомления с лексикой многочисленных интернетовских форумов и ICQ, способных подавить своим угнетающим празднословием любого нормального человека. Знакомясь с их содержимым, возникает чувство, что каждый из собеседников вор в законе или уголовный авторитет, настолько грубы и смачны изрыгаемые ими словеса.

Отдельного разговора заслуживает пресловутый албанский язык. Только не подумайте, что речь идет о языке народа, проживающего на Балканах. Вовсе нет. Это, если можно так выразиться, «узаконенная» интернетовским виртуальным пространством альтернативная грамматика русского языка, представляющая, по сути, вызов грамматике нормальной. Здесь, в этом королевстве кривых (да, нет, попросту битых) зеркал, нормально писать ваще вместо вообще, чел вместо человек (!), прода вместо продолжение, чпоки и чмоки вместо привычных слов прощания. Вспомните, ведь именно на этом придурковатом наречии общались герои еще недавно столь популярного в молодежной среде, словно скроенного специально для дебилов, пресловутого мультсериала «Масяня». Мощный отрицательный эффект албанского состоит в том, что если грамотный человек, дабы не «выбиваться из стаи», попробует некоторое время общаться на этом антиязыке, сам того не заметит, как писать нормально станет для него в скором времени почти невозможно. А ведь на этой гнуси общаются сегодня десятки тысяч наших молодых людей!

Специальное спасибо

Во все века русский человек, придя домой или, скажем, в гости, после традиционного пожелания мира этому дому привычно искал глазами красный угол, дабы осенить себя крестным знамением. Таковыми были замечательные традиции благочестия. Позже большевики окрестят красными уголками места своего, так называемого, культурного досуга, что, впрочем, совершенно незнакомо современным молодым людям. Ныне же в иных домах стало признаком хорошего тона, принимая у себя дорогих гостей, подробно поведать им о системе фэн-шуя в собственном жилище. Чтобы не подумали о них как о людях некультурных, или, как принято выражаться ныне, не продвинутых.

На одной из огромных московских афиш, приглашающих посетить концерт новомодного иностранного певца, прочел фразу «специальное спасибо» в адрес какой-то фирмы, оказавшей содействие. Но ведь это грубая калька с английского special thank! Господа хорошие, так принято говорить у них, но не у нас. Да это элементарно не по-русски! У нас принято выражать особую благодарность, глубокую благодарность, благодарность искреннюю. Но уж никак не специальную. А ведь иные молодые (и не очень) люди и впрямь поверят, что можно благодарить кого-то, выражая это пресловутым заокеанским: «специальное спасибо». А вот на другой афише, возвещающей о концерте выдающегося итальянского композитора Эннио Мориконе, ему почему-то присвоили звание «Миллионер мелодий». Или авторы полагают, что без упоминания финансового состояния нынешней публике трудно внушить величие музыкального дарования?

Припомним, с какой прискорбной легкостью стали мы называть величественное здание, в котором вот уже второе десятилетие восседает правительство новой России, на американский манер Белым Домом, который иные отечественные не в меру ретивые журналисты именуют в прессе еще и на сокращенный манер бэдэ? Поначалу казалось, что это так – шутка, поговорят-поговорят и перестанут. Да нет, не перестали. И ныне, куда ни поедешь, в больших и малых городах: всюду здания, в которых трудится местная власть, будь то даже непривлекательная одноэтажка в какой-нибудь глуши, непременно – Белый Дом. Сколько ж можно обезьянничать, господа хорошие?! А вот когда автор этих строк около четырех десятилетий назад трудился вожатым в летнем пионерском лагере в одном бакинском пригороде, то дети, помнится, прозвали «белым домом», простите великодушно, общественный, выбеленный известкой, сортир. Что ни говорите, а в этом варианте наличествует, как мне кажется, куда более хорошего вкуса и меткого глаза.

Осторожно: печатное слово!

Вопрос этот не давал покоя автору много лет: почему русские люди – как никакие иные – так по-детски доверчивы к печатному слову? И не просто доверчивы, а доверчивы прямо-таки слепо. Иной раз услышишь от какого-нибудь взрослого почтенного человека такое – аж волосы дыбом! Спрашиваешь: уважаемый, ну, кто вам это сказал, где вы это увидели, с чего вы это взяли, этот бред, эту дичь? И слышишь нередко в ответ: так это же в газете написано, я сам читал, своими глазами! Описанная ситуация наверняка хорошо знакома и вам. Начинаешь выяснять, а что это за газета такая, что за журнал, в которых вычитаны эти перлы. И тут начинается самое главное. Оказывается, что «источник информации» из разряда таковых (порой и листовка у входа в метро), который порядочному человеку и в руки-то брать совестно, а не только читать и строить на этом основании свои взгляды и умозаключения. Этой, так называемой желтой, а по сути серой прессы сегодня, увы и ах, пруд пруди. Тот беспредел, что творится на поприще, традиционно называемом русской словесностью, вообще заслуживает отдельного строго разговора. Чего стоят многочисленные «литературные произведения», которыми уставлены сегодня полки книжных магазинов. Их страницы наводнены героями, которые, не замечая нас с вами, читателей, грязно совокупляются, говорят пошлости, матерятся и «ботают по фене». Правда, это не мешает их активной рекламе, в том числе, и, нередко, такими средствами массовой информации, как радио с обязывающим ко многому названием «Культура». Чего стоят одни названия: «Блуда и мудо», «Роман с кокаином», «Черничная тошниловка»… Небезынтересная деталь: мудо – это, как выясняется, аббревиатура, и в расшифрованном виде есть муниципальное управление дошкольного образования, вроде как ничего «криминального». Однако цель достигнута – признайтесь, вы уже испытали невольный шок, прочитав или услышав это слово. Что-то передернулось внутри, в душе, что-то непристойное и двусмысленное слышится во всем этом русскому уху. Так на это ж и расчет!

В год Русского Языка автору довелось поучаствовать в работе интересной конференции в городе Сыктывкаре, столице Республики Коми, где, в числе прочих проблем, рассматривалась и злободневная тема пропаганды сквернословия, мата в словесности, претендующей на высокое звание художественной. Всем запомнилось яркое выступление местного поэта Андрея Попова, прочитавшего стихотворение «Африка в год Русского Языка», эпиграфом к которому взяты хрестоматийные строки Вл. Маяковского: «Да будь я негром преклонных годов, и то без унынья и лени я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин». Послушайте, оно того заслуживает:

Если б я родился в Гане,
Негром был бы я, поди.
Наблюдал бы, как в саванне
Льют муссонные дожди.

На берег слоновой кости,
После дождичка в четверг,
Я ходил бы к неграм в гости
На костер и фейерверк.

И, томим духовной жаждой,
Ел бананы на обед…
Так состарился б однажды -
Негром стал преклонных лет.

И готовился б на небо
Уходить, да в некий миг
Вдруг решил, что надо мне бы
Русский выучить язык.

Эх, ребята-негритята,
До седых дожил волос,
А ни слова русским матом
Слышать мне не довелось!

А на нем, под звуки лиры,
Говорят любимцы муз,
Например, Тимур Кибиров
Или Алешковский Юз.

Рано жизнь еще итожить -
Умирать я не готов.
Как же это с черной кожей
Прожил я без чёрных слов?!

Зловещая тень ворона либерализации, как и всех представителей этого семейства, предпочитающих лакомиться падалью, нависла и над не подозревающими ничего дурного головками нашей детворы, скажем прямо, не шибко читающей, но все же порой берущей в руки книжки и журнальчики. А потому даже в школьных (!) книжных киосках можно встретить подчас журнал для девочек, напичканный всевозможными магическими и колдовскими ухищрениями, с весьма красноречивым названием «Маленькая ведьма». А вот объемистая, ярко проиллюстрированная книга с весьма респектабельным названием «Энциклопедия для девочек», которую соседский мальчик как-то преподнес моей младшей дочери на именины, содержит такое, что отроковицам нашим лучше бы ее не касаться вовсе. Попадались подобные «энциклопедии» и для мальчиков.

Но разве ж подобная макулатура издается только в нашем Отечестве? Да нет, и за его рубежами этого «добра» хоть отбавляй, но там ее распространение строго регламентировано. У нас же, если решил прикупить какое-нибудь безобидное издание вроде «АиФ», непременно столкнешься со множеством изданий откровенно эротического содержания, призывно расставленных по всему периметру газетного киоска… по соседству с детскими журнальчиками.

И все же, все же… почему именно у нас такое беспредельное, чуть не на уровне подсознания, доверие к печатному слову вообще?

Интересно, что по этому поводу думаете вы; автор же, по некотором размышлении, пришел к выводу, что эта черта русского характера, а вернее сказать, русской натуры является чуть не генетической. И вот почему. Если вспомним, первой печатной книгой на Руси был «Апостол», изданный первопечатником Иваном Федоровым. В этом-то и кроется, как мне кажется, корень проблемы. В течение многих поколений эта священная книга, да еще «Псалтирь» с «Часословом» были первыми, заветными печатными изданиями, по которым детки учились грамоте. Таким образом, первая печатная продукция, которую юный (и не совсем) русский человек трепетно брал в руки, было, по сути, Священное Писание. И потому может ли книга, как таковая, печатное слово вообще, быть вульгарным, пошлым, нечистым, греховным? И, возможно, поэтому фраза «я сам читал» приобрела со временем на Руси чуть не сакральный смысл и звучание.

Не мною сказано, что нередко досадные изъяны русской жизни есть прямое продолжение русских же высочайших достоинств. И как же умело воспользовались этим обстоятельством лукавые большевички, столетие назад наводнившие страну нашу подлыми листовками да лживыми прокламациями. И как же воистину иезуитски был назван главный печатный орган коммунистов – «Правда». Как тонко был сделан расчет на того русского человека, что из века в век, каждую Божественную Литургию, слышал в храме, да и сам пел слова, изреченные Самим Спасителя: «Блаженны алчущие и жаждущие правды…» (Мф. 5, 6), а ещё: «Блаженны изгнанные за правду…» (Мф. 5, 10). Да и «правд» этих, если вспомним недавнее еще прошлое наше, было пруд пруди: тут тебе и «пионерская» по копеечке за штучку, и «комсомольская» за двушку, и «московская»… Да всех и не перечислишь, что ни город, что ни район везде своя «правда». Та, что самая-самая…

«Да я сам читал!» – какая знакомая расхожая фраза. Выходит, не зря мы из десятилетия в десятилетие слыли самой читающей страной в мире. Чего только за это время не было впихнуто в наши бедовые головушки, каким только ядом не отравлены наши бедные души. По сей день горько отрыгивается. Ныне же к этой дурной привычке прибавилось ещё и: «Да я сам по телевизору видел!». Но говорить об этом, поверьте, нет уже никаких сил. Так что увольте, ради всего святого. Христа ради!

Колбаса – это такая рыба

Вспомним, как еще со школьной скамьи приучали нас пользоваться словарями, что было очень правильно. А потому любой – на выбор – словарь по инерции воспринимается многими как истина в последней инстанции. Одна из печальных примет нашего времени заключается еще и в том, что ныне словарь словарю рознь. И не только потому, что на полках наших книжных магазинов уже не первый год можно лицезреть такие, с позволения сказать, издания, как «Словарь русского мата». Автору довелось познакомиться с учебным этимолого-орфографическим словарем «Славянизмы», изданным в 2005 году Новосибирским институтом повышения квалификации и переподготовки работников образования. Остановлюсь лишь на двух словах, об одном из которых уже мы говорили ранее, да-да, все о том же человеке. И не только потому, что здесь все те же «чело» и «век», правда, со ссылкой на «языковеда Шахматова». Но почему такая унылая однобокость, почему полностью отсутствуют ссылки на иную версию, на тех же А.С. Шишкова, ученого схиигумена Парфения, «Полный славяно-русский словарь» Дьяченко? Не правильнее ли показать читателю весь спектр мнений по этому важному вопросу, – ведь речь-то идет о нас самих, о человеках?! Но самое потешное «открытие» ожидает пользователей этого словаря еще впереди, если решите, к примеру, полюбопытствовать о происхождении такого популярного русского слова, как колбаса. Надо воистину обладать недюжинным чувством юмора, чтобы всерьез воспринять изложенную здесь версию о происхождении этого вкусного слова от колбь – «рыба». Далее авторы пишут, что «исходный корень кол – тот же, что и в словах колоть, колючий». Да, «колоть колючую колбасу» – это уже из области сюрреализма. Или два филолога Е.П. Филатова и Н.В. Максимова с детской наивностью приняли на веру расхожую поговорку о том, что лучшая рыба – это колбаса? Но тогда информацию об этом, наверняка, уместнее расположить в каком-нибудь юмористическом журнале. Самое же смешное состоит в том, что татарское по происхождению слово колбаса оказывается ещё и славянизмом (!) Произошло же оно, уважаемый читатель, от двух татарских слов: кол – что значит рука, и бас – что значит давить. То есть, слово это есть, по сути, описание самого процесса приготовления популярного в народе нашем деликатеса, когда рукой продавливали мясной фарш в приготовленную для этого кишку. И пусть прошли века, технология изменилась лишь тем, что роль этой самой руки выполняет ныне машина.

А теперь о совсем несмешном, точнее, об очень грустном. Листая упомянутую книжку, авторами которой, судя по их фамилиям, являются два русских человека, не мог не обратить внимания на то прискорбное обстоятельство, что слово Бог прописано всюду с маленькой буквы. Господи, помилуй! Что это с вами, господа хорошие?!

Сообщение **Георг** » 11 июл 2010, 14:06

Василий Ирзабеков (главы из будущёй новой книги) _2

Наш трудный и умный русский язык

Никогда не забуду своих первых впечатлений тридцатипятилетней давности от посещения Белоруссии. Мне, студенту филологического вуза, показалось тогда, что сказочным образом оказался я во взаправдашней стране невыученных уроков: настолько шокировало выведенное большими неоновыми буквами «Вакзал», а следом магазины, на вывесках которых значилось, к примеру, «Малако», где вместо привычных «о» нагло красовались «а». А как же хрестоматийное «далеко-далеко на лугу пасутся ко…?»

Труден, труден язык наш, что и говорить. А потому всякий раз слыша похвалу в свой адрес по поводу хорошего владения русским языком, непременно отвечаю, что никакой моей в том заслуги нет. Просто Господь сподобил меня родиться в городе и семье, где – несмотря на всю ее азербайджанскую патриархальность – все же очень хорошо говорили по-русски, любили русскую литературу. Я, собственно, родился или, как говаривала моя любимая бабушка, раскрыл глаза, и услышал добротную русскую речь, а позже, уже залопотав, сам заговорил по-русски. И с тех далеких лет по сей день купаюсь в нем, как ласковом упоительном море. А так – не знаю. Уж очень он труден для изучения. В этом мне пришлось не раз и не два убеждаться самому, пытаясь обучать русскому языку иностранных учащихся. Дело это достойно отдельного описания, потому как сродни таинственному процессу обретения речи немым человеком. Конечно же, не обходилось и без казусов прямо-таки комичного свойства. К примеру, проблема нередко заключалась в том, что в русском языке присутствует грамматическая категория рода, чего нет во многих иных языках… но именно от этого момента зависит нередко восприятие нами речи иного человека. И если, к примеру, некто, обладающий хорошим словарным запасом, произносит нечаянно: «мой пальто», то для нас, как говорится, «все ясно», мы уже не воспринимаем его как говорящего по-русски хорошо. А вот сможете, к примеру, объяснить совсем еще юному человеку, почему в языке нашем ручка женского рода, карандаш мужского, а перо – так вообще среднего. Не скрою, иной раз приходилось не без улыбки наблюдать тайные потуги некоего студента-иностранца разглядеть хоть какие-то намеки на половые различия этих самых злополучных карандаша, ручки и пера…

К слову, один из читателей «Тайны русского слова», проживающий в Санкт-Петербурге и скромно подписавший свое электронное письмо ко мне именем «р. Б. Георгий», предложил на сей счет занятную версию, согласно которой количество грамматических родов в русском языке соответствует троичности самого человека, где дух соответствует мужскому роду, душа – женскому, ну а тело – среднему.

И приводит слова профессора Н.П. Саблиной о том, что письмена, их совокупность от первой до последней буквы в бесконечно причудливых и таинственных сочетаниях объемлют и выражают наше духовное и материальное представление о мире сем и свышнем в той высокой мере, в которой благоизъявляет Сам Творец.

Возвращаясь же к моим дорогим иностранным студентам, не могу не упомянуть и о том, какая же награда для преподавателя, если к концу первого года обучения на его реплику, есть ли вопросы, он слышит из уст какого-нибудь Душ Сантуша из Анголы или Сид Ахмеда Ульд Эли Бейба (и это все один мавританец): «У матросов нет вопросов!» Ну что ж, и скромные преподаватели русского языка как иностранного имеют право на свои маленькие радости. Впрочем, маленькие они, возможно, для кого-то.

К слову, этот самый Душ Сантуш из Анголы, учась еще на третьем курсе университета, давал интервью местному телевидению на азербайджанском языке. Способный парень, что ни говори!

Да и многие наши иностранные учащиеся не раз говорили о том, что преуспевая в русском языке, они не могли не заметить некое преимущество интеллектуального свойства над своими собратьями, отправившимися для получения высшего образования в иные страны, большинству из которых не пришлось переучиваться. Ведь в тех же Индии, Бангладеш, Шри-Ланке английский является вторым государственным языком. И тем не менее… Позволю себе привести сообщение АМИ-ТАСС НОВОСТИ (Агентство Медицинской Информации) за 13.06.2007 года, опубликованное под заголовком «Носители русского языка учатся читать быстрее и лучше развивают грамотность», содержащее результаты научной работы доктора Милы Шварц, преподавателя Хайфского университета Израиля: «Дети, родной язык которых – русский, показали более высокие уровни навыков чтения и лучшую познавательную функцию, по результатам тестов в Университете Хайфы (Израиль). 129 первоклассников были разделены на три группы: русскоязычные дети из еврейских семей; дети, родной язык которых – иврит и дети из смешанных семей, которые не обучались русскому языку. Оказалось, что школьники, которые приобретали навыки чтения на русском языке перед изучением иврита, показали отличное преимущество перед другими группами в их способности различать звуки, быстрее читать и точнее переводить слова. Кроме того, специалисты оценили знание английского языка у 107 учеников, разделенных на те самые группы. Как и в первом исследовании, у русскоязычных детей было отмечено значительное преимущество в изучении иностранного языка. Исследователи полагают, что из-за лингвистической сложности русского языка его изначальное знание дает преимущество при обучении другим языкам».

Какой наглядный урок всем нам, так часто – к месту и без оного – боящимся всевозможных сложностей и избегающих их. Самое время процитировать Льва Николаевича Гумилева, предположившего в свое время, что «сложность системы определяет ее эффективность». А вот сообщение, «выловленное» недавно автором во всемирной компьютерной сети, которое не может не радовать: «Международная ассоциация оценки школьной успеваемости провела исследование по качеству чтения и уровню понимания текста среди десятилетних школьников из 45 регионов мира. Результаты российских школьников оказались впечатляющими! Было проведено исследование умений 215 000 учащихся младших классов грамотно читать, понимать прочитанное и использовать полученную информацию. Оказалось, что школьники из России читают лучше и быстрее усваивают содержимое текста, чем их ровесники из других стран. Они были признаны наиболее грамотными. Анализ полученных в исследовании данных показал, что в последние годы наблюдается устойчивая тенденция снижения интереса к книге. Дети стали гораздо больше времени проводить за компьютером. Это особенно характерно для развитых стран. 37% школьников сказали, что проводят перед монитором не менее 3 часов в день, в то время как 32% детей признались, что ежедневно читают школьную литературу, а 40% – развлекательную литературу. Также было установлено, что в тех странах, где родители сами любят читать книги и принимают активное участие в жизни своего ребенка, уровень грамотности намного выше. По сравнению с 2001 годом таких семей стало больше. В рамках исследования было обнаружено, что девочки читают лучше мальчиков. Любят читать 50% школьников». Так что всем нам есть над чем поразмыслить, не так ли?

В связи с этой, воистину удивительной и радостной для нас, информацией становятся так понятны слова Александра Сергеевича Пушкина, сказанные им как-то на балу после чрезвычайно продолжительной беседы с одной знатной дамой. Так вот, на вопрос одного из своих приятелей, умна ли та, которой он уделил столь много времени, поэт ответил, что не знает, потому как они все это время говорили только по-французски. Сравните, это же почти по Шишкову, весьма справедливо полагавшему, что «французский язык предпочитают у нас всем другим не для почерпания из него познаний, но для того, чтобы на нем болтать».

А вот какие интересные и важные для многих слова сказал в апреле 2006 года на церемонии открытия в Москве памятника казахскому просветителю Абаю Кунанбаеву Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев, напомнив всем присутствующим слова своего великого соотечественника: «Нужно учиться русской грамоте – духовное богатство, знание и искусство и другие несметные тайны хранит в себе русский язык. Русский язык откроет нам глаза на мир. Русская наука и культура – ключ к мировым сокровищам. Владеющему этим ключом все другое достанется без особых усилий».

Сообщение **Dream** » 07 окт 2010, 19:38

http://www.pravmir.ru/k-grecheskomu-yaz ... %e2%80%a6/
Вот немного о греческом языке...

Сообщение **Георг** » 21 ноя 2010, 20:00

Юрий Лощиц _ Кириллица и глаголица (страницы книги «Кирилл и Мефодий»)

I

И по сей день в учёной среде не снят с обсуждения вопрос: какая из двух славянских азбук была первоначальной? Какую из них создал (сам или при участии брата Мефодия) младший Солунянин? Вроде бы, по логике вещей, доступной и человеку, мало сведущему в вопросе, Кирилл – автор как раз той азбуки, которая названа его именем.

Но в кругу исследователей в XX веке прочно утвердилось и теперь преобладает противоположное мнение: создатель славянской азбуки изобрёл не кириллицу, а глаголицу. Именно она, глаголица, древне́й, первородней. Именно её совершенно необычным, оригинальным буквенным строем были исполнены старейшие из славянских рукописей.

Следуя такой убеждённости, считают, что кириллическая азбучная традиция утвердилась поздней, уже после кончины Кирилла, и даже не в среде первых учеников, а после них – у писателей и книжников, трудившихся в Болгарском царстве в X веке. Через их посредство, как известно, кириллическая азбука перешла и на Русь.

Казалось бы, если авторитетное большинство отдаёт первенство глаголице, то почему бы не успокоиться и не возвращаться больше к изжившему себя вопросу? Однако старая тема то и дело возобновляется. Причём, эти порывы чаще исходят именно от адвокатов глаголицы. Можно подумать, что они намерены отшлифовать до блеска некоторые свои почти абсолютные результаты. Или что у них всё ещё не очень спокойно на душе, и они ожидают каких-то неожиданных дерзких покушений на свою систему доказательств.

Ведь, казалось бы, в их доводах всё очень наглядно: кириллица вытеснила глаголицу, причём, вытеснение проходило в достаточно грубых формах. Обозначена даже дата, от которой предложено отсчитывать силовое устранение глаголицы с заменой её на кириллическую азбуку. К примеру, по убеждению словенского учёного Франца Гревса, такой датой рекомендуется считать рубеж 893-894 годов, когда Болгарское государство возглавил князь Симеон, сам по происхождению полугрек, который получил отличное греческое образование и потому сразу же стал ратовать за утверждение в пределах страны алфавита, буквенной своей графикой живо перекликающегося, а по большей части и совпадающего с греческим письмом.

В культурное творчество якобы вмешались тогда сразу и политика, и личная прихоть, и такое смахивало на катастрофу. Целые пергаменные книги в сжатый промежуток времени, в основном приходящий на X век, спешно зачищались от глаголических начертаний, а на промытых листах повсеместно появлялась вторичная запись, исполненная уже кириллическим уставным почерком. Монументальным, торжественным, имперским.

Перезаписанные книги историки письма называют палимпсестами. В переводе с греческого: нечто свеженаписанное на соскоблённом или промытом листе. Для наглядности можно вспомнить обычные помарки в школьной тетради, второпях подтираемые ластиком перед тем, как вписать слово или букву в исправленном виде.

Обильные соскабливания и смывки глаголических книг вроде бы красноречивей всего и подтверждают старшинство глаголицы. Но это, заметим, и единственное документальное свидетельство силовой замены одной славянской азбуки на другую. Никаких иных достоверных подтверждений происшедшего катаклизма древнейшие письменные источники не сохранили. Ни ближайшие ученики Кирилла и Мефодия, ни их продолжатели, ни тот же князь Симеон, ни кто-либо иной из современников столь заметного происшествия нигде о нём не сочли нужным высказаться. То есть, ни-че-го: ни жалоб, ни запрещающего указа. А ведь упорная приверженность к глаголическому письму в обстановке полемики тех дней легко могла бы вызвать обвинения в еретическом отклонении. Но – молчание. Есть, впрочем, довод (его настойчиво выдвигал тот же Ф. Гревс), что отважным защитником глаголицы выступил в своей знаменитой апологии азбуки, сотворённой Кириллом, славянский писатель начала Х века Черноризец Храбр. Правда, почему-то сам Храбр ни словом, ни намёком не проговаривается о существовании азбучного конфликта. К разбору основных положений его апологии мы обязательно обратимся, но позже.

А пока не помешает ещё раз зафиксировать распространённое мнение: кириллице отдали предпочтение лишь из соображений политического и культурного этикета, поскольку в большинстве буквенных написаний она, повторим, послушно следовала графике греческого алфавита, а, значит, не представляла собой какого-то чрезвычайного вызова письменной традиции византийской ойкумены. Вторичная, откровенно про-греческая азбука и была-де людьми, учредившими её приоритет, названа в память Кирилла Философа.

: О русском языке - 29731.p.gif (9 КБ) 16440 просмотров

В таком, по видимости, безупречном доводе в пользу первенства глаголицы, есть всё же один странный коллективный недогляд, почти несуразица. Право же, как это книжники, своевольно отвергшие глаголическое азбучное изобретение Кирилла, посмели бы назвать его именем другую азбуку, к созданию которой он не имел совершенно никакого отношения? Такое самоуправство, близкое к кощунству, могло быть допущено только лицами, по сути совершенно не уважавшими труд своего великого учителя, святого мужа, а только делавшими вид, что истово чтут его память. Но подобное лицемерие в среде учеников и последователей наших Солунян просто непредставимо. Оно по своей циничной сути совершенно не соответствовало бы этическим принципам эпохи.

Эта странная исследовательская неувязка, согласимся, сильно обесценивает доводы сторонников глаголицы как безусловного и единственного детища Кирилла Философа. И всё же существование палимпсестов, заставляло и будет заставлять каждого, кто притронется к теме первенствующей славянской азбуки, снова и снова проверять логику своих доказательств. Не до конца вычищенные первоначальные буквы пергаменных книги и по сей день поддаются если не прочтению, то узнаванию. Как ни промывались листы пергамена, следы глаголицы всё равно проступают. А за ними, значит, проступает или криминал, или какая-то вынужденная необходимость той отдалённой поры.

: О русском языке - 29734.p.jpg (25.23 КБ) 16440 просмотров

II

К счастью, о существовании глаголицы сегодня свидетельствуют не одни лишь палимпсесты. В разных странах сохранился целый корпус древних письменных памятников глаголической буквенной графики. Это книги или их фрагменты давно известны в науке, тщательнейшее изучены. Среди них в первую очередь нужно упомянуть Киевские листки X – XI в. (памятник хранится в Центральной научной библиотеке АН Украины, Киев), Ассеманиево Евангелие X – XI в. (в славянском отделе Ватиканской библиотеки), Зографское Евангелие X – XI в. (в Российской Национальной Библиотеке, Санкт-Петербург), Мариинское Евангелие X – XI в. (в Российской Государственной Библиотеке, Москва), Клоциев сборник XI в. (Триест, Инсбрук), Синайская Псалтирь XI в. (в Библиотеке монастыря св. Екатерины на Синае), Синайский требник XI в. (там же).

Ограничимся хотя бы этими, древнейшими и авторитетнейшими. Все они, как видим, не относятся к твёрдо датируемым памятникам, поскольку ни в одном не сохранилось записи с точным указанием года создания рукописи. Но даже округлённые, «плывущие» датировки, не сговариваясь, подтверждают: все рукописи возникли уже по кончине основоположников славянской письменности. То есть, во времена, когда, по убеждению сторонников «глаголического первенства», традиция этого письма усиленно вытеснялась приверженцами про-греческой азбуки, возобладавшей будто бы вопреки намерениям «глаголита» Кирилла.

Вывод, который неумолимо напрашивается: уже сами по себе датировки старейших глаголических источников не позволяют чересчур драматизировать картину противостояния двух первых славянских азбук. Заметим, что к XI веку относятся и несколько старейших кириллических рукописей Древней Руси: это всемирно известные Реймсское Евангелие первой половины века, Остромирово Евангелие 1056-1057 года, Изборник Святослава 1073 года, Изборник Святослава 1076 года, Архангельское Евангелие 1092 года, Савина книга, – все, кстати, на чистых листах, без следов промывок.

Так что излишняя драматизация неуместна и в вопросе о палимпсестах. К примеру, при тщательном исследовании страниц глаголического Зографского Евангелия неоднократно обнаруживаются следы промывок или подчисток старого текста и новых написаний на их месте. Но что же на промытых от глаголицы страницах? Вновь глаголица! Причем, самая большая из таких реставраций (речь идёт о целой тетради из евангелия от Матфея) относится не к X – XI , а уже к XII веку.

Есть в этой рукописи и кириллический текст. Но он скромно появляется лишь на страницах её дополнительной части (синаксаря). Это раздел относится уже к XIII веку и текст нанесён на чистые, а не промытые от глаголицы листы. В статье, посвящённой Зографскому Евангелию (Кирило-Методиевска енциклопедия т 1, София, 1985) болгарский исследователь Иван Добрев упоминает, что в 1879 году глаголическая, то есть старейшая часть памятника была опубликована в кириллической транслитерации. Тем самым создавалась база для более внимательного научного анализа двух азбук. Упрощалось знакомство с оригиналом и для читателей, лишённых возможности вчитываться в забытую за прошедшие века глаголицу. В любом случае такой способ обращения к древнему источнику никак не спутать с промывкой или соскабливанием.

Из сохранившихся древних рукописей, пожалуй, лишь единственную можно отнести к числу целиком промытых от глаголицы. Это кириллическое Боянское Евангелие XI века. Оно поневоле приобрело несколько одиозную известность, как наглядное доказательство жёсткого вытеснения одной традиции в пользу другой. Но все перечисленные выше старейшие памятники глаголического письма свидетельствуют как раз о другом – о мирном сосуществовании двух алфавитных традиций в пору строительства единого литературного языка славянства.

Как будто во исполнение устного завета своих учителей, продолжатели дела Кирилла и Мефодия приходили к негласной договорённости. Смысл же её попробуем свести к следующему: раз уж славянству, в отличие от других насельников земли так здорово повезло, что их письменный язык создаётся сразу с помощью двух азбук, то не нужно особенно горячиться; пусть эти азбуки постараются как следует, доказывая свои способности, свои лучшие свойства, своё умение легче и надёжнее запомниться, войти на глубины людского сознания, прилепиться прочнее к вещам видимым и смыслам незримым. Понадобилось несколько десятилетий, и стало проступать наружу, что состязание – всё же не идиллия. Оно не может слишком долго проходить на-равных.

Да, глаголическое письмо, добившись немалых успехов на первом этапе

строительства нового литературного языка, поразив поначалу воображение многих своей свежестью, небывалостью, яркой и экзотической новизной, своим таинственным обликом, чётким соответствием каждого отдельного звука определённой букве, постепенно стало терять позиции. В глаголице сызначала присутствовало качество предмета нарочитого, намеренно закрытого, годного для узкого круга посвящённых лиц, обладателей почти тайнописи. В обликах её букв то и дело проступала какая-то игривость, кудреватость, мелькали то и дело простецкие манипуляции: повернул вверх кружками – одна буква, вниз кружками – другая, кружками вбок – третья, добавил рядом схожую боковушку – четвёртая… Но алфавит как таковой в жизни народа, им пользующегося, не может быть предметом шутки. Это особенно глубоко чувствуют дети, с великим вниманием и прямо-таки молитвенным напряжением всех силёнок исполняющие в тетрадях первые буквы и слоги. Азбука слишком тесно связана с главными смыслами жизни, с её священными высотами, чтобы перемигиваться с читателем. Неграмотный пастух или землепашец, или воин, остановившись у кладбищенской плиты с большими непонятными буквами, вопреки своему незнанию всё-таки прочитывал: тут выражено что-то самое важное о судьбе неизвестного ему человека.

III

Ещё и по той причине нет до сих пор умиротворения вокруг вопроса о глаголице, что чем дальше, тем сильнее зыбится перспектива самого происхождения феноменальной азбучной доктрины. Её облик и по сей день будоражит воображение исследователей. Не иссякает соревновательная активность в изыскании всё новых и новых доказательных догадок. Её вычурно называют сакральным кодом, матрицей вселенского звучания, к которой нужно, как к великому святилищу, развернуть и кириллицу, и другие европейские алфавиты. Кому выпадет честь окончательно высветлить родословную диковинной гостьи на пиру письмен?

Клубок научных, – а с недавних пор и любительских,– гипотез на глазах растёт. Их объём к нашим дням стал таков, что знатоки вопроса, похоже, уже и сами приходят в смятение при виде безостановочной цепной реакции версетворения. И многие задумываются: не пора ли, наконец, остановиться, сойтись на чём-то одном. Иначе тема генезиса глаголицы однажды захлебнётся в воронке дурной бесконечности. Не в последнюю очередь смущает и то, что в разнобое и сумятице споров о происхождении имярек часто обнаруживаются не очень привлекательные приёмы спорящих авторитетов.

Понятно, наука не бесстрастна. В пылу интеллектуальных баталий не зазорно настаивать на своём до конца. Но неловко наблюдать при этом, как намеренно забываются чужие доводы, обходятся стороной общеизвестные письменные источники или даты. Лишь один пример. Современный автор, описывая в научно-популярном труде Реймсское Евангелие, вывезенное дочерью князя Ярослава Мудрого Анной во Францию, называет его глаголическим памятником. И для вящей убедительности помещает изображение отрывка, написанного хорватским почерком в стиле готической глаголицы. Но рукопись Реймсского Евангелия, как хорошо известно в научном мире, состоит из двух весьма неравноценных по возрасту частей. Первая, старейшая, относится к XI веку и выполнена кириллическим письмом. Вторая, глаголическая, была написана и прибавлена к первой лишь в XIV столетии. В начале XVIII века, когда во Франции гостил Пётр Первый, рукопись в качестве драгоценной реликвии, на которой присягали французские короли, была показана ему, и русский царь тут же стал читать вслух кириллические стихи евангелия, но озадачился, когда дело дошло до глаголической части.

Болгарский учёный XX века Емил Георгиев однажды задался целью составить опись существующих в славистике вариантов происхождения глаголицы. Выяснилось, что в качестве образца для неё разными авторами в разное время предлагались самые неожиданные источники: архаические славянские руны, этрусское письмо, латиница, арамейская, финикийская, пальмирская, сирийская, еврейская, самаритянская, армянская, эфиопская, староалбанская, греческая алфавитные системы…

Уже этот чрезвычайный географический разброс озадачивает. Но полувековой давности опись Георгиева, как теперь очевидно, нуждается в дополнениях. В неё не вошли ссылки ещё на несколько новых или старых, но подзабытых разысканий. Так, в качестве наиболее достоверного источника, предлагалось рассматривать германское руническое письмо. Образцом для глаголицы могла, по другому мнению, послужить алфавитная продукция кельтских монахов-миссионеров. Недавно стрела поиска с запада опять резко отклонилась на восток: русский исследователь Гелий Прохоров считает глаголицу ближневосточным миссионерским алфавитом, автором же его –загадочного Константина Каппадокийца, тёзку нашего Константина-Кирилла. Воскрешая древнее предание славян-далматинцев, как о единоличном создателе глаголицы снова заговорили о блаженном Иерониме Стридонском, знаменитом переводчике и систематизаторе латинской «Вульгаты». Предложены были версии возникновения глаголицы под воздействием графики грузинского или коптского алфавитов.

Е. Георгиев справедливо полагал, что Константин-Философ по темпераменту своему никак не мог походить на собирателя славянского алфавитного скарба с миру по нитке. Но всё же болгарский учёный упрощал себе задачу, неоднократно заявляя, что Кирилл ни у кого ничего не заимствовал, а создал совершенно самобытное, не зависящее от внешних влияний письмо. При этом с особым жаром Георгиев опротестовал концепцию происхождения глаголицы от греческого курсивного письма IX века, предложенную ещё в конце XIX столетия англичанином И.Тейлором. Как известно, Тейлора вскоре поддержали и дополнили русский профессор из Казанского университета Д. Беляев и один из крупнейших славистов Европы В. Ягич, который роль Кирилла как создателя новой азбуки сформулировал предельно лаконично: « der Organisator des glagolischen Alfabets «. Благодаря авторитету Ягича, признаёт Георгиев, теория «получила громадное распространение». Позже многих к «греческой версии» присоединился и А. М. Селищев в своём капитальном «Старославянском языке». К такому же мнению осторожно склоняется учёный из Принстона Брюс М. Мецгер, автор исследования «Ранние переводы Нового Завета» (М., 2004): «Судя по всему, – пишет он, – Кирилл взял за основу затейливое греческое минускульное письмо IX в., возможно, добавил несколько латинских и древнееврейских (или самаритянских) букв…». Примерно так же высказывается немец Иоганнес Фридрих в своей «Истории письма»: «…наиболее вероятным кажется происхождение глаголицы из греческого минускула IX столетия…».

Один из основных доводов Тейлора состоял в том, что славянский мир, благодаря своим многовековым связям с эллинистической культурой испытывал понятное тяготение к греческому письму как образцу для собственного книжного устроения и не нуждался для этого в заимствованиях из алфавитов восточного извода. Алфавит, предложенный Кириллом Философом, должен был исходить именно из учёта этой встречной тяги славянского мира. Здесь нет нужды разбирать контр-доводы Е. Георгиева. Достаточно напомнить, что главный из них всегда был неизменен: Константин-Кирилл сотворил совершенно оригинальное, никакому из алфавитов не подражающее письмо.

Дополняя разработки Тейлора, Ягич опубликовал и свою сопоставительную таблицу. На ней греческие курсивные и минускульные буквы той эпохи соседствуют с глаголицей (округлой, так называемой «болгарской»), кириллицей и греческим унциальным письмом.

Рассматривая таблицу Ягича, нетрудно заметить, что расположенный на ней слева скорописный греческий курсив (минускул) своими плавными закруглениями то и дело перекликается с глаголическими кругообразными знаками. Невольно напрашивается вывод о перетекании буквенных начертаний одного алфавита в соседний. Так это – не так?

Немаловажнее другое. Вглядываясь в греческую скоропись XI века, мы как бы на расстояния полушага приближаемся к рабочему столу Константина, видим взволнованные беглые заметки на тему будущего славянского письма. Да, это, скорей всего, черновики, первые или далеко не первые рабочие прикидки, наброски, которые легко стереть, чтобы исправить, как стирают буквы со школьной восковой дощечки или с разглаженной поверхности сырого песка. Они легки, воздушны, скорописны. В них нет твёрдой напряжённой монументальности, какая отличает греческий торжественный унциал той же поры.

Рабочий греческий курсив, словно летящий из-под пера братьев, творцов первого славянского литературного языка, как бы возвращает нас снова в обстановку монастырской обители у одного из подножий горы Малый Олимп. Мы помним эту тишину совершенно особого свойства. Она наполнена смыслами, которые к концу пятидесятых годов IX века впервые обозначились в противоречивом, сбивчивом славяно-византийском диалоге. В этих смыслах отчётливо прочитывалось: до сих пор стихийное и непоследовательное сосуществование двух великих языковых культур – эллинской и славянской – готово разрешиться чем-то ещё небывалым. Потому что, как никогда прежде, проступало теперь их давнее, сначала по-детски любопытное, а затем всё более и более заинтересованное внимание друг к другу.

IV

Уже отчасти говорилось о том, что греческий классический алфавит в пределах древнего Средиземноморья, а затем и в более широком евро-азиатском ареале на протяжении не одного тысячелетия представлял собой культурный феномен совершенно особой притягательной силы. Влечение к нему как образцу для подражания наметилось ещё у этрусков. Пусть огласовка их письменных знаков до сих пор недостаточно раскрыта, но латиняне, сменившие этрусков на Аппенинах, для устроения собственного письма успешно подражали уже двум алфавитам: и греческому, и этрусскому.

В таких подражаниях нет ничего обидного. Не все народы выходят на арену истории одновременно. Ведь и греки в многотрудных, растянувшихся на века заботах о восполнении своего письма использовали поначалу достижения финикийской алфавитной системы. И не только её. Но в итоге совершили подлинный переворот в тогдашней практике письменной речи, впервые узаконив в своём алфавите отдельные буквы для гласных звуков. За всеми этими событиями не вдруг обнаружилось со стороны, что греки – ещё и создатели грамматической науки, которая станет образцовой для всех соседних народов Европы и Ближнего Востока.

Наконец, в век явления человечеству Христа именно греческий язык, обогащённый опытом перевода ветхозаветной Септуагинты, взял на себя ответственность стать первым, подлинно путеводным языком христианского Нового Завета.

В великих греческих дарах миру мы по привычке всё ещё держим на первом месте античность, языческих богов, Гесиода с Гомером, Платона с Аристотелем, Эсхила с Периклом. Между тем, они уже сами смиренно ушли в тень четверых евангелистов, апостольских посланий, грандиозного видения на Патмосе, литургических творений Иоанна Златоуста и Василия Великого, гимнографических шедевров Иоанна Дамаскина и Романа Сладкопевца, боговедения Дионисия Ареопагита, Афанасия Александрийского, Григория Паламы.

Не прошло и века после евангельских событий, как разные народы Средиземноморья возжаждали узнать Священное Писание на языках, им родных. Так появились ранние опыты переводов Евангелия и Апостола на сирийский, на арамейский, на латынь. Немного позже вдохновенный переводческий порыв был подхвачен коптскими христианами Египта, армянской и грузинской церквями. В конце IV века заявил о своём праве на существование перевод для христиан-готов, выполненный епископом готским Вульфилой.

За вычетом сирийско-ассирийских рукописей, исполненных с помощью традиционного ближневосточного букворяда, во всех остальных по-своему проявлено почтение к алфавитному строю греческих первоисточников. В коптском алфавите христианских переводов, заменившем древнее иероглифическое письмо египтян, 24 буквы начертаниями подражают греческому унциалу, а семь остальных добавлены для записи звуков, несвойственных греческой речи.

Похожую картину можно увидеть и в готском Серебряном кодексе, самом полном рукописном источнике с текстом перевода Вульфилы. Но здесь к греческим буквам добавлен ряд латинских, а сверх того, знаки из готских рун – для звуков, внешних для греческой артикуляции. Так вновь созданные готский и коптский алфавиты каждый по-своему дополняли греческую буквенную основу – не в ущерб ей, но и себе не в убыток. Тем самым загодя обеспечивался для многих поколений наперёд более лёгкий способ знакомиться – через доступный облик букв – с самими соседними языками общего христианского пространства.

При создании армянского, а затем и грузинского алфавитов был избран иной путь. Обе эти кавказские письменности без колебаний приняли за основу алфавитную последовательность греческой азбуки. Но при этом сразу же получили новую самобытную графику восточного пошиба, внешне ничем не напоминающую письмо греков. Знаток кавказских старописьменных инициатив академик Т. Гамкрелидзе по поводу такой новации замечает: «С этой точки зрения древнегрузинская письменность Асомтаврули , древнеармянский Еркатагир и старославянская Глаголица подпадают под общий типологический класс, противопоставляясь коптской и готской письменностям, а также славянской Кириллице , графическое выражение которых отражает графику современной им греческой письменной системы».

Это, конечно, не оценка, а невозмутимая констатация очевидного. Более определённо высказывается Гамкрелидзе, рассматривая труды Месропа Маштоца, общепризнанного автора армянского алфавита: «Мотивом для подобного свободного творчества графических символов древнеармянского письма и создания оригинальных по начертанию письменных знаков, отличных графически от соответствующих греческих, должно было быть стремление скрыть зависимость вновь создаваемой письменности от письменного источника, использованного в качестве модели для ее создания, в данном случае от греческой письменности. Таким путем создавалась внешне оригинальная национальная письменность, как бы независимая от каких бы то ни было внешних влияний и связей».

V

Невозможно допустить, что Кирилл-Философ и Мефодий, представители первенствующей греческой письменной культуры, не обсуждали между собой, чем отличаются по характеру своих алфавитных знаков коптские и готские книги от тех же грузинских и армянских рукописей. Как невозможно представить, что братья были безразличны к множеству примеров интереса славян не только к греческой устной речи, но и к греческому письму, его буквенному строю и счёту.

По какому пути было следовать им самим? Вроде бы ответ подразумевался: строить новую славянскую письменность, равняясь на греческий алфавит, как на образец. Но обязательно ли все славяне единодушны в своём почитании греческого письма? Ведь в Херсонесе братья в 861 году листали книгу славянскую, но записанную буквами, непохожими на греческие. Может, и у славян иных земель уже есть свои особые виды, свои пожелания и даже встречные предложения? Не зря же Константин двумя годами позже, во время беседы с императором Михаилом о предстоящей миссии в Великоморавское княжество, сказал: «… пойду туда с радостью, если есть у них буквы для их языка». Как помним, агиограф, описывая ту беседу в «Житии Кирилла», привёл и уклончивый ответ василевса касательно славянских букв: «Дед мой, и отец мой, и иные многие искали их и не обрели, как же я могу их обрести?» На что последовал похожий на горестный вздох ответ младшего солунянина: «Кто может записать на воде беседу?..»

За этим разговором – внутреннее противоборство, сильно смутившее Константина. Можно ли выискать письмо для народа, который сам до сих пор не искал для себя письма? Допустимо ли отправляться в путь с чем-то заранее готовым, но совершенно неизвестным для тех, к кому идёшь? Не оскорбит ли их такой не вполне прошеный дар? Ведь известно – из того же обращения Ростислава-князя императору Михаилу, – что к мораванам уже приходили с проповедью и римляне, и греки, и немцы, но проповедовали и службы служили на своих языках, а потому народ, «простая чадь», поневоле оставался глух к непонятным речам…

В житиях братьев отсутствует описание самого посольства из Моравии. Неизвестен ни его состав, ни сроки пребывания в Константинополе. Неясно, была ли просьба князя Ростислава о помощи оформлена в виде грамоты и на каком языке (на греческом? на латыни?) или это было только устное сообщение. Можно лишь догадываться, что у братьев всё же имелась возможность, повыведать заранее у гостей, насколько их славянская речь схожа с той, какую солуняне слышали с детских лет, и насколько мораване наивны во всём, что касается общения на письме. Да, понимать речь друг друга, как выясняется, можно вполне. Но такая беседа, что рябь, поднятая ветерком на воде. Совсем иного рода собеседование – церковная служба. Для неё нужны понятные мораванам письменные знаки, книги.

Буквы! Письмо… Какие всё-таки буквы, какие письмена им ведомы и насколько? Достаточен ли будет для знакомства моравских славян со святыми книгами христианства тот алфавитный и переводческий склад, который в монастыре на Малом Олимпе братья и их помощники готовили несколько лет подряд, ещё не зная, найдётся ли в этом их произведении надобность за стенами обители.

И вдруг нежданно открылось: такая надобность – вовсе не мечта! Не блажь малой горстки иноков и приехавшего к ним на затянувшуюся побывку, увлёкшего их небывалым почином Философа.

Но сам-то он, вызванный вместе с игуменом Мефодием к василевсу, – в какое вдруг впал смущение! Уже и книги на Малом Олимпе готовы, и читают по ним, и поют, а он, больше всех потрудившийся, теперь как будто попятился: «… поеду, если есть там у них свои буквы для письма…».

А если и нет, то у нас-то уже есть! Им же самим, Философом, собранные в алфавитный чин, пригодные и приглядные для славянского слуха и глаза письмена…

Но если у них уже есть и свои буквы, то какое же оттого может быть расстройство? Ну, есть и есть! Даже хорошо, что есть. Значит можно сравнить, чем-то поделиться, от чего-то отказаться. Ещё посмотреть надо, чей подбор полнее, чьё письмо удобней для чтения. Черновой ли работы страшиться, когда уже столько её проделано в поисках лучшего рисунка для букв, изображающих славянские звуки?

Не с любым ли делом так: сколь тщательно ни готовь, а кажется, что объявить его перед людьми всё ещё рано. Целая гора причин сразу же находится, чтобы ещё промедлить! И нездоровье, и боязнь впасть в грех самонадеянности, и опасение осрамиться в неподъёмном деле… Но разве и раньше избегали неподъёмных дел?

… Пытаясь представить себе внутреннее состояние солунских братьев накануне их отбытия с миссией в Великоморавское княжество, я по сути не отхожу от скупых подсказок на эту тему, изложенных в двух житиях. Но уточнение психологических мотивировок того или иного поступка моих героев – это и не домысел вовсе! Надобность в домысле, предположении, версии возникает, когда подсказки, даже самые скупые, в источниках отсутствуют. А рабочий домысел мне просто необходим. Потому что недостаёт его по вопросу, составляющему пружину всей славянской азбучной двоицы. Ведь жития, как уже говорилось, молчат о том, какой именно алфавит Мефодий и Константин взяли с собой в неблизкий путь. И хотя преобладающее ныне убеждение, кажется, не оставляет никаких путей для иномыслия, я всё более и более склоняюсь к следующему: братья никак не могли повезти с собой то, что называется сегодня глаголицей. Они везли свою первоначальную азбуку. Исходную. То есть, исходящую в своём строе от даров греческого алфавита. Ту самую, которая теперь называется кириллицей. И везли не одну лишь азбуку, как таковую, а и первоначальные свои книги. Везли переводческие труды, записанные на языке славян с помощью азбуки, исполненной по образцу греческого алфавита, но с добавлением букв славянского звукоряда. Сама логика становления славянского письма, если быть до конца честным по отношению к её законам, держит, не позволяет оступиться.

Глаголица? Она впервые заявит о себе немного позже. С нею братья будут иметь дело уже по прибытии в Велеград, столицу Моравской земли. И, судя по всему, это произойдёт не в год приезда, а после чрезвычайных происшествий следующего, 864-го. Именно тогда восточно-франкский король Людовик II Немецкий, заключив воинский союз с болгарами, в очередной раз нападёт на великоморавский град Девин.

Вторжение, в отличие от предыдущего, предпринятого королём почти десять лет назад, окажется успешным. На сей раз Людовик принудит князя Ростислава принять унизительные условия, по сути вассальные. C этого времени работа греческой миссии в пределах Великоморавского государства пойдёт под знаком непрекращающегося натиска со стороны западных противников византийского влияния. В переменившихся обстоятельствах братьям и могла помочь вынужденная разработка иной азбучной графики. Такой, которая бы своим обликом, нейтральным по отношению к про-греческому письму, сняла, хотя бы отчасти, напряжения юрисдикционного да и чисто политического характера.

VI

Нет, никак не уйти от саднящего, как заноза, вопроса о происхождении глаголицы. Но дело теперь придётся иметь уже с самым малым числом гипотез. Их, за вычетом многочисленных восточных, остаётся всего две, от силы три. Они в числе иных уже упоминались выше.

Нет перевешивающих доводов ни «за», ни «против» в связи с предположением, что глаголица вышла из кельтской монастырской среды. В связи с этим адресом обычно ссылаются на работу слависта М.Исаченко «К вопросу об ирландской миссии у моравских и паннонских славян».

Допустим, некая «ирландская подсказка» сгодилась Философу и его старшему брату. Допустим, они нашли и в ней нужные знаки для чисто славянских звучаний. (Значит, с двух сторон идут в правильном направлении!). И даже обнаружили, что эта ирландского пошиба азбучная последовательность в целом соответствует законодательному греческому букворяду. Тогда им оставалось бы вместе со своими сотрудниками быстро выучиться этому письму, пусть и замысловатому. И перевести в его графику славянские, уже привезенные из Константинополя богослужебные рукописи. Пусть их малоолимпийские книги после сотворения с них списков на новый лад, отдохнут немного на полках или в сундуках. По крайней мере, в случившемся есть повод и для доброй шутки! Это что же за славяне такие? Везёт же им!.. ни у кого ещё на свете не заводилось письмо сразу на двух азбуках.

Более слабой по сравнению с «кельтской» версией выглядит старинная, но живучая легенда: якобы автор глаголицы – блаженный Иероним Стридонский (344-420). Предание основано на том, что почитаемый по всему христианскому свету Иероним вырос в Далмации, в славянской среде, и сам, возможно, был славянином. Но если Иероним и занимался алфавитными упражнениями, то никаких достоверных следов его просветительской деятельности в пользу славян не осталось. Как известно, колоссального напряжения всех духовных и гуманитарных способностей Иеронима потребовала работа по переводу на латынь и систематизации корпуса Библии, названного позже Вульгатой.

Братья не понаслышке знали труд, занявший несколько десятилетий жизни отшельника. Они вряд ли обошли вниманием отточенное переводческое искусство Иеронима. Этот удивительный старец не мог не быть для них образцом духовного подвижничества, выдающейся целеустремлённости, кладезем технических приёмов перевода. Останься от Иеронима хоть какой-то набросок алфавита ещё и для славян, братья бы, наверняка, с радостью принялись его изучать. Но – ничего не осталось, кроме легенды о славянолюбии блаженного труженика. Да вряд ли слышали они и саму легенду. Скорее всего, она родилась в тесной общине католиков– «глаголяшей», упорных далматинских патриотов глаголического письма, много позже кончины Кирилла и Мефодия.

Остаётся третий вариант развития событий в Великоморавии после военного поражения князя Ростислава в 864 году. И.В.Лёвочкин, известный исследователь рукописного наследия Древней Руси в своих «Основах русской палеографии» пишет: «Составленный в начале 60-х годов IX в. Константином-Кириллом Философом алфавит хорошо передавал фонетический строй языка славян, в том числе и славян восточных. По прибытии в Моравию миссия Константина-Кирилла убедилась, что там уже была письменность, основанная на глаголице, которую просто «отменить» было невозможно. Что оставалось делать Константину-Кириллу Философу? Ничего, кроме как настойчиво и терпеливо внедрять свою новую письменность, основанную на созданном им алфавите – кириллице. Сложная по своим конструктивным особенностям, вычурная, не имеющая никакого основания в культуре славян, глаголица, естественно, оказалась не в состоянии конкурировать с гениальной по простоте и изяществу кириллицей…».

Хочется целиком подписаться под этим решительным мнением о решительности братьев в отстаивании своих убеждений. Но при этом как же быть с происхождением самой глаголицы? Учёный считает, что глаголица и «русские письмена», которые разбирал Константин три года назад в Херсонесе, – одна и та же азбука. Получается, что братьям вторично пришлось иметь дело с какими-то уже очень широко – от мыса Херсонес в Крыму до великоморавского Велеграда – распространившимися письменами. Но если в Херсонесе Константин с почтительным вниманием отнёсся к показанным ему Евангелию и Псалтыри, то почему теперь, в Великоморавии братья восприняли глаголицу чуть ли не враждебно?

Вопросы, вопросы… Будто заговорённая, не спешит глаголица подпускать к своей родословной. Иногда, кажется, уже никого не подпустит.

VII

Пора, наконец, призвать на помощь автора, писавшего под именем Черноризец Храбр? Он ведь – почти современник солунских братьев. В своём апологетическом труде «Ответы о письменах» он свидетельствует о себе, как о горячем защитнике просветительского деяния солунских братьев. Хотя сам этот автор, судя по его собственному признанию, (оно читается в некоторых древних списках «Ответов…») с братьями не встречался, но был знаком с людьми, которые Мефодия и Кирилла хорошо помнили.

Небольшое по объёму, но удивительно смыслоёмкое сочинение Храбра к нашим дням обросло громадным частоколом филологических толкований. Это не случайно. Черноризец Храбр – и сам филолог, первый в истории Европы филолог из славянской среды. И не какой-нибудь из начинающих, а выдающийся для своей эпохи знаток и славянской речи, и истории греческого письма. По сумме вклада в почтенную дисциплину можно без преувеличения считать его отцом славянской филологии. Разве не достойно удивления, что такой вклад состоялся на первом же веку существования первого литературного языка славянства! Вот как стремительно набирала силы молодая письменность.

Могут возразить: настоящим отцом славянской филологии надо назвать не Черноризца Храбра, а самого Кирилла Философа. Но все громадные филологические познания солунских братьев (за исключением диспута с венецианскими триязычниками) почти полностью растворены в их переводческой практике. А Храбр в каждом предложении «Ответов» просто блещет филологической оснасткой своих доводов.

Он сочиняет одновременно и трактат, и апологию. Точные, даже точнейшие для той эпохи сведения по орфографии, фонетике сопоставляемых письменностей и языков, подкреплённые сведениями из античных грамматик и комментариев к ним, чередуются под пером Храбра с восторженными оценками духовного и культурного подвига братьев. Речь этого человека местами похожа на стихотворение. Взволнованные интонации отдельных предложений вибрируют как песня. В речи Храбра, даже если он углубляется в подробности буквенного устройства азбук, нет ничего от толдычения схоластика-зануды.

Почему этот литературный памятник назван «Ответами…»? Духовный переворот, совершённый Кириллом и Мефодием на общем поле двух языковых миров, славянского и греческого, можно догадываться, породил в поколении монаха Храбра великое множество вопросов среди славян. Вот он и собрался ответить самым настойчивым из искателей истины. Да, события небывалые. Ещё живы их деды, «простая чадь», которые и слыхом не слыхали об Иисусе Христе. А сегодня в каждом храме звучит всем понятная притча Христова о сеятеле, о добром пастыре, о первых и последних на пиру, и громко разносится призыв Сына Человеческого ко всем труждающимся и обремененным… Как это вдруг заговорили для славян книги, прежде им непонятные?.. Прежде ведь не было у славян своих букв, а если были у кого, то никто почти не разбирал их смысла…

Да, соглашается Храбр:

Прежде славяне не имели букв,
но по чертам и резам читали,
или же гадали, погаными будучи.
Крестившись же,
римскими и греческими письменами
пытались писать славянскую речь без устроения…

Но не всякий славянский звук, замечает Храбр, «можно написать хорошо греческими письменами».

… И так было долгие годы,
потом же человеколюбец Бог, правя всем
и не оставляя человеческий род без разума,
но всех в разум приводя и к спасению,
помиловал род человеческий,
послал им святого Константина Философа,
нареченного Кирилом,
мужа праведного и истинного.
И сотворил он им букв тридцать восемь –
одни по образцу греческих букв,
другие же по славянской речи».

«По образцу греческих букв» сотворено было, уточняет Черноризец Храбр, двадцать четыре знака. И, перечислив их, чуть ниже вновь подчёркивает: «подобных греческим буквам». «А четырнадцать – по славянской речи». Настойчивость, с которой Храбр говорит об «образце» и следовании ему, о звуковых соответствиях и различиях двух писем, убеждает: чрезвычайно важна для него эта причинно-следственная сторона дела. Да, Кирилл Философ многое взял в свою азбуку как бы почти задаром. Но много важного и добавил впервые, самым смелым образом расширив ограниченный греческий букворяд. И Храбр перечислит все до единой буквы Кириллова изобретения, соответствующие именно славянским артикуляционным способностям. Ведь грек, добавим от себя, просто не умеет произнести или очень приблизительно произносит целый ряд звуков, широко распространённых в славянской среде. Впрочем, и славяне, как правило, не очень чисто произносят некоторые звуки греческой артикуляционной инструментовки (к примеру, то же «с», которое у грека звучит с некоторой шипинкой). Словом, каждого на свой лад одарил-ограничил Создатель всяческих.

Нет нужды сопровождать пояснениями любую строку Храбра. Его «Ответы о письменах» достойны самостоятельного прочтения, и такая возможность будет предоставлена ниже, сразу после основного текста нашего рассказа о двух славянских алфавитах.

А здесь достаточно подчеркнуть: Храбр честно и доказательно воспроизвёл логику развития славяно-греческого духовного и культурного диалога во второй половине IX века.

Сожаления достойно, что иные из защитников «глаголического первенства» (особенно тот же Ф.Гревс, доктор теологии) постарались и ясные как день доводы первого славянского филолога перевернуть с ног на голову. Он-де, по их убеждению, выступает именно как отважный сторонник… глаголического письма. Даже когда говорит о греческом алфавите как безусловном образце для Кирилла. Потому что Храбр якобы имеет в виду вовсе не сами буквы греческой графики, а лишь последовательность греческого алфавитного порядка. Но уже и в кругу учёных-глаголитов раздаётся ропот по поводу таких слишком рьяных манипуляций.

VIII

Что ж, и невооружённым глазом видно: в наши дни (так было и в IX веке) вопрос о кириллице и глаголице, как и вопрос о первенстве кириллицы или латинице в землях западных славян – не только филологический, но, поневоле, и конфессиональный, и политический. Насильственное вытеснение кириллического письма из западно-славянской среды начиналось ещё в век солунских братьев, в самый канун разделения церквей на западную и восточную – католическую и православную.

Кириллица, как мы все видим и слышим, и сегодня подвергается повсеместному силовому натиску. В нём задействованы не только «орлы» –устроители однополярного мира, но и «агнцы» – тихие миссионеры Запада на Востоке, а с ними и «голуби» – ласковые гуманитарии-слависты.

Как будто никто из этого стана не догадывается, что для нас, более тысячи лет живущих в расширяющемся пространстве кириллического письма, наша родная, от первых страниц букваря возлюбленная кириллица – такая же святыня, как стена алтаря, как чудотворная икона. Есть национальные, государственные символы, перед которыми принято вставать, – Флаг, Герб, Гимн. К ним относится у нас и Письмо.

Славянская кириллическая азбука – свидетельница того, что уже с давних веков славянство Востока пребывает в духовном родстве с Византийским миром, с богатейшим наследием греческой христианской культуры.

Иногда эта связь, в том числе, не имеющая себе аналогов в пределах Европы близость греческого и славянского языков, всё же получает тщательно выверенные подтверждения со стороны. Брюс М. Мецгер в уже цитированном труде «Ранние переводы Нового Завета» говорит: «Формальные структуры церковнославянского и греческого языков очень близки по всем основным признакам. Части речи, в общем, одни и те же: глагол (изменяется по временам и наклонениям, различаются лицо и число), имена (существительное и прилагательное, включая причастие, изменяются по числам и падежам), местоимения (личные, указательные, вопросительные, относительные; изменяются по родам, падежам и числам), числительные (склоняются), предлоги, наречия, разнообразные союзы и частицы. В синтаксисе тоже обнаруживаются параллели, и даже правила построения слов очень схожи. Эти языки настолько близки, что во многих случаях вполне естественно выглядел бы дословный перевод. В каждой рукописи есть примеры чрезмерной буквальности, но в целом создается впечатление, что переводчики в совершенстве знали оба языка и старались воспроизвести дух и значение греческого текста, как можно меньше отходя от оригинала».

«Эти языки настолько близки…» При всей своей академической бесстрастности, оценка Мецгером уникальной структурной схожести двух языковых культур дорого стоит. Во всём исследовании характеристика такого рода прозвучала единственный раз. Потому что сказать о подобной же степени близости, какую он отметил между греческим и славянским, учёный, рассмотрев другие старые языки Европы, не нашёл оснований.

IX

Но пора напоследок вернуться и к сути вопроса о двух славянских азбуках. Насколько позволяет сопоставление старейших письменных источников церковнославянского языка, кириллица и глаголица достаточно мирно, хотя вынужденно, соревновательно сосуществовали в годы миссионерской работы солунских братьев в Великой Моравии. Сосуществовали, – допустим модернистское сравнение, – как в пределах одной целевой установки соревнуются два конструкторских бюро со своими самобытными проектами. Первоначальный алфавитный замысел солунских братьев возник и реализовался ещё до их приезда в Моравскую землю. Он заявил о себе в облике перво-кириллической азбуки, составленной с обильным привлечением графики греческого алфавита и прибавкой большого ряда буквенных соответствий чисто славянским звучаниям. Глаголица по отношению к этому азбучному строю – событие внешнее. Но такое, с которым братьям пришлось считаться, находясь в Моравии. Будучи азбукой, вызывающе отличной по облику от самого авторитетного в тогдашнем христианском мире греческого письма, глаголица достаточно быстро стала терять свои позиции. Но её появление было ненапрасным. Опыт общения с её письменами позволил братьям и их ученикам усовершенствовать своё изначальное письмо, придав ему постепенно облик классической кириллицы. Филолог Черноризец Храбр не зря же заметил: «Легче ведь после доделывать, нежели первое сотворить».

А вот что, спустя многие столетия, сказал об этом детище Кирилла и Мефодия строгий, придирчивый и неподкупный писатель Лев Толстой: «Русский язык и кириллица имеют перед всеми европейскими языками и азбуками огромное преимущество и отличие… Преимущество русской азбуки состоит в том, что всякий звук в ней произносится, – и произносится, как он есть, чего нет ни в одном языке».

Сообщение **Vasilita** » 26 мар 2012, 10:25

Русский язык столь велик и прекрасен, что, несомненно, заслуживает отдельного разговора. И этот разговор со зрителями будет вести человек, не только обладающий обширнейшими знаниями в этой области, но и необыкновенно интересный, яркий собеседник, слушать которого — одно удовольствие.

Всех желающих услышать (а не только прочитать) беседы Василия Давыдовича Ирзабекова о русском языке, детский семейный образовательный телеканал "Радость моя" приглашает на Телевизионные лекции для семейного просмотра "Тайны русского слова. Русский язык как Евангелие"

Кстати, там и качество видео значительно лучше, чем на ютубовском. И сам сайт может оказаться вам много в чем полезным.

О русском языке ⇐ Книжный мир